Харбин. Книга 3. Освобождение

Стёпке незачем было глазеть, он здесь родился и вырос и знал каждый уголок этого большого двухэтажного кирпичного дома, который до революции принадлежал хабаровскому купцу Бакшееву, убежавшему вместе с белыми в Китай. Дом стоял на правом берегу речки Плюснинки, которая впадала в Амур. Жилище досталось как бы по наследству, так как мать ещё совсем девчонкой нанялась к Бакшеевым прислугой. Она вышла замуж за уссурийского охотника Фёдора Соловьёва, и после бегства купца они осталась жить в комнате прислуги, там она родила Стёпку и Машеньку.

Стёпкина семья жила неплохо, без особого богатства, но достаток и сытость были. Фёдор был мастеровой мужик, летом работал в городе, осенью на путине заготовлял красную рыбу и икру, а зимой до апреля уходил в тайгу бить зверя.

Город обосновался на трёх параллельных пологих хребтах, между которыми протекали и впадали в Амур Чердымовка и Плюснинка. По хребтам жители проложили три главные улицы: по среднему хребту прошла центральная улица графа Муравьева-Амурского, она начиналась от пустыря, вокруг которого построились богатые кирпичные особняки, и заканчивалась большой площадью с кафедральным собором и утёсом. Между собором и утёсом был парк, а под утёсом – причалы и короткая набережная Амура.

На Дальнем Востоке неплохо жили даже в самые ранние годы. Тогда первые переселенцы из голодной России только-только начинали осваивать берега Амура и Уссури, и если не хватало привычной пищи, то от голода и цинги спасали таёжные дикоросы, охота и рыбалка.

Свою родовую Стёпка вел от прадеда – переселенца Панкрата, крепостного егеря брянского помещика. От Панкрата повелось, что Соловьёвы хотя и были крестьянами, но больше тяготели к лесу, охоте и рыбалке, чем к земле.

Стёпкин дед Матвей, Матвей Панкратович, родился в 1861-м, в год реформы. Обстоятельства его рождения были мутные и в семье передавались шёпотом, вроде как егерь Панкрат застрелил барина за то, что тот покушался на его жену, а через девять месяцев она родила Матвея. Полиция пытала егеря, но не допытала, когда однажды в одном месте нашла двоих убитых – барина и медведя. Медведя точно убил Панкрат, но кто убил барина, так и осталось тайной. По округе ходили разные слухи, поэтому егерь, когда объявили волю, собрал жену и маленького сына и подался с переселенцами в Сибирь, а дальше – в Забайкалье. Дорога была тяжёлая, жена не вынесла тягот и умерла. Панкрат остался с маленьким Матвеем, по дороге он прихватил гуранку из какого-то таёжного села на восточном берегу Байкала, потом, уходя от погони по Шилке сначала на плоту, а дальше с партией переселенцев, пришёл в Хабаровск. Долго искал место подичее и повольнее и в конце концов встал на речке Бикин, которая впадает в Уссури. Там егерь на краю сделанной переселенцами росчисти отрыл землянку, раскорчевал огород и с подросшим Матвеем подался в тайгу.

В 1890 году в семье Матвея родился Фёдор. Егеря Панкрата тогда в живых уже не было – он пропал в тайге, не оставив следа, только удэгейцы из ближних стойбищ шептались, что он с кем-то не поделил женьшень.

Фёдор тоже рос между тайгой и селом. Когда пришла пора, он сначала с отцом, а потом и сам стал ходить таёжничать. Летом рыбачил, огородничал, зимой промышлял на Сихотэ-Алине. Он был одним из лучших охотников в округе и жил безбедно, но тревожно, опять же из-за соседей. Поэтому, когда стало совсем невмоготу, забрал старую и больную мать и переселился в Хабаровск. В 1915 году, когда Фёдору минуло двадцать пять лет, в его семье родился сын, правнук егеря Панкрата – Степан.

В 1920-м Фёдор ушёл к партизанам, на Уссури хозяйничали японцы и белые, лютовали страшно: прочёсывали облавами тайгу и изводили смертью каждого, кто вызывал подозрение. Фёдор тоже побывал в японском плену, хотя и недолго, но памятно.

Фёдор смотрел, как мальчишки управляются с блинами, и думал, что когда-нибудь ему придётся рассказать сыну историю о том, как он «живым вышел из тайги», потому что «мэй ёу фанцзы», а китайцы – «хоросы люди».

Его разведка, наблюдавшая за движением эшелонов на участке Гродеково – Уссурийск-Никольский, была смята японцами моментально. Они зашли с тылу и в упор расстреляли всех пятерых. Троих сразу насмерть, двоих ранили: Чжан Вэя навылет в колено и правое плечо, Фёдора скользом в бок и оглушило взрывом гранаты. Очнувшись, он почувствовал, что привязан спиной к какой-то длинной толстой палке. Дышать было трудно, сверху на нём лежало ещё несколько тел. Во рту пересохло, тонкая грубая верёвка, которой он был привязан, больно резала рот, язык пытался найти привычное положение и нестерпимо тёрся об эту верёвку.

Когда он пришёл в себя, то понял, что рядом лежит кто-то живой, он ничего не слышал, в голове стоял гул, но чувствовал, как рядом с ним то мелко, то крупно вздрагивает чьё-то тело. Насколько мог, он скосил вбок глаза и голову и упёрся носом в китайские матерчатые тапочки.

«Чжан!» – понял Фёдор.

Чжан мелко вздрагивал ногами. Он, как и Фёдор, тоже был вдоль хребта привязан к такой же длинной палке. Фёдор разглядел, что это была орешина. Сверху на Фёдоре и Чжане лежали ещё три тела, они были мёртвые, так как на них не было верёвок, и они не были привязаны, а просто сброшены на него и Чжана. Лицом вниз, бородой почти в самые глаза лежал старый Марке – лыч, рядом – железнодорожный рабочий с Иманской станции Верхотуров, а Чжан Вэю носками в лицо упирались сапоги владивостокского докера Серёги Малышева.

«Всех положили, только мы с Чжаном живые!» – с тоской подумал Фёдор. Он знал, как японцы долго и до смерти пытают партизан, и боялся этого больше всего.

Когда они бросали труп Маркелыча, его локоть завернулся и упёрся Фёдору под дых. Дышать было нечем, каждый ухаб, на которых трясло телегу, приносил сильную боль.

Через какое-то время телега остановилась, Фёдор увидел, как японские солдаты подхватили мёртвых и свалили их на землю. Потом они ухватились за концы орешины, к которой он был привязан, подняли над телегой и понесли. Фёдор кувыркнулся и провис, как подвешенный кабан, только лицом вниз. Японцы шли в ногу, орешина пружинила, и одна из петель верёвки тёрла его раненый бок. Под его глазами мелькала и прыгала трава.

«Куда несут, – подумал он, – сразу в топку или на сук, или ещё поговорить захотят?» Он не успел додумать этой мысли, как его занесли в тёмное помещение и бросили на сухой деревянный пол. Он ударился носом, захлюпал пузырями полившейся крови и потерял сознание.

Очнулся от холодной воды, которой его окатили, и понял, что его прислонили спиной к стене и он стоит. Он стоял на негнущихся ногах, плотно привязанный к своей орешине, которая и держала его, не позволяя согнуться и упасть.

Три японца, составив карабины в угол низкого и тёмного зимовья, что-то делали с Чжан Вэем. Тот лежал на полу, все его тело, лицо и волосы были мокрые, видимо, японцы его тоже окатили водой. Из живота и колена китайца сквозь рваную одежду сочилась кровь. Чжан находился в полусознании и плохо понимал, что происходит, он только глухо мычал и поводил красными мутными глазами.

В дальнем углу зимовья Фёдор увидел четвёртого японца – это был офицер. Он стоял, опёршись двумя руками на уткнутый в пол, слегка изогнутый меч с длинной рукояткой в кожаной оплётке, и наблюдал за действиями троих других.

«Неужели их было только четверо, – подумал Фёдор, – не может быть, они меньше десяти не ходят».

В этот момент в избу зашли ещё два офицера, что-то доложили первому, он им что-то скомандовал, один из трёх солдат бросил возню с китайцем, схватил свою винтовку и выбежал из зимовья. Вошедшие офицеры откозыряли и ушли за ним. Фёдор услышал отрывистые, громкие и непонятные команды и удаляющийся топот нескольких десятков пар ног. Он подумал, что хоть не обидно, что их пятерых взяли не трое и не четверо японцев, и тут поймал на себе взгляд стоявшего в углу офицера. Взгляд был недобрый. Фёдор опустил глаза и посмотрел на Чжана. Тот, видимо, на какое-то мгновение пришёл в себя и обводил глазами зимовье, офицер заметил это, вышел из угла, встал в головах у китайца и что-то его спросил. Чжан задрал глаза, но только невнятно промычал и отрицательно покачал головой.

Всё происходило у Фёдора на глазах. Он стоял у боковой стены, входная дверь была справа от него, и через неё лился свет прямо на лежавшего ногами к двери Чжан Вэя. В головах у него, у низенькой печурки, стоял японский офицер и плашмя держал меч на лбу Чжана, упираясь скошенным концом лезвия в переносицу китайца.

«Понятно, – подумал Фёдор, – почему первым они взялись за него, он сильнее ранен и быстрее истечёт кровью, и офицер, видать, говорит по-евонному, а по-русски – не очень».

Офицер ещё раз повторил вопрос, Чжан снова отрицательно покачал головой, и тогда офицер коротко ткнул мечом вперёд и срезал кожу с переносицы китайца. Чжан резко дёрнулся и со свистом выдохнул воздух. Офицер, не сходя с места, вытянул меч и, как ладонь об штаны, вытер кончик клинка с обеих сторон о кожу на животе Чжана. Потом он на своих коротеньких кривых ногах молча прошёл между Фёдором и Чжаном, привалился к низкому дверному косяку и почти перегородил свет. Он крикнул что-то наружу и через несколько секунд пропустил мимо себя двух солдат, которые внесли накрытый большой крышкой чёрный чугунный котелок. Дальше всё произошло очень быстро. Солдаты подошли к Чжану с боков, опрокинули котелок ему на живот, потом выдернули крышку и всё это придавили к животу китайца как раз там, где японец вытер клинок.

На секунду все замерли.

Через мгновение внутри котелка что-то заскреблось. Фёдор увидел, как тело Чжана сначала вздрогнуло, потом попыталось согнуться и как бы втянуть в себя живот, а потом разогнуться и скинуть с себя котелок. Но китаец был крепко привязан верёвками к орешине, и только его глаза выкатывались из орбит. Натянулись жилы от скул к ключицам, и рядом с верёвкой на шее остро выпер кадык. Внутри котелка всё так же что-то скреблось, потом стало чавкать, и тут Фёдор услышал писк.

«Крыса! – пронзило Фёдора. – Голодная крыса!»

Солдаты молча прижимали котелок к животу китайца. Офицер встал сбоку от Чжана, напротив Фёдора, и прислонился спиной к стене.

«Это то, что будет потом со мной», – невольно подумал Фёдор.

Все молчали, только Чжан с выпученными глазами дёргался и бился плечами и пятками об пол. Он открыл рот, и кровь тонкой плёнкой натянулась у него на губах и сразу ушла в горло, как в воронку. Лоб Чжана напрягся, побагровел, и он выдохнул всей грудью яркий кровавый фонтан брызг, которые сверкнули рубинами в косом солнечном луче. Офицер тихо крякнул, отступил в сторону, вытащил из кармана галифе белый платок и стал промокать попавшие на них красные, ещё не впитавшиеся капли.

Фёдор перевёл глаза на Чжана. Тот был жив, он клокотал и горлом и грудью, из его открытого рта вываливались куски мяса вперемежку с чем-то блестящим и белым. Фёдор понял, что это был откушенный им язык и раскрошенные зубы.

Японцы сняли котелок и выбросили его в дверной проём.

Все смотрели на дёргающееся тело китайца. Фёдор тоже смотрел, и то, что он видел, заставило его забыть о своей боли.

Живот Чжана ходил ходуном, как мешок, в котором бьётся поросенок или пойманный заяц. Иногда кожа выпирала изнутри чем-то острым, наверное, это крыса тыкалась оттуда носом. Ей уже не хватало воздуха, она захлёбывалась во внутренностях, пыталась прокусить кожу и выскочить наружу, тогда офицер бил по животу Чжана мечом плашмя, а солдаты били прикладами.

Так продолжалось несколько минут.

Потом Чжан затих, а ещё через минуту почти затих и живот. Он ещё шевелился и вздрагивал, но уже вяло.

Офицер скомандовал солдатам, и те вынесли Чжана из зимовья. Офицер какое-то время стоял опираясь на меч, потом машинально провёл по лицу не просохшим ещё платком и оставил на лбу и щеке красные полосы.

Фёдор увидел, что японец тронулся в его сторону, перешагнул через то место, где только что лежал Чжан, снизу вверх двумя руками поднял меч до уровня глаз и несильно ткнул им Фёдора в ноздрю. Встав к нему почти вплотную и держа Фёдора на острие клинка, японец тихо по-русски спросил:

– Где остальные?

Фёдор расслышал вопрос, но не услышал, что в это время за дверью зимовья что-то два раза сильно хряпнуло. Он только увидел, как в луче света чёрная фигура проскочила внутрь и оказалась с боку около офицера. Фёдор не слышал выстрела, но почувствовал, как содрогнулся воздух внутри зимовья, и увидел, как офицер вздрогнул, остановившимися глазами глянул на Фёдора, обмяк и повалился на спину, сгибая колени.

В глазах все поплыло, Фёдор повис на верёвках, которые две тёмные фигуры со смуглыми раскосыми лицами резали измазанными кровью японских солдат ножами.

Он очнулся от дуновения свежего воздуха. Солнце садилось в тайгу, и появилась прохлада. Развязанный, он лежал на небольшой поляне перед зимовьем, рана в боку уже так не саднила, Фёдор провел по ней рукой и нащупал сухую повязку.

Когда он зашевелился, к нему тут же подбежал совсем молодой китаец с кружкой в руке. В кружке оказался пахучий отвар, уже остывающий, и Фёдор, держа кружку двумя руками, стал пить.

Китайцев было трое, они были заросшие, с повязками на голове и в лохмотьях. Японскими штыками они ловко рыли землю, вырыли уже много, и раздетые японцы, все трое – два солдата с проломленными черепами и офицер, лежали рядом.

Фёдор повёл взглядом и увидел Чжана. Он все ещё лежал, привязанный верёвками к орешине. Китаец, давший Фёдору кружку, перехватил его взгляд, коротко кивнул в сторону Чжана и неожиданно по-русски сказал:

– Братка!

Мысли в оглушённой голове ворочались медленно, лес перед глазами ещё плыл, но уже начали возвращаться запахи и звуки, и Фёдор услышал, как японские штыки скреблись об землю и звякали по камням, и запах из кружки показался ему знакомым – это был землистый запах женьшеня.

«Женьшень! Этим китайцы меня быстро на ноги поставят», – сообразил он и снова перевёл взгляд на Чжана. Он сначала подумал, что бредит, но, ощутив в руке тёплую кружку, понял, что то, что он сейчас видит, происходит наяву. Чжан лежал лицом вверх. Он был то ли синий, то ли чёрный в лучах заходящего солнца и – шевелился. Фёдор тряхнул головой, но Чжан действительно шевелился. Дрогнула нога, дрогнул живот, он как-то стал мелко подрагивать весь, как будто его кто-то толкал изнутри.

«Крыса, она ещё живая!»

Крыса толкалась острым носом и лапками изнутри, пытаясь прогрызть кожу и выбраться из живота. Он увидел, как из ранки, как иголкой, сначала проткнулся коготок, потом появилась лапка, и тут же рядом показался нос и вылезла голова. Чёрная, зализанная, мокрая и липкая, крыса высунула голову только на мгновение и сразу пискнула, почуяв свободу. Ещё миг, и она бы соскользнула с мёртвого тела и заострённой тенью исчезла в траве. Фёдор только охнул, не отрывая взгляда от мёртвого Чжана и крысы, китаец, который сказал «Братка», увидел его взгляд и крысу, рванул из-за пояса маузер и не целясь выстрелил.

На месте крысиной головы брызнула клякса в красных лучах, и крысы не стало.

– Зывой, сука его люди, долга зывой – крыс японыск. Весь братка кусал, – сказал китаец, обернулся к Фёдору и добавил: – Моя – Чжан еси, Антошка, так моя русски люди зовут. – Потом кивнул в сторону Чжана и ещё раз повторил: – Братка! Пей цяй, сила многа!

До темноты китайцы зарыли японские тела, похоронили Чжана, сделали Фёдору подпорки-костыли и пошли с ним в сторону Гродекова.

Шли медленно, давая возможность ему отдыхать. От китайских растёртых порошков под повязкой и отвара женьшеня у него прибавилось сил и бок почти не болел. По дороге китаец Антошка по-русски рассказал, что он младший брат Чжан Вэя. Год назад, когда японцы заживо сожгли их деревню, брат ушёл к партизанам, а он – его «братка» – прибился к контрабандистам и, как мог, мстил японцам.

Эти воспоминания о Чжан Вэе и его брате Чжан Сяосуне, у которого было русское имя Антошка, никогда не оставляли Фёдора. Он глянул на мальчишек, вышел из задумчивости, погладил по голове уплетавшего блины Саньгэ и подумал про себя: «Вот такие они китайцы, хоросы люди».

Стёпка снова оторвался от блинов, глянул на отца и обиделся.

Соловьёв тряхнул головой: «Чёрт с ней, с крысой. Главное, батя тогда остался жив!»

– Ну что? Давай-ка, наверное, сюда этого Герасимова И.И.? Время идёт, когда-то надо начинать!

Саньгэ выглянул из темноты и посмотрел на Степана:

– Давай! Только посмотри сначала дело на Енисея, там есть конверт с фотографиями, а потом прочитаешь остальное. Там то, что тебе надо. Он выведет тебя на китайское подполье… Как наш батька говорил? «Китайса – холосы люди»?

Он уверенно открыл дело на нужной странице и подошёл к соловьёвскому столу:

– Вот!

Степан глянул на него:

– А ещё он говорил «Мэй ёу фанцзы»…

– Да это он ошибался: вместо «нет варианта» он говорил «нет дома», «фанцзы» – это дом, а «фацзы» – вариант, выход из положения! – усмехнулся Саньгэ и стал вытаскивать из конверта фотографии.

Снимки были старые, ещё дореволюционные, и не очень старые. На каких-то были видны надписи о том, что они сделаны в Санкт-Петербурге, в Москве, были тверские, были и харбинские, одиночные и групповые.

В одну из них, групповую, Саньгэ ткнул пальцем:

– Вот эта!

На фотографии была изображена, судя по всему, семья: одетый в визитку мужчина сидит в кресле, женщина – облокотилась на спинку кресла правой рукой, и маленький мальчик, который стоял перед женщиной, справа от мужчины. Степан поднял глаза на Саньгэ, тот уже сидел на корточках и копался в сейфе. С самого дна он достал три толстых тома, снизу подхватил их и тяжело бухнул на край стола:

– Это дело на предателя Юшкова! О нём ты уже слышал, а это на начальника харбинской ЯВМ – генерала Асакусу. О нём ты тоже слышал. Дальше – на Родзаевского и так далее, на всю белобандитскую сволочь… их ты посмотришь после.

Степан кивнул.

– А вот это дело групповой оперативной разработки «Харбинцы», первый том «Патрон» – вот на этого дяденьку. – Он снова ткнул пальцем в фотографию, указывая на мужчину в визитке. – Ведётся с двадцать первого года, когда он, заместитель колчаковской разведки и бывший офицер разведки Заамурского особого округа пограничной стражи, это охрана КВЖД при царе, как снег на голову объявился в Харбине живой и здоровый. Удивил всех, потому что его никто не ждал, ни харбинские, ни наши. Жил тихо, любил жену, воспитывал сына, ни в какие разведки-контрразведки не лез. Всех, кто к нему приходил с предложениями, посылал по-русски. Послал даже генерала Косьмина, в то время главного харбинского фашиста…

Степан удивлённо посмотрел на Саньгэ.

– Да, да! Не удивляйся! Пока ты бил немецкого фашиста на Западе, у нас тут под боком свои образовались, только русские, целая партия. Японские выкормыши…

Степан покачал головой.

– Приходили к нему и от Семёнова, атамана, – продолжал Саньгэ. – Не поверишь, на порог не пустил. Японцы вокруг него тоже плотно увивались. Хотя они-то своего добились.

Степан слушал Саньгэ и удивлялся двум вещам. Во-первых, куда подевался его китайский говор? Про Патрона он говорил только с лёгким акцентом и пришепётывал без переднего зуба, выбитого здесь же, в этом подвале в тридцать седьмом году. И во-вторых, зачем он ему все это рассказывает.

– Так вот! – продолжал Саньгэ. – Здесь интересно то, что его фотографию мы нашли у Герасимова. Раз она оказалась у этого японского агента, палача и карателя, значит, у японцев к Патрону были какие-то непростые вопросы, и, скорее всего, неприятные. Спрашивается, какие?

– Ты меня спрашиваешь? Может, лучше у Герасимова и спросить?

– Спросим! Но есть опасение, что наврёт, постарается ввести в заблуждение. А нам надо сначала самим понять, а уже потом его послушать. Если правильно поймем, и при этом Герасимов будет врать, ну тогда всё станет ясно…

– Что станет ясно? – не понял Степан.

– Понимаешь, тут камень о двух концах!

– Камень не бывает «о двух концах», по-русски бывает «палка о двух концах», – поправил Степан.

– Стёпа, ты плохо знаешь русский язык. Когда камень о двух концах, это значит, что один камень в горле, а другой – в… – он на секунду замялся, – в пйгу!

– Ну да! Я знаю, что такое по-вашему «пигу»! А по-нашему это…

– Правильно, – перебил его Саньгэ. – Так вот! Когда оба камня на своих местах, между ними создаётся избыточное давление. То есть то, что нам скажет Герасимов, – это один камень, а если ты прочтёшь это дело и поймешь что-то сам…

– Значит, я буду другим камнем в этой самой «пигу»! Ну спасибо тебе, братка. Ты-то точно хорошо выучил русский язык. Эдак ласково послал меня в…

Саньгэ растерянно посмотрел на Степана, он никак не предполагал, что тот поймёт его слова так.

В два часа ночи Саньгэ ушёл домой, его рабочий день закончился, Степан снял сапоги и гимнастёрку, улёгся на кожаный диван и приготовился читать. Он мог раздеться, постелить бельё и лечь по-человечески, но по фронтовой привычке лёг так. Несколько недель назад со своей разведывательной группой он был снят с фронта под Кенигсбергом и переброшен в Хабаровск для подготовки к выполнению задания в Маньчжурии.

Перед тем как улечься, он несколько минут выбирал, с чего начать. Дело «Патрон» было толстое, страниц на триста, другие дела – на Юшкова и Асакусу – тоже не меньше. «Енисей» был в два раза тоньше.

Он взвесил их, взял «Енисей», пролистал опись и другие формальные документы и остановился на анкете.

«Адельберг Александр Александрович.

Отец – фон Адельберг Александр Петрович, барон…»

«Хорошее начало! – подумал Степан. – Раз отец – барон, то и Енисей тоже, что ли, барон? Тогда надо начинать с Патрона – барона!» И он отложил «Енисея» в сторону: «Завтра!»

«Патрон»

«Фон Адельберг Александр Петрович, барон.

Год рождения – 1885-й.

Место рождения – Митава.

Происхождение – потомственный остзейский дворянин.

Образование – 2-й Московский кадетский корпус, Александровское военное училище.

1904 год, июнь – подпоручик 3-й роты 1-го батальона лейб-гвардии егерского полка, место службы – г. Санкт-Петербург.

1904 г., ноябрь – 1905 г., февраль – начальник пешей охотничьей команