Две жизни. Часть 1-4

Глава 23

Вечер у Строгановых и разоблачение Браццано

Еще два дня жизни мелькнули для меня как счастливый сон. Занятия с сэром Уоми, письма, которые я писал под его диктовку каким-то неведомым мне людям и которые иногда пронзали меня так глубоко, что я еле удерживал слезы и дрожание руки. Сколько было в них любви утешения! Особенное впечатление произвело на меня письмо к одной матери, потерявшей взрослого сына. Той нежности, уважения к безутешности ее горя и вместе с тем величия мудрости, которое несло ей письмо сэра Уоми, я не мог спокойно воспринимать, и слезы бежали по моим щекам, когда я его писал.

Как много надо было выстрадать самому, чтобы так понимать чужое горе. Всю бездну земных страданий надо было постичь, чтобы суметь так понять и утешить скорбящего человека.

В конце третьего дня сэр Уоми прислал за мной. Когда я вошел в его комнату, я встретил там Иллофиллиона и Ананду. Сэр Уоми сказал мне, что сейчас все они пойдут к княгине и, если я хочу, я могу присоединиться к ним.

Если бы сэр Уоми шел не через десять комнат, а через десять пустынь, и тогда бы я был счастлив каждой минуте, проведенной с ним.

– Я позвал тебя, поджидаю и капитана. Оба вы видели человека – старую княгиню – в качестве обломка тела и духа. Не думаю, чтобы и сейчас можно было назвать ее цветущей яблоней, – чуть улыбнулся он. – Но как тебе, так и капитану, мне кажется, будет очень поучительно увидеть, как возрождается иногда человек. Княгиня нас не ждет. Мы застанем ее без всяких прикрас, в которые облекается человек, даже духовно высокий и очень правдивый, если он ждет посещения, о котором мечтал. Встреча – если человек к ней готовился – почти всегда несет в себе лицемерие. Самые ценные встречи – неожиданные.

Пойдемте, ты с капитаном останешься в комнате рядом с комнатой княгини. Когда настанет время, если будет нужно, я вас позову.

Мы вышли, по дороге я забежал за капитаном в его комнату, и через несколько минут мы были в комнате, находящейся рядом со спальней княгини. Там было темно, в комнате же княгини горели яркие лампы, и нам все было видно и слышно, что делалось там.

Княгиня сидела в кресле. Ее старое лицо до того изменилось за то время, что я ее не видел, что я не узнал бы ее. Никакой жестокости, никакой властности в этом лице теперь не было.

Князь сидел возле нее и держал в руках книгу, намереваясь, очевидно, читать ей.

Услышав шаги, он спросил: «Кто здесь?» – но, узнав сэра Уоми, быстро, весь просияв, пошел ему навстречу. Увидев, кто входит в комнату, княгиня попыталась было приподняться, но сэр Уоми запретил ей вставать. Он сел на место князя, Иллофиллион и Ананда разместились по сторонам стола, а князь встал за креслом княгини, весь сияя, точно лампада.

– Я вас не ждала сегодня, сэр Уоми, хотя жаждала видеть вас. Я не смела просить вас еще раз навестить меня. А вот теперь вы пришли, и я так растерялась, что забыла все, о чем хотела вас просить, – сказала княгиня.

И голос ее изменился. Ни грубости, ни визгливости, которые так неприятно поражали в нем раньше, не было.

– Вам не о чем меня просить, княгиня. Это я пришел поблагодарить вас за бедных детей, которых вы облагодетельствовали. Я ведь вам ничего не говорил о них. Я только указал вам, что вы обидели их мать на пароходе. А вы не только осознали свою ошибку, но и творчески исправили, положив на каждого ребенка по десять тысяч. Знаете ли вы, как ценен ваш дар именно потому, что никто у вас его не просил, а вы сами оказали бедным детям такую помощь? Если бы вы спросили совета у десяти мудрецов, то и тогда вы не поступили бы правильнее и умнее.

– О, сэр Уоми. Во время моей болезни ваши помощники так много дали мне, и не только в физическом смысле. Из их разговоров со мною, таких терпеливых, любовных, мудрых, я поняла весь ужас, в котором прожила жизнь. И то, что вы говорите мне слова благодарности, тогда как им и вам я обязана более, чем жизнью, – я просто не могу перенести.

Княгиня закрыла лицо руками, немощными и узловатыми, и горько плакала.

– Не плачьте, княгиня. Непоправимо только то, чего человек не понял до самой смерти и так и ушел с земли.

Выслушайте меня. Если вы осознали, что вы обидели Жанну, – позовите эту милую и, поверьте, очень несчастную женщину и извинитесь перед ней.

Дар сердечной доброты – вот все, что необходимо человеку изливать в своем трудовом дне. И если вам кажется, что вы уже стары и больны, что ваше время для труда безвозвратно прошло, то это полнейший предрассудок. Можно быть обреченным на неподвижность, лишенным рук и ног – и все же не только трудиться, но и творчеством своей любви и мысли вдохновлять множество людей.

Наивысшая форма труда мудрости, какая известна мне, несет миру вдохновение и энергию одной силой мысли, оставаясь сама в полной внешней неподвижности. Но мысль этой неподвижной мудрости составляет огромную часть движения Вселенной. И каждому человеку – в том числе и вам – важно жить, не выключаясь из этого вечного движения, не останавливаясь, но все время идя в нем, как солнце и лучи, неразлучно.

Прост ваш день труда. Обласкайте каждого, кто войдет к вам. Если к вам пришел одинокий, отдайте всю любовь сердца, чтобы, уходя, он понял, что у него есть друг. Если придет скорбный, осветите ему жизнь вашей радостью. Если придет слабый, помогите ему знанием того нового смысла жизни, который вам открылся. И жизнь ваша станет благословением для людей.

Уймите слезы, друг. Постарайтесь спокойно, без обиды, стыда или раздражения вдуматься в то, что я вам скажу. Я не читаю вам проповедь, не поучаю вас условной морали земных кодексов. Я хочу помочь вам войти на иную ступень жизни, где вы сами могли бы раскрепоститься от тех страстей, в которых вы провели жизнь и от которых сами же больше всего страдаете.

Сейчас вы брезгливо отворачиваетесь, когда в ваших воспоминаниях встают те или иные образы. За всю вашу жизнь вы только один раз поверили в безусловную честность человека, в честность вашего мужа.

Не буду сейчас входить в подробности, так ли это было на самом деле, действительно ли вам встречались люди не слишком честные, или это вы сами так воспринимали людей и жизнь. Но – даже и в этом единственном случае – до конца ли вы доверились человеку? Разве вы ничего от него не утаили? Разве он знает истину, хотя бы о ваших денежных делах? Проверьте, ведь вы – как скупой рыцарь – боитесь открыть кому-либо тайну истинных боготворимых вами сокровищ, хотя вам и кажется, что вы уже победили свою жадность и скупость.

Зачем вы продолжаете жить во лжи?

Не существует одной земной жизни, вырванной из всей атмосферы Вселенной, а есть единая жизнь, неразделимое зерно духа и материи – общее колесо живущих в трудах неба и земли. Это колесо основано на единых принципах, общих для земли и неба, не терпящих лжи и лицемерия, не изменяющихся по воле и желанию людей, а действующих целесообразно и закономерно для всего мироздания. Пока вы окончательно не поймете этого, вы не найдете радости жить.

Сколько бы вам ни оставалось еще жить – вас неизменно будет преследовать страх, пока вы будете думать о каждом своем дне как о мгновении только одной вашей земной жизни.

Если не осознавать свою нынешнюю жизнь как связь вековых причин и следствий, то смысл ее сводится к нулю. Ради одних лишь страстей и желаний, и без знания, что свет горит в каждом человеке всего человечества Вселенной, жить творчески нельзя. Кто живет, не осознавая в себе этого света, тот примыкает к злой воле, стремящейся покорить мир, заставив его служить своим страстям, своим наслаждениям.

Когда умолк голос сэра Уоми, княгиня все еще сидела, закрыв лицо руками.

– Как могли вы так узнать все, сэр Уоми, словно я сама рассказала вам о своей жизни? – раздался голос княгини.

И какой это был голос! Точно ей стоило невообразимого труда каждое слово. Казалось, у нее схватило, как клещами, сердце и она преодолевает боль.

– Это не важно, княгиня, как я узнал о ваших тайнах. Не важно и то, что это я принес вам какую-то весть. Важна сама весть, которая дошла до вас, и то, как вы ее приняли. На Востоке говорят: «Нужно, и муравей гонцом будет», – ответил ей сэр Уоми. Но уже поздно, и вы утомлены. Примите лекарство, которое вам сейчас даст Иллофиллион, посидите с вашим милым мужем и обдумайте вдвоем все, что я вам сказал.

Мы еще некоторое время пробудем в Константинополе, и еще не раз я побеседую с вами. Помните только, что раскаяние, как и всякая жизнь в прошлом, не имеет смысла, так как лишено творчества сердца. Жизнь – это «сейчас». Это не «завтра» и не «вчера». Одно неизвестно, другого уже не существует. Старайтесь научиться жить летящим «сейчас», а не мечтой о завтра, которого не знаете.

