- -
- 100%
- +
Похороны Йенса я посетила главным образом для того, чтобы продемонстрировать всем собравшимся абсолютное отсутствие раскаяния. Я больше не подвергала сомнениям последние откровения Йенса, и смерть его физического тела означала лишь долгожданную свободу разума. На кладбище Ор-Эркеншвика хоронили некоего Йенса Беккера, того, кто мог бы вырасти совсем другим человеком и прожить совсем другую жизнь, если бы в раннем детстве случайно не оказался носителем чужого сознания, поэтому выставленный в капелле гроб не вызвал у меня горьких слез. Этот Йенс фактически умер сорок пять лет назад, и оплакивать его было уже достаточно поздно. А тот Йенс, рядом с которым мне было комфортно даже просто молчать, с которым мы до последнего дня толком и не разговаривали, хотя и виделись чуть ли каждый день, надеюсь, он получил то, о чем мечтал – возможность вернуться в свое измерение, где ему больше не придется ломать себя ради маскировки под местного жителя. Вот почему мои глаза были сухими, осанка прямой, а мысли светлыми.
На церемонии прощания, куда меня никто не звал, но откуда никто и не выгнал, я впервые увидела родственников Йенса, вопреки моим предположениям, явно не поскупившихся на организацию погребения. Будучи приблизительно в курсе, в какую сумму обходятся в Германии похоронные расходы, я была уверена, что с учетом натянутых взаимоотношений в семействе Беккер, Йенса проводят в мир иной по самому дешевому разряду, а в самом худшем случае и вовсе решат сэкономить и прибегнут к услугам похоронных дискаунтеров, за довольно небольшую плату вывозящих тела в Чехию для анонимного захоронения в братской могиле. Однако, господа Беккеры меня бесконечно удивили, и мне оставалось лишь строить догадки, что заставило семью столь ощутимо потратиться на церемонию. Насколько мне было известно, наследовать за Йенсом кроме долгов, в принципе, было нечего, а особой любовью родственников он не пользовался. Да, безутешной скорби на лицах я не заметила, но среди немцев это и не было особо принято, зато пастор прочел длинную, пафосную и далеко не бесплатную речь, представившую покойного замечательным человеком, в капелле звучала традиционная органная музыка, а гроб был усыпан алыми розами – одним словом, не знай я всей подоплеки и глядя на церемонию со стороны, мне было и в голове ни взбрело, что хоронят «паршивую овцу», на протяжении многих лет отравлявшую существование множеству хороших людей.
Мамашу Беккер я представляла себе именно такой – крепкой, властной старухой с надменно поджатыми губами и блеклыми, рыбьими глазами. Всё в ее поведении выдавало главу большой семьи, обладающую непререкаемым авторитетом и до сих пор держащую в ежовых рукавицах сразу несколько поколений. Братья и сестры заметно походили на Йенса, но это сходство не вызвало у меня равным счетом никакого отклика. Теперь я понимала, что интуитивно абстрагировалась от внешнего образа с первой встречи с Йенсом и за два года привыкла смотреть свозь нелицеприятную телесную оболочку. Пришедшие на кладбище люди были изначально чужими Йенсу, и потому все остались чужими и для меня самой. А вот мое появление на похоронах предсказуемо внесло в печальный настрой собравшихся определенное оживление.
Конечно, Беккеры были обо мне многократно наслышаны и без труда узнали в стоящей особняком персоне «знаменитую» Беату Штайнбах. Впрочем, никто из них ко мне так и не подошел, и розу на гроб я бросила последней. Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы публично рыдать и в отчаянии бросаться в открытую могилу, я находилась здесь только с одной целью –избавить Беккеров от сомнений в искренности моих чувств к Йенсу, показать им, что я – не просто вымысел, не просто порождение слухов, а реальный человек. Удостоверившись, что меня не увидел разве что слепой, я молча развернулась и направилась к воротам. За спиной у меня доносились невнятные перешептывания, мамаша Беккер что-то громко высказывала своим сыновьям, а те подобострастно поддакивали ей в ответ. Я твердо знала, что никогда не приду на кладбище снова – где бы сейчас не был Йенс, он явно не в этом месте, и лишь те, кто отродясь не ведал и малой толики правды, могут верить, что бренное тело случайного носителя что-то для меня значит.
С Леони, сестрой Мии и второй дочерью Ханны, я столкнулась буквально на выходе. Высокая, нескладная, с таким же лошадиным, как у матери лицом, она несла в руках аккуратно перевязанный траурной ленточкой букетик.
–Привет, – вероятно, движимая исключительно нормами вежливости, хмуро поздоровалась Леони, – все уже закончилось, да?
–Ты о чем? – переспросила я, почему-то решив, что цветы предназначаются Ханне, и лишь затем сообразила, что Леони имела в виду похороны Йенса.
–Могилу уже засыпали? – нервно уточнила Леони и устало вздохнула, – столько всего произошло… Сначала маму убили, потом Йенс умер, а вчера Миа родила дочку. Я отсюда прямо в роддом еду, вот, хочу положить Йенсу цветы…
–Благое дело, – дежурно одобрила я, – у Мии все в порядке?
–Неделю не доходила из-за всех этих событий, но врач говорит, ничего страшного, девочка родилась здоровая, хоть и недоношенная, – Леони внезапно вспомнила, что моя беременность закончилась гораздо драматичнее, и смущенно добавила, – извини, тебе, наверное, тяжело это слышать. Мне правда жаль, что так вышло. О тебе всякое болтают, но я так скажу – врагу не пожелаешь потерять ребенка, и пережить смерть его отца. Одним словом, держись! Похороны хоть приличные были? Мне мама рассказывала, что эти Беккеры жадные до ужаса, особенно старуха…
– Ханна ошибалась, Беккеры потратили большие деньги, – отрицательно помотала головой я, – сама увидишь, и место, и надгробие, всё очень дорого и красиво.
–Надо же, – недоверчиво хмыкнула Леони, – не похоже на них. Слушай, тебе, конечно, сейчас не до того, но, может у Йенса все-таки какие-то деньги были? Не зря же Беккеры так засуетились, мама этот народ хорошо знала и всегда говорила, что они за копейку удавятся. А тут на похороны такую сумму выкинули!
–Леони, мне какая разница, были у него деньги или не были? – шумно выдохнула я, – я-то тут причем?
–Как причем? – возмутилась Леони, унаследовавшая от Ханны удивительный прагматизм мышления, – что греха таить, в Ор-Эркеншвике уже и так каждая собака знает, что ты два года Йенса обихаживала, продукты ему таскала, вещи там всякие, лекарства… Если у Йенса были деньги, ты уж точно имеешь право на долю. Надо только адвоката нанять, он подскажет, куда заявление подать…
– Леони, не надо ерунду говорить, пожалуйста, – резко потребовала я, – во-первых, я не собираюсь ни на что претендовать, а во-вторых, если бы у Йенса были деньги, он не жил бы в Хорнебурге и не влезал в долги.
–Ой, Беата, всякое бывает, – отмахнулась Леони, сочтя мои доводы крайне неубедительными, – ты лучше всех должна понимать, что Йенс всегда был не без странностей. Вдруг он на маму злился и не хотел, чтобы она про деньги узнала, а ему самому, видимо, нравилось так жить, пить да баб… Ой, прости, Беата… Что-то меня занесло. Я пойду, ладно, мне еще к сестре надо. Ну а ты бы все равно поузнавала, что да как, поверь, Беккеры просто так раскошеливаться не станут!
–Передай мои поздравления Мие и Лукасу. Пока, Леони, – я с нескрываемым облегчением простилась с дочерью Ханны и торопливо покинула кладбище, дабы ненароком не повстречать кого-нибудь еще.
По дороге в Хорнебург я прокручивала в голове диалог с Леони, и никак не могла отделаться от ощущения, что весь мир не то стремительно сходит с ума, не то неумолимо катится в тартарары. Казалось, для людей больше не осталось ничего святого: родственники брали на себя похоронные расходы только если рассчитывали на наследство, а смерть, как правило, воспринималась лишь в качестве основания для дележки имущества покойного. Об этом говорилось спокойно и открыто, а мне напропалую давались советы, как извлечь материальную выгоду из кончины Йенса. Я еще могла понять, когда Хайнц Майстер старательно наставлял меня по поводу развода с Эбертом, но, когда мне прямым текстом рекомендуют предъявить финансовые претензии к Беккерам, это уже, что называется, за гранью. Да пропади они все пропадом, Эберт, Беккеры, Леманны и иже с ними! Свои деньги я заработаю сама, дайте только срок выбраться из этого болота.
Тем вечером я впервые за много лет основательно напилась. Купила себе бутылку коньяка и в одиночку опустошила ее до последней капли. Я вспоминала свои поездки к Йенсу и дико хохотала над злой иронией судьбы, вдруг почувствовав себя в его шкуре, затем с горьким надрывом рыдала от невозможности повернуть время вспять и вместо того, чтобы молчать два года напролет, изначально открыться друг-другу, а уже под утро тихо скулила от бессилия. Но с рассветом наступил новый день, слезы высохли, а сердце очерствело. С тех пор я не притрагивалась к спиртному и ни разу не плакала.
Я бы предпочла не задерживаться в Германии, но даже при самом оптимистичном варианте, официально оформленный развод светил мне лишь в следующем месяце, и я благодарила небеса за то, что жить в Хорнебурге мне довелось весной, когда температура воздуха уже достаточно поднялась. В разгар зимы я бы тут точно не выдержала даже несмотря на калорифер Хайнца Майстера и бесспорное намерение стоически претерпевать выпавшие на мою долю лишения. Но с приходом весны Хорнебург кардинально преобразился, и мне даже начали нравиться зеленые луга, запах свежей травы и холодные утренние росы. Если тогда, на кладбище, я ничего толком не почувствовала, то здесь, несомненно, царила особая атмосфера. Здесь я не ощущала ни страха перед неопределенным будущим, ни боли от бездарно потраченного прошлого, и когда адвокат Эберта привез мне решение суда, я даже испытала некоторое сожаление от необходимости навсегда оставить это место.
Наверное, судья оказался мужчиной и глубоко проникся ситуацией Эберта, потому что развели нас в невероятно короткий срок. В принципе, логично: как-то негуманно обрекать обманутого рогоносца-мужа целый год выносить предательницу-жену, нагулявшую на стороне ребенка. В общем, я собрала свои нехитрые пожитки, сообщила представителю бывшего мужа, что отныне все вопросы со мной надлежит обсуждать дистанционно, и улетела на родину. Я искренне рассчитывала, что мне не придется возвращаться в Ор-Эркеншвик и мне удастся на расстоянии урегулировать все моменты с гражданством.
Дома меня ждала комната в родительской квартире и полное отсутствие четких перспектив. Я надеялась восстановиться в университете, получить высшее образование, устроиться внештатным корреспондентом в какую-нибудь скромную газетенку и мелкими шажками продвигаться вверх по карьерной лестнице. Касательно личной жизни у меня не было никаких планов вообще, и я изрядно сомневалось, что после брака с Эбертом они у меня когда-либо возникнут.
ГЛАВА XV
Со дня моего возращения на родину минуло полноценных четыре года, и невзирая на то, что за это время мне, безусловно, удалось в корне изменить свою жизнь и наконец-то почувствовать себя хозяйкой собственной судьбы, я достаточно быстро осознала, какая громаднейшая пропасть пролегает между социальным статусом женщины в Европе и ее объективным положением в отечественных реалиях. Я покинула родную страну в чрезвычайно юном возрасте, когда розовые очки еще не спали с моих глаз, и святая уверенность в том, что мир прекрасен и удивителен, абсолютно не способствовала философскому осмыслению окружающей действительности. Красивый, остроумный, обеспеченный иностранец казался мне живым воплощением сокровенных девичьих мечтаний, а свой отъезд в Германию я воспринимала не иначе, как закономерный финал волшебной сказки, в которой скромная Золушка вдруг вышла замуж за принца и поселилась в его роскошном дворце. Насколько жуткой былью обернулась в итоге вышеописанная история, мне сейчас не хотелось даже вспоминать, но что ни говори, в чудеса я отныне не верила, и на протяжении последних лет старательно вырабатывала в своем характере граничащую с откровенным цинизмом практичность. Получалось у меня, во-первых, не очень, а во-вторых, не сразу, а в определенный момент я вовсе была вынуждена констатировать, что некоторые компоненты пресловутого «дыма отечества» не только не отличаются сладостью, но и натуральным образом ядовиты. В результате дошло даже до того, что дома я ощущала себя в большей мере иностранкой, чем в Германии, и обратная адаптация отняла у меня массу нервных клеток. Именно после «репатриации» я запоздало поняла, что европейские суфражистки и феминистки боролись вовсе не за возможность носить брюки и не брить ноги: в этой войне с гендерными стереотипами женщины отстояли право быть самой собой без оглядки на общественное мнение. К моему вящему сожалению, на родине у меня по-прежнему процветали оголтелый мужской шовинизм и вопиющий сексизм, неуклюже замаскированные под возрождение культурных ценностей и православных традиций.
Раньше у меня не было повода размышлять над этой проблемой, да и вообще признавать ее существование как таковой, однако, теперь мне стало ясно, почему Эберт наряду с немалым количеством соотечественников намеренно брали в жены девушек из стран бывшего соцлагеря. Беспрекословное подчинение, хозяйственность и крайне положительное отношение к жизни на содержании у мужа, открыто культивируемое в качестве основного показателя женского успеха – всего этого Эберт ждал от меня, и сейчас я отлично понимала всю глубину постигшего его разочарования. Я оказалась слеплена из другого теста и не оправдала возложенных на меня надежд. Думаю, мой экс-супруг до сих пор задавался вопросом, почему же он так фатально ошибся с выбором второй половины, каких факторов опрометчиво не учел и чего вовремя не заметил. Если бы об этом спросили меня саму, я бы наверняка точно также затруднилась с однозначным ответом: с точки зрения Эберта, да и всего Ор-Эркеншвика, я банально оказалась подлой и безнравственной скотиной, всадившей нож в спину всесторонне облагодетельствовавшему меня мужу, с позиции мамы – незрелой дурочкой, поддавшейся случайному искушению и в эмоциональном порыве загубившей свой брак, а по моему собственному мнению, мне просто не стоило так рано выходить замуж только потому, что «второй раз так не повезет», «это невероятная удача», и «наша дочь будет жить в Европе на зависть друзьям и родственникам».
И всё, как бы там ни было, предлагая мне руку и сердце, Эберт рассуждал в правильном ключе – возможно, его ввели в заблуждение моя природная скромность и обманчивая кротость, и он остановил взгляд не на той кандидатуре, но двигался он в исключительно верном направлении. Наши женщины в подавляющем большинстве полностью соответствовали сформировавшемуся за рубежом образу – желание обрести «каменную стену», доминировало в них над личными амбициями, а тех, кто выпадал из привычной картины, неизбежно подвергали остракизму и обвешивали бесчисленными ярлыками. В нашей стране исторически было принято обвинять западную цивилизацию в насаждении порочных практик, и, если от классических постулатов «Домостроя» мы вроде бы немного отошли, в остальном все осталось по-прежнему. Женщина у нас считалась человеком только, так сказать, в комплекте с мужчиной, а в случае отсутствия мужа и детей она, несмотря на всю свою очевидную самодостаточность, автоматически превращалась либо в проститутку, либо в лесбиянку, либо в презренную неудачницу, катастрофически невостребованную на рынке потенциальных невест. Такую «недоженщину» постоянно осаждали сонмы доброжелателей, предпринимающие регулярные попытки с кем-нибудь познакомить «бедняжку», и если от коллег и знакомых обычно удавалось отбиться, то сдержать бешеный напор остро жаждущих устроить твою личную жизнь родственников можно было только радикальным способом – разорвав отношения или в лучшем случае минимально сократить общение. Впрочем, панацеей в равной степени не являлось ни демонстративное пренебрежение чужим мнением, ни финансовая независимость, ни даже отсылки к пережитой в прошлом драме, наложившей неизгладимый отпечаток на всю дальнейшую жизнь. В маниакальном стремлении любой ценой вылечить подобное подобным, тебя продолжали третировать все, кому не лень. Иногда доходило до какого-то непередаваемого абсурда: в «загнивающей» Европе за такого рода реплики можно было запросто угодить под суд, а у нас одинокая женщина не имела права даже на плохое настроение – каждый встречный и поперечный мнил себя доморощенным эскулапом и с похабным выражением на физиономии авторитетно ставил тебе универсальный диагноз под названием «недотрах». Тогда как в Европе женщины открыто бравировали своими достижениями и сами расставляли приоритеты, здесь за тебя все было решено уже с момента рождения. Я так явно не ощущала, насколько консервативно и заскорузло мышление окружающих меня людей лишь потому, что, выйдя замуж за Эберта и укатив в Германию, великолепно вписалась в господствующую концепцию, однако по возвращении, меня буквально с головой захлестнул шквал всеобщего недоумения. И я если понемногу научилась давать отпор чрезмерно любопытным согражданам, а родители после долгих споров все же безоговорочно приняли мое решение остаться на родине, то адаптироваться к местным особенностям гендерной политики оказалось делом не из легких.
Я приехала домой измученной и уставшей, мне предстояла длительная и сложная процедура смены гражданства, а впереди упорно не маячило даже слабого огонька. Наверное, поэтому меня потянуло на эксперименты с внешностью: я перекрасила волосы, сделала модную стрижку каскадом, начала пользоваться косметикой, сходила на маникюр, обновила гардероб, и из типичной домохозяйки превратилась в довольно эффектную девушку. Я пошла на эти перемены лишь для того, чтобы вытравить из себя фрау Штайнбах, но не учла побочного действия: свободная, привлекательная, по-своему неглупая, я стала объектом навязчивого внимания представителей противоположного пола. Нет, я не облачалась в дерзкие мини-юбки и провокационные декольте до пупа, я всего лишь позволила себе позаботиться о внешнем виде, но вместо ожидаемого поднятия самооценки меня вскоре охватило желание закутаться в хиджаб по примеру турчанок из Ор-Эркеншвика. Женщина не имела права быть красивой и ухоженной просто так, потому что она нравилась себе в зеркале и комфортно ощущала себя на каблуках –априори она могла преследовать только две цели: вызывать зависть у других женщин либо соблазнять мужчин.
Сражаться с ветряными мельницами было бесполезной тратой времени – на красноречивый ответ из серии «Я не дам тебе телефон, не пойду с тобой в ресторан, не лягу с тобой в постель и совсем высший пилотаж, не стану твоей женой» я получала преисполненный искреннего, неподдельного изумления взгляд и не менее фееричный по своему содержанию вопрос: «А для кого ты тогда наряжаешься?». Дальше начиналось самое интересное: стоило мне отказать очередному претенденту, как галантный поклонник на глазах трансформировался в отвратительного сплетника и с недюжинной фантазией изощрялся в сочинении грязных подробностей моей биографии. Таким образом, я узнала, что, оказывается, переспала с половиной Ор-Эркеншвика, что мой муж выставил меня из дома в одном нижнем белье, что я сама не ведала, от кого беременна, и тайно сделала криминальный аборт, после которого едва не угодила в полицию. Одним словом, подобное отношение не просто мешало мне учиться, работать и развиваться в профессиональной и личностной сферах, этот кошмар мешал мне нормально жить.
Вариантов у меня было не так уж и много: вернуться к привычному облику серой мыши, превратиться в злобную мегеру, отпугивающую мужчин одним лишь взглядом или поступить хитрее. На второй год пребывания на родине я поняла, что иногда приходится чем-то жертвовать, и нашла себе постоянного бойфренда. Принятое, скрепя сердце, решение стало моим спасением и проклятием одновременно. Сделка, заключенная с совестью, выбор меньшего из двух зол, взаимовыгодный договор о сотрудничестве- это было, что угодно, только не любовь, не влюбленность и даже не симпатия. До тех пор, пока мой маленький бизнес твердо не встанет на ноги, и я не обзаведусь личным автомобилем, пока у меня не появятся деньги, чтобы съехать от родителей и избавиться от периодически возобновляемых попыток мамы устроить мне романтическое свидание с отпрыском какой-нибудь «тёти Моти», мне была жизненно нужна ширма, прикрытие, фасад. Из этого лабиринта существовал единственный выход: ты отдаешь себя под защиту одному альфа-самцу, чтобы остальные самцы больше не смели к тебе сунуться. Наверное, в этом и состоял сакральный смысл замужества – женщина передает мужчине исключительные права на обладание своим телом, а тот взамен обязуется оберегать ее от чужих домогательств. Эберт слишком увлекся расширительным толкованием и с чего-то взял, что я заодно делегировала ему и право распоряжаться моей жизнью, но тут и я сама по неопытности допустила серьезный просчет. Дважды наступать на те же грабли я принципиально не собиралась, поэтому четко расставила границы наших отношений с Родионом и жестко пресекала их самовольное нарушение. Я в совершенстве освоила технику манипуляции мужским сознанием и не гнушалась ни психологических, ни сексуальных методов. Я выбирала себя бойфренда, как выбирают машину – оценивала по совокупности основополагающих критериев, тщательно соизмеряла достоинства и недостатки, сравнивала инвестиции и отдачу. Если бы мы жили в том мире, о котором рассказывал мне Йенс, я бы непременно оговорила с Родионом, что наши отношения – не более, чем сделка, однако, здесь было принято врать и я солгала. Солгала, что люблю этого человека, солгала, что в перспективе хочу связать с ним жизнь, солгала, что мечтаю жить вместе, но пока мы оба не имеем возможности… Ложь претила мне до боли, но я понимала, что иначе нельзя, что, хотя в моем сердце ни для кого нет места, я должна создать видимость нормальной жизни ради собственного будущего.
План сработал на все сто. Как только мы с Родионом стали вдвоем появляться на публике, ситуация моментально пошла на лад. Родион забирал меня с учебы, заходил на работу, пил чай с родителями, помогал отцу с ремонтом и, похоже, искренне верил, что как только мы накопим на первоначальный взнос по ипотеке, нас ждет долгая и счастливая совместная жизнь, а может быть, даже и пышная свадьба. Естественно, я всячески подпитывала эту иллюзию, но в душе у меня по-прежнему властвовала холодная пустота, навсегда поселившаяся после смерти Йенса. Я получила диплом журналиста, параллельно набила руку на копирайте и многочисленных подработках и к выпуску из университета чувствовала в себе готовность к свободному плаванию. Устраиваться в газету мне давно расхотелось, я мечтала делать что-то свое, заниматься творчеством, созидать, совершенствоваться, бросать себе вызов. Идея организовать пиар-агентство пришла мне в голову еще на последнем курсе, потом я сделала пиар-технологии темой дипломной работы, и в итоге настолько глубоко закопалась в предмет своего интереса, что на страх и риск зарегистрировалась в качестве индивидуального предпринимателя. Для того, чтобы начать работу, пришлось оформлять кредит, арендовать офис, нанимать двоих сотрудников и культивировать в себе навыки строгой, но справедливой начальницы.
Работать на конкурентном рынке предсказуемо оказалось невероятно тяжело, особенно на первых порах, когда вся клиентская база состояла из трех компаний, для которых я в свое время писала рекламные статьи. Но за год мы провели несколько крупных акций, доказали свою креативность и заказчиков изрядно прибавилось. Мы брались за любую работу, четко выдерживали строки и гибко подстраивались под желания клиента. Ниша у нас пока была весьма незначительная, но прогресс, несомненно, чувствовался, а главное, я обожала свою работу. В моей команде были только дизайнер, он же по совместительству фотограф, и менеджер широкого профиля, в чей круг обязанностей в зависимости от обстоятельств могло входить как проведение презентаций, так и уборка офиса), а написанием текстов и их шлифовкой полностью занималась я сама. Я с упоением создавала звучные слоганы, броские рекламные проспекты, организовывала громкие промо-акции, а мой опыт проживания в Европе служил отличной приманкой для заказчиков, ни сном, ни духом не подозревавшим, что никаких полезных знаний, имеющих прямое отношение к моей нынешней деятельности, я там по известным причинам, увы, не приобрела. Зато я умела произвести впечатление, пустить пыль в глаза и заставить самого взыскательного клиента поверить в сервис международного уровня, при необходимости легко переходя на немецкий или удачно вкрапляя в речь иностранные слова. В общем, за эти годы я не просто выкарабкалась из болота, я стала другим человеком и начала абсолютно новую жизнь. А еще я создала страничку в соцсети и разместила там помимо своих лучших фото подробную информацию о фирме на нескольких языках. Формально, я делала это для продвижения бизнеса, но надеялась, что мою страницу увидит Эберт. В Беате Вишневской, запечатленной на горнолыжном курорте в обнимку с бойфрендом, с трудом можно было узнать невзрачную фрау Штайнбах, и я непроизвольно испытывала от этих мыслей мстительное торжество. В такие моменты, я вспоминала Йенса, пожалуй, единственного человека, разглядевшего во мне внутреннюю силу, и с какой-то глухой тоской понимала, что, как бы блестяще не сложилась моя судьба, чувство щемящей пустоты останется со мной навсегда.