- -
- 100%
- +
Женщины же пишут более мягко, буквы у них похожи на открытые сверху чаши или гирлянды. Кроме того, почерк у них крупнее, чем у мужчин, и обычно имеет явный наклон вправо. Кажется, что буквы у них как бы льются, они округлые и мягкие, в них нет той угловатости и жесткости, которая есть в мужском почерке.
– Впрочем, это не абсолютные обобщения, а лишь тенденции, – оговорился Загорский. – И, однако, можно с некоторой степенью вероятности отличить женский почерк от мужского. Так вот, мне кажется, что конверт надписывала женщина, что подтверждает нашу теорию. И еще одна важная деталь – женщина эта должна иметь навыки гипноза, то есть быть либо врачом, либо психиатром, либо ассистенткой циркового фокусника.
– Значит, будем искать женщину, – кивнул Ганцзалин, и они покинули чайхану.
Однако первым на их горизонте все-таки появился мужчина. Когда они добрались до квартиры штабс-ротмистра, то увидели, что в нее осторожно заглядывает из коридора весьма колоритный персонаж. Лица его не было видно, только одежда: черный берет, черный плащ, короткие штанишки, длинные чулки-трико телесного цвета.
– Готов поклясться, что это Мефистофель собственной персоной, – шепнул помощнику Загорский. – Не понимаю только, куда он девал свою шпагу. В Ташкенте буйствует антирелигиозная пропаганда, вероятно, дела отца лжи здесь не слишком хороши. Может быть, он сдал оружие в ломбард?
– Сейчас я его поймаю, – пообещал Ганцзалин.
Но Загорский остановил помощника. Неужели он в гордыне своей собирается в одиночку бороться с воплощением вселенского зла? Кто дал ему такие полномочия, ведь он даже не архангел. Нет-нет, надо быть вежливым, иначе того и гляди окажешься в одном из адских кругов прямо на жаркой шипящей сковороде.
– Друг мой, – сказал Нестор Васильевич почти нежно, – что это вы там высматриваете?
Мефистофель немедленно обернулся. Можно было бы ожидать красного, обожженного адским огнем лица, дерзкого крючковатого носа, вычурных ушей, эспаньолки на подбородке, презрительного взгляда. Но нет, ничего подобного! Лицо у князя тьмы оказалось круглым, нос был тонкий, но с широкими ноздрями. Узкие губы, темно-карие глаза, тонкие, словно выщипанные в нитку, брови дугой. Цвет лица зеленоватый. Грудь широкая, руки мощные, ноги крепкие, чуть кривоватые.
– Приветствую вас, о пришельцы, в нашей обители радости и отдохновения, – сатана снял берет и поклонился им глубоким средневековым поклоном. – Всякий достойный человек найдет здесь кров и пиалушку плова.
– Всякий, кто останется в живых, – пробурчал Ганцзалин.
– Простите? – на лице духа тьмы появилось тревожное выражение. – О чем вы говорите, не понимаю?
Нестор Васильевич представился и представил Ганцзалина. Человек в берете назвался местным художником Волковым, «для друзей – просто Александр Николаевич». Загорский в двух словах рассказал ему, какая трагедия развернулась тут вчера. Оливковая кожа художника побелела.
– Господи, – пробормотал он в ужасе, – я был на даче, только что приехал, никого еще не видел – и вот на тебе, такой кошмар!
Загорский пропустил его стенания мимо ушей и осведомился, был ли Волков знаком с Беликовым.
– Разумеется, был знаком – стал бы я заглядывать в дверь к незнакомому человеку! – возмутился тот. – Нравы тут у нас простые, пролетарские, но не до такой же степени, в конце концов. Ах, бедный Сергей Иванович, это просто черт знает что такое! Кто же его убил?
Нестор Васильевич сказал, что ответить на этот вопрос он сейчас не может, поскольку и сам не знает. Но раз так вышло, не мог бы Александр Николаевич рассказать о знакомых штабс-ротмистра. Волков закивал: разумеется, разумеется, он расскажет, вот только вряд ли это чем-то поможет – среди знакомых Беликова, насколько ему известно, убийц не имелось.
Разговаривая, они вышли во двор, который как-то очень быстро стал заполняться народом. В доме, судя по всему, в основном жили русские. Мужчин среди жителей почти не было видно, похоже, все находились на службе. Зато женщин и детей было с избытком. Судя по всему, кроме Волкова все остальные уже были осведомлены о вчерашнем несчастье и оттого смотрели на пришельцев настороженно и со страхом. Среди детей Ганцзалин заметил вдруг маленькую узбечку, которую напугал вчера. Он подмигнул ей, та пискнула и спряталась за широкие материнские штаны. Потом, видимо, вспомнив, что она пионерка, нашла в себе силы все-таки выглянуть и посмотреть на китайца взглядом робким и в то же время сердитым.
Обсуждать интимные тайны покойного среди такой толпы показалось Нестору Васильевичу как-то не с руки, и он пригласил Волкова в квартиру Беликова. За неимением стульев – куда, кстати, делись стулья, на чем-то штабс-ротмистр должен же был сидеть хотя бы за обедом? – так вот, за неимением стульев Загорский и Волков сели на кровать, Ганцзалин же устроился на сундуке.
– Вы какой художник, – спросил Нестор Васильевич, – какого направления?
– Сложно так сразу определить, – задумался ташкентский Мефистофель. – Кубофутурист, я думаю, с легкими натуралистическими вкраплениями.
Загорский чуть заметно улыбнулся: любопытно было бы посмотреть. А он что – искусствовед? – заинтересовался Волков. Нет, он не искусствовед, он сыщик, но изобразительное искусство любит. Такой оригинальный человек, как Волков, наверняка должен быть весьма интересным художником.
– Ах ты, Боже мой, кто только у нас кому и чего не должен, – вздохнул собеседник. – Конечно, покажу вам свои картины. А сейчас давайте к делу, вы ведь допросить меня хотели?
Ну, не то чтобы допросить – допрашивает ГПУ[7]. Скорее уж расспросить, если он не возражает.
– С чего начнем? – деловито поинтересовался Волков, подтягивая на коленках сморщившееся трико.
Начать, по мнению Загорского, следовало с женщин. Была ли у Беликова пассия – вот вопрос. То есть понятно, что была, человек он хоть и немолодой, но яркий, женщинам всегда нравился. Речь о том, кто у него ходил в любовницах в последнее время.
– Думаете, нашего Сергея Ивановича убила его же собственная возлюбленная? – спросил Волков понимающе.
Ничего он не думает, просто эта самая возлюбленная наверняка была посвящена в тайны покойного, и если кто и знает что-то об убийцах, так это, скорее всего, она и есть. Волков задумчиво посмотрел куда-то вверх.
– Дамы, дамы, – сказал он, – ох уж эти дамы!
Неожиданно, не меняя задумчивого выражения лица, он тихонько запел:
– La donna è mobile…Qual piuma al vento…Muta d’accento –e di pensiero…[8]Загорский терпеливо ждал. Так же внезапно художник перестал петь и без улыбки поглядел на Нестора Васильевича.
– Была, – сказал, – была одна дама. Видел я ее пару раз, но нас не представили. А я и не хотел, знаете, зачем лезть в чужие дела?
– Что за дама? – спросил Загорский. – Молодая или не очень, русская или из местных?
Дама не так, чтобы очень юная, отвечал Волков, а, впрочем, скорее молодая, чем старая – за тридцать, но тридцати пяти еще нет. Русской он ее бы не назвал, но на узбечку не очень похожа. Скорее, туркменка. Довольно высокая, то есть по тутошним меркам страшила, здесь любят маленьких. Совершенно по пословице: мал золотник, да дорог. У него самого, понимаете ли, жена высокая, так туземцы над ним смеются – кого за себя взял, неужели поменьше найти не мог?
– Не знаете, где работает эта таинственная гостья? – спросил Загорский.
Где работает? Тут Волков ничего сказать не мог, не интересовался. Смог бы он ее узнать? Ну, разумеется. А зачем, простите, ему ее узнавать? Он ведь может просто нарисовать ее портрет.
– Боже мой, – сказал Нестор Васильевич и хлопнул себя по лбу. – Ведь вы художник, а я даже и не подумал. Конечно, портрет, это все упрощает. Сколько вам нужно, чтобы нарисовать нашу барышню?
Волков заявил, что за час вполне управится. Нестор Васильевич был очень доволен. Имея изображение любовницы штабс-капитана, они уже не будут двигаться вслепую. В конце концов, можно отдать его Зинкину, чтобы женщину искали уполномоченные.
Волков отправился работать, а Загорский и Ганцзалин пошли пообедать. Художник рекомендовал им очень приличную столовую неподалеку. Он съели плов, выпили чаю и вернулись домой. Там во дворе уже сидел Волков в своем неизменном берете. Вот, сказал он чрезвычайно довольный и повернул к ним холст. На холсте в загадочном беспорядке расположились разноцветные квадраты, треугольники, круги и ромбы.
– Это что? – оторопело спросил Ганцзалин.
– Это портрет, – отвечал Волков. – Я назову его «Портрет незнакомки на фоне убийства».
Несколько секунд он горделиво смотрел на вытянувшиеся физиономии Загорского и его помощника, потом понемногу стал меняться в лице и наконец спросил тревожно.
– Вам что же, не нравится, как я пишу? Картина недостаточно хороша?
Ганцзалин только зубами скрипнул. Более выдержанный Нестор Васильевич отвечал в том смысле, что картина прекрасна, однако найти по ней человека представляется совершенно невозможным.
– Вы полагаете? – смутился Волков. – Боже мой, но что же делать тогда? Я надеялся, что мой портрет «Неизвестная на фоне убийства» войдет в сокровищницу русского изобразительного искусства, а тут явились два сыщика и подвергают мое творчество необоснованной критике. А знаете ли, что меня хвалил сам Бурлюк? Да что Бурлюк, меня оба Бурлюка хвалили! Все три Бурлюка[9] меня хвалили и говорили, что в портретном ремесле нет мне равных со времен Леонардо да Винчи…
Нестор Васильевич поглядел на художника внимательно и заметил, что уголок рта у того как-то странно подергивается. Что такое, неужели приступ? Этого только не хватало – спасать полузнакомого человека, бьющегося в падучей. Но тут он взглянул в глаза Волкову и заметил там пляшущих чертенят.
– Вы разыграли нас? – спросил Загорский с облегчением.
Волков кивнул, улыбаясь.
– И у вас есть традиционный портрет этой дамы?
Художник молча протянул Загорскому альбомный листок, где карандашом была чрезвычайно натуралистично изображена восточная женщина лет тридцати – тридцати двух. Загорский некоторое время внимательно ее разглядывал.
– Любопытно, – сказал он наконец. – А вы рисовали как есть, ничего не меняли?
– Точность почти фотографическая, – отвечал Волков, – а в чем дело?
Нестор Васильевич заметил, что такая отчетливая прорисовка черт лица обычно бывает у человека, который занимается тяжелым физическим трудом или особенным образом тренируется. Волков с любопытством посмотрел на Загорского и сказал, что черты лица у Загорского тоже очень ясно выражены: они словно вырезаны в граните.
– Об этом я и говорю, – кивнул Загорский. – Едва ли наша барышня ворочает камни в каменоломне, значит, дело в тренировках. Хотел бы я знать, что она такое тренирует.
– Жесткий цигун[10]? – предположил Ганцзалин.
– Не исключено, – пробормотал Загорский, продолжая изучать рисунок. – Ладно, посмотрим, что это за леди Макбет такая.
– Да, – засмеялся Волков, – именно леди Макбет, совершенно точно вы определили ее суть. Ах, дамы, дамы, наше благословение и наше проклятие…
Художник снова начал мурлыкать арию герцога Мантуанского. Терпеливо дослушав последний аккорд, Загорский решил взять дело в свои руки.
– Дорогой Александр Николаевич, – сказал он, – вы нам чрезвычайно помогли. С вашего позволения, нам нужно кое-куда сходить по делам.
– Понимаю-понимаю, – воскликнул Волков. – Версии, вам нужно проверить версии! У вас наверняка уже есть подозреваемые. Что ж, не смею вас задерживать, а лучше вы задержите преступников!
Рассмеявшись своему нехитрому каламбуру, художник встал с кровати и церемонно поклонился – сначала Загорскому, потом Ганцзалину. Если вдруг он им понадобится, он их найдет. Точнее, наоборот, если они ему понадобятся, они его найдут… Одним словом, они поняли друг друга.
И Волков неожиданно легко выпорхнул из комнаты. Хозяин и помощник переглянулись.
– На главпочтамт, – скомандовал Загорский. – Если она там, мы ее сразу узнаем.
На конверте, который был у Нестора Васильевича, стоял штамп почтового отделения, откуда было отправлено письмо Беликова, так что гадать, куда именно идти, им не пришлось. Главпочтамт располагался на углу Крылова и Пушкинской, рядом с консерваторией. Редкие тополя на этой стороне улицы не защищали от прямых лучей солнца, и тротуар раскалялся так, что, казалось, можно на нем яичницу жарить.
– Яичницу жарить мы пока не будем, – решил Загорский, – а вот телеграмму, пожалуй, пошлем.
В здание он вошел один, оставив Ганцзалина печься на солнце. Окинул быстрым взглядом помещение с работниками и редкими посетителями и увидел сидящую за стойкой высокую женщину со строгим лицом.
Очередь Нестора Васильевича подошла через десять минут. Очаровательно улыбаясь, он навис над строгой барышней, протянул ей бланк, на котором значилось: «Туркестан, Ташкент, Главпочтамт». Текст телеграммы гласил: «В раю ужасно скучно. Облака жесткие, арфа, на которой приходится играть, расстроена и фальшивит. Апостол Петр на побывку не отпускает. Жалею о случившемся. Ваш Беликов».
Прочитав телеграмму, почтовая барышня подняла глаза на Загорского. В глазах этих плескалась тьма…
Спустя несколько секунд праздные зеваки, сидевшие на корточках возле здания консерватории, увидели, как дверь главпочтамта распахнулась, оттуда стрелой выскочила высокая женщина в платье и шароварах и сломя голову бросилась прочь. Следом за ней метнулся невесть откуда взявшийся китаец, в несколько прыжков догнал беглянку. Та заметалась между деревьями, но ловкий китаец не давал ей удрать и наконец окончательно прижал к тополю. Та развернулась и сверкнула на него обжигающим черным из глаз.
– Убью! – прошипела она…
Ганцзалин только ухмыльнулся и железной рукой вывернул ей запястье.
Когда Нестор Васильевич вышел из здания почты, глазам его представилось фантастическое зрелище. На другой стороне улицы, недалеко от консерватории, на горячих кирпичах тротуара лежал Ганцзалин. Верхом на нем сидела почтовая барышня. Коленом она упиралась китайцу в кадык, а правой рукой, видимо, пыталась выдавить ему глаз. Ганцзалин перехватил ее руку и сопротивлялся изо всех сил, но было видно, что надолго его не хватит.
Расстояние между почтой и сражающимися Загорский преодолел за несколько секунд. В прыжке он сбил женщину на землю и покатился вместе с ней по тротуару, стараясь, впрочем, не ранить и не травмировать слишком тяжело. Хорошее воспитание, однако, сыграло с ним злую шутку. Пока они катились, женщина так ткнула Загорского в живот твердым кулачком, что у него перед глазами поплыли звезды. Превозмогая боль, он попытался выкрутить ей руку. Однако та проявила необыкновенную ловкость и, вывернувшись, как змея, осыпала Загорского градом молниеносных ударов. Один из них достиг-таки его горла. По счастью, он пришелся вскользь, однако Нестор Васильевич закашлялся и вынужден был выпустить противницу.
Та воспользовалась моментом и ринулась прочь. Нестор Васильевич, продолжая кашлять, проводил ее оторопелым взглядом. Потом вернулся к Ганцзалину, который с трудом поднялся и сидел теперь прямо на тротуаре, ошалело глядя перед собой.
– Ты стареешь, дружище, – сказал Нестор Васильевич, – с тобой справилась женщина.
– На себя посмотрите, – огрызнулся Ганцзалин.
Загорский помог ему подняться. Под глазом у помощника наливался огромный синяк.
– Ты цел? – спросил Нестор Васильевич с некоторой тревогой.
– Там видно будет, – проворчал Ганцзалин.
Несколько секунд они мрачно смотрели друг на друга.
– Похоже, этот противник нам не по зубам, – наконец сказал Нестор Васильевич. – Надо бы обзавестись оружием.
Глава четвертая. Жизнь и смерть красноармейца
«Дорогая моя и разлюбезная мамаша Капитолина Александровна!
Так что пишет вам с оказией сын ваш, красноармеец Пухов, стоя в ночи на станции Туркестан в далекой от родного нашего села Кри́вичи жаркой туркестанской сторонке. Страна эта, дорогая моя мамаша, не похожа на то, что вы видели в предыдущую свою жизнь, и не дай вам, конечно, Бог такого увидеть и в будущем. Здесь кругом целыми днями жаркое лето, солнце печет до мозгов, а воды в пейзаже почти никакой, только из железного бака, да и то по приказанию командира, товарища Веретенникова. Цветет эта вода безбожно, и хотя ее всегда надо кипятить, но все равно очень я опасаюсь происхождения от нее чумы, холеры или других, неизвестных науке заболеваний.
По всему периметру обступают наш паровоз степи и пустыни, шипят змеи и как бешеные скачут козлы, называемые для красоты речи сайгаками. Обычные козлы тут тоже имеются, но в гораздо меньшем количестве, а все больше овцы и зачем-то верблюды. Верблюд, разлюбезная мамаша, это такой лошадиный ублюдок, по виду как будто собрались со всей деревни мужики и мутузили его весь вечер, а потом отпустили душу на покаяние. Описать его человеческим языком нельзя, а другим, извините, не решаюсь. На спине у него две кочки, и если влезть между ними, он так сдавит, что хоть караул кричи. Кроме того, далеко и метко плюется, часто попадая в морду лица. Меня это несчастье не коснулось, поскольку сызмальства вашими заботами рос юрким и смышленым, а некоторые другие красноармейцы, не такие грамотные, исплеваны были до насквозь. Зачем в хозяйстве такая скотина, никак не пойму – разве что для борьбы с мировой контрреволюцией, и то вряд ли. Ходят, однако, слухи, что с него стригут теплую шерсть, полезную от ревматизмов, молоко пьют, а жареное мясо пускают в прожор. Что ж, очень может быть. Места тут насквозь татарские, а они, известно, едят все, даже коней с верблюдами, а вина при этом никакого нет или, может быть, от трудового народа прячут.
Как меня забросило в такую даль, об этом, мамаша, отдельный и обстоятельный разговор. Скажу только, что благодаря своей грамотности попал я в охранную команду, а везем мы ценную книгу, по которой все на свете татары молятся своему татарскому Богу. Раньше книга эта лежала в городе Уфе, теперь, значит, пришло ей время сдвинуться к югу, в город Ташкент, а нам – вместе с ней. Не знаю, зачем ее охранять и кому такое добро кроме татар надобно, но сказано охранять – будем охранять хоть до наступления мировой революции (по-вашему, мамаша, это все равно как второе Пришествие).
Вообще страна тут исключительно татарская, хотя и православные попадаются. Комиссары, как и положено, все больше из жидков, но наш товарищ Веретенников – такой русский человек, что хоть кол на нем теши и гвозди из него делай. Очень это положительный и свойский командир, хотя и строгий. Совсем не забалуешь у него – как начнет орать, волосы дыбом. Слава, думаешь, тебе, Господи, что сейчас не военный коммунизм и к стенке просто так за здорово живешь любого-всякого уже не прислоняют, а только особо отличившихся. Пиф, как говорится, паф и ой-ей-ей – вот тебе и весь разговор. Ну, да нам с такими не по дороге, поскольку нам революция – мать родна.
Племена тут живут тоже татарские, но между собой по названиям различаются: есть киргизы, есть кайсаки, узбеки есть и прочие разные тюркмены. Все почти ходят в халатах и малахаях, а бабы не только в платьях, но в штанах под ними. Некоторые бабы также закрывают накидкой волосы, это называется чадра, а другие – и все лицо вместе с телом до колен, это есть паранджа. Из-за этого никак нельзя понять, красивая перед тобой или так, оторви и брось. И даже, говорят, при свадьбе женихи сами не знают, кого им сосватали. И только уже обженившись, понимают, какой выпал на их долю удивительный крокодил. По этой грустной причине многие здешние мужчины имеют по две, три и более жен, так как пытаются всякий раз угадать красивую, но никак не могут.
Что же касаемо нашего задания, то оно довольно-таки секретное, чтобы не прознали враги мировой революции. Вам же я об этом пишу, как вы есть моя мамаша и от вас у меня секретов никаких нет и быть не может, поскольку вы через меня тоже стали не обычная крестьянка, а сроднились, если можно так сказать, с мировым пролетариатом.
Еда здесь также хорошая, нажористая. Больше всего любят плов, разные баурсáки и лагмáн. Это вроде нашей лапши, но сытная, с мясом. Мяса тут едят много, и чего бы его не есть, если оно ходит вокруг на четырех ножках, мекает и само просит, чтобы его съели. От здешнего киргиза слышал я такую присказку. Среди всех, кто ест мясо, киргизы в мире на втором месте. А кто на первом? Волки. Мне это совсем не смешно кажется, но сами киргизы радуются, как дети, как будто кто больше мяса съест, тот и в рай попадет без пропуска.
Саму книгу, которую везем, нам не показывают, ее в особом ящике хранят. Сопровождают нас несколько ученых татар, среди которых главный Ризá[11] и один еврей, фамилия Шмит[12]. Этот еврей, видя мою грамотность, объяснил, что книге этой уже тысяча с лишком лет, поездила она по всему миру, а теперь на родину возвращается. Написал ее Магометов зять, Хали́ Осмáн[13]. Потом злые люди этого Хали убили, а кровь его попала на страницы книги, и оттого книга эта у татарских племен считается первой и главной среди всех книг. Зачем такую книгу отымать у наших татар в Уфе и отдавать другим татарам, ташкентским, этого я понять не могу. Еврей Шмит на это говорит, что традиция и уважение, и что раньше много веков книга эта лежала как раз-таки у ташкентцев в городе Сморкáнд[14]. В Сморканде этом есть могила местного святого, который при жизни ее у себя хранил и после смерти пожелал, чтобы она его не покидала…»
– Пухов, – позвал Веретенников. – Слышь меня, Пухов?!
Пухов оторвался от письма, поднял голову.
– Что-то подозрительно тихо вокруг. Сходи обойди вагон, глянь, все ли в порядке. Фонарь возьми, а то темно на улице – хоть глаз выколи.
Пухов кивнул, сказал «слушаюсь», взял со стола английский фонарь, встал, одернул гимнастерку, прошел к выходу. Выпрыгнул из вагона в черную, теплую как летняя вода, темноту. У них в средней полосе если на улице темно – то, значит, холодно и уж по меньшей мере прохладно. А здесь воздух и ночью такой теплый, что кожа его не чувствует. Дневной жары нет уже, но тепло, тепло, и весь ты растворяешься в этой теплоте.
Пухов услышал шорох за вагоном – как будто какое крупное животное пробежало: то ли волк, то ли козел. Положил ладонь на кобуру, расстегнул, ощутил под рукой прохладу нагана. Им кроме винтовок в этот раз выдали и наганы. Винтовка хороша на открытых пространствах, во время боя, а когда помещение небольшое, действовать наганом сподручнее. Выхватил, пах-пах! – кончено дело.
Хотел обойти вагон, но передумал. Нырнул прямо под него, между колесами, но сразу на другой стороне вылезать не стал, затих на минуточку. Ждал. Если есть кто, рано или поздно себя объявит.
И точно. Не так увидел красноармеец Пухов, как почувствовал – с той стороны вагона пробежала неслышная тень. А вот мы тебя сейчас…
Ловко выскочил из-под вагона, наставил наган в спину темной тени, скомандовал негромко:
– Стоять! Руки!
Тень застыла.
– Руки! – повторил Пухов. Злоумышленникам такой окрик обычно сильно не нравится, это значит, что он, красноармеец Пухов, в любой миг готов открыть стрельбу по врагам мировой революции.
Тень подняла руки вверх. Но как-то неуверенно подняла, боязливо.
– Повернись, – велел Пухов.
Тень медленно повернулась. Луна светила слишком слабо, чтобы разглядеть лицо, но что-то в очертаниях тени показалось ему подозрительным. Какая-то неправильная была эта тень, ни на кого не похожая.
Пухов включил фонарь, свет ударил в зажмурившуюся физиономию. Пухов ахнул.
– Баба, – сказал он удивленно, и тут же поправился: – Девка!
Чадра покрывала голову девушки, но не закрывала ее лица. Лицо это было нежным, юным и уж точно не мужским.
– Ты что тут делаешь? – Пухов фонарь чуть притушил, сам подошел поближе. – Что рыскаешь возле особого объекта? Тут девкам нельзя, слышишь меня или нет?
Она смотрела на него, изогнув длинную шею и слегка прикрыв лицо ладонью, сквозь растопыренные пальцы видны были черные, как ночь, глаза. Пухов почему-то подумал, что трудно человеку без женщины, и что даже тут, в Туркестане, среди явных татар, попадаются очень милые собой девушки. И, может, хорошо, что они тут только ненадолго остановились, а скоро уже будут в Ташкенте, отдадут бусурманскую книгу и с Богом поедут обратно в Оренбург, где все понятно и кроме всем известных татар и башкир полно также русских баб и девок, женись на любой – не хочу.
– Ты чего тут? – повторил он, делая еще шаг вперед. – Заблудилась, что ли? Как звать?
– Нурудди́н, – отвечала та, и свет отразился от белых зубов. Воображение мгновенно дорисовало губы – красные, зовущие, желанные.
– А меня Пухов, – хриплым голосом сказал красноармеец, шагая еще немного вперед и оказываясь к ней совсем близко. – Василий, стало быть, Тимофеевич. Ты вообще как – замужем или свободная? Муж у тебя есть?
Она молчала и смотрела все так же – лукаво и зовуще. Глаза ее, привыкшие к свету, уже не щурились и казались огромными, нечеловеческими. В таких глазах хотелось утонуть, а еще губ ее хотелось – красных, жарких, и всего тела – гибкого, стройного.