Сэр Уоми встал, ласково простился с супругами и вышел к нам. Вместе мы пробыли недолго, сэр Уоми предложил нам с капитаном быстро переодеться в свежие костюмы и объявил, что мы сейчас поедем к Строгановым.

Он спросил нас, не изменилось ли наше решение помогать ему в деле разоблачения да-Браццано и освобождения несчастной семьи Строгановых от его гипнотической власти. Оба мы подтвердили, что остаемся верны данному слову, и сказали, что отдаем себя в его полное распоряжение.

– Друзья мои, – ласково сказал нам сэр Уоми, – есть такие стадии духовного развития, на которых некоторые земные дела уже невозможны для высоко продвинувшихся в духовном плане людей. Точно так же, как и некоторые дела на духовном плане, вибрации которого гораздо выше земных, недоступны обычным земным людям.

Сегодня не раз возникнет такая ситуация, когда ни один из нас не сможет прикоснуться к тому, что надето на людях, без риска причинить им сильный энергетический удар из‑за воздействия на них наших более высоких вибраций, которых не смогут вынести их физические тела. Они могут заболеть и даже умереть от нашего прикосновения.

И вам придется действовать за нас, чтобы спасти этих людей. Будьте очень внимательными. Ничего не бойтесь. Слушайте то, что я буду вам говорить или что будут тихо передавать вам Иллофиллион или Ананда. Действуйте немедленно, как только получите приказание, выполняйте его точно и думайте только о том, что делаете в настоящий момент.

Теперь идите, лошади уже нас ждут; возвращайтесь сюда же, времени у вас двадцать минут.

Мы помчались к себе, быстро переоделись в новые костюмы и через четверть часа уже входили к сэру Уоми.

Наши друзья были облачены в плащи, а мы с капитаном взять их не догадались. Но слуга сэра Уоми, улыбаясь, подал и нам такие же плащи, и мы вышли к калитке.

Здесь нас ждал вместительный экипаж, мы уселись и поехали к Строгановым.

Я ожидал, что перед подъездом будет много экипажей, но оказалось, что пока была только одна коляска, из которой выходили Ибрагим с отцом.

Весь дом был освещен, но гостей нигде не было видно, комнаты были безлюдны. Мы с капитаном удивленно переглянулись, решив, что съезд еще, очевидно, не начался.

В гостиной мы застали всю семью Строгановых. Она была весьма многочисленна; я уже знал в лицо всех ее членов, но имен положительно не помнил.

Жена Строганова была в каком-то переливчатом, точно опал, платье. Она куталась в белый шелковый платок. Мне казалось, что причиной этого была не сырость от дождя, как она говорила, а ее стремление скрыть руки и шею, на которых не было ее прежних украшений. Вид у нее был смущенный и растерянный.

На Анне было синее платье с белыми кружевами, которое по цветовым сочетаниям напомнило мне платок сэра Уоми. Бледность ее лица меня поразила. Она была совершенно спокойна, и какая-то новая решимость чувствовалась в ней. На ее прелестной руке сверкал браслет Браццано.

Сам Строганов выглядел так, будто недавно встал после изнурительной болезни.

Что касается сына-любимчика Строгановой, вид которого в магазине Жанны внушал мне ужас и отвращение, то теперь на лице его было обычное свойственное ему презрительно-снисходительное выражение «неглиже с отвагой». Только иногда по его лицу пробегала легкая судорога, и он хватался за свою феску, точно желая удостовериться, на месте ли она. Я заметил, что страх, даже ужас, мелькал у него порой в глазах, когда он смотрел на сэра Уоми.

Словом, я окончательно превратился в «Левушку – лови ворон», в результате чего Иллофиллион взял меня под руку. Опомнившись, я увидел да-Браццано, входившего в комнату. На его адской физиономии было выражение такой наглой, самодовольной уверенности, точно он говорил: «Что, взяли? Да разве я был когда-нибудь скрючен или лишен способности говорить?»

Он развязно, как к себе домой, вошел в комнату. Фамильярно целуя руку Строгановой, он как будто чуть-чуть удивился ее равнодушию, но тотчас же, изображая из себя лорда высшей марки, направился к Анне. «Посмотрел бы ты на лорда Бенедикта», – мелькнуло в моей голове.

Склонившись перед Анной, но при этом нагло глядя на нее, как на свою собственность, он ожидал, чтобы она протянула ему руку. Не дождавшись и, очевидно желая скрыть досаду, он делано рассмеялся и сказал:

– Дорогая Анна, ведь вы же по-европейски воспитаны. И я не собираюсь устроить в своем доме гарем, хотя я и турок. Протяните же мне вашу прелестную ручку, на которой я вижу залог вашего согласия стать моей женой.

– Прежде всего я для вас не Анна, а Анна Борисовна. Что же касается каких-то залогов, то я их от вас не принимала и слов вам никаких не давала, – прервала она его так резко, что даже этот злодей опешил.

Не знаю, чем бы кончилась эта стычка, если бы Строганова не вмешалась, говоря ему:

– Браццано, что же вы не поздороваетесь с сэром Уоми и не познакомите нас с вашим другом?

Вместе с Браццано пришел человек высокого роста, широкоплечий, но с такой маленькой головой, что невольно вызывал представление об удаве. Лицо его, то ли из‑за кожной болезни, то ли из‑за злоупотребления спиртным, было ярко-красным, почти таким же, как его феска, с фиолетовым оттенком на щеках и носу, а маленькие черные проницательные глаза бегали по сторонам и шарили по всему, на чем останавливались.

Когда Анна обрезала Браццано, мне показалось, что на этом грязном и противном лице мелькнуло злорадство.

Браццано представил хозяйке и обществу своего друга под именем Тебальдо Бонда, уверяя, что красота Анны заставила его сегодня забыть все правила приличия.

– Впрочем, – прибавил он, поглядев на Анну и ее мать, – сегодня такой важный в моей жизни день, день побед, и власть моя сегодня возросла как никогда. В силу этого не имеет смысла так строго придерживаться условного этикета.

Он хотел снова подойти к Анне, но его задержала старая Строганова, сказав, что все мы ждали более получаса только его одного, чтобы сесть за стол, и что он опоздал свыше всякой меры, хотя и знает, что в этом доме – по любви хозяина к порядку – соблюдается точность начала всех трапез, что ему, Браццано, хорошо известно.

Браццано, привыкший видеть в Строгановой беспрекословно повинующуюся всем его капризам рабу, окаменел от изумления и бешенства.

Но не один он был потрясающе изумлен. Сам Строганов пронзительно посмотрел на свою жену и перевел вопрошающий взгляд на сэра Уоми. Тот ответил ему улыбкой, но улыбнулись только его губы. Глаза его, строгие, пристальные, с каким-то иным – несвойственным его всегдашней ласковости – выражением устремились на Браццано.

Побелевший от злости Браццано точно прошипел в ответ хозяйке дома:

– Я не привык выслушивать замечания нигде, а у вас в доме в особенности.

Он с трудом взял себя в руки, постарался улыбнуться, хотя вместо улыбки вышла гримаса, и продолжал уже более спокойно:

– Я простудился и был болен эти дни.

Внезапно он встретился взглядом с Анандой и точно подавился чем-то, кашлянул и продолжал:

– Лишь несколько часов тому назад я почувствовал облегчение, благодаря усилиям моего доктора, который меня сопровождает сейчас и которого я уже имел удовольствие вам только что представить, Елена Дмитриевна, – поклонился он Строгановой. – Пусть это печальное обстоятельство будет извинением моему опозданию. Смените гнев на милость и…

Тут он направился прямо к Анне, намереваясь вести ее к столу, и уже складывал свою правую руку калачиком, как ему опять не повезло. Откуда ни возьмись, вынырнула маленькая собачонка Строгановой, и Браццано, смотревший на Анну, а не себе под ноги, наткнулся на собачонку и едва не полетел на ковер.

Это было смешно: его грузная фигура точно до полу склонилась, полы его фрака задрались, да вдобавок он еще неловко зацепился за ножку стоявшего вблизи кресла и никак не мог разогнуться, – я не выдержал и залился смехом; мне вторили капитан, оба Джел-Мабеды, сам хозяин и все его многочисленные родственники. Только сэр Уоми и два моих друга хранили полную серьезность. Сэр Уоми подошел к хозяйке дома, поклонился ей и подал руку, чтобы вести ее к столу.

Я взглянул на капитана, чтобы поделиться с ним впечатлением от величавых, полных достоинства и спокойствия манер сэра Уоми, но взгляд капитана и так уже был прикован к нему – очевидно, он уже почувствовал на себе необычное обаяние сэра Уоми.

Пока доктор Бонда помогал Браццано выпрямиться, что произошло не без труда, Ананда подошел к Анне, точно так же поклонился ей, как сэр Уоми ее матери, слегка склонив голову, и подал ей руку.

Как прекрасны были они оба! Так же прекрасны, как в первый музыкальный вечер в доме князя, в день приезда Ананды. Я забыл обо всем, улетел куда-то, стал «Левушкой – лови ворон» и внезапно услышал голос Флорентийца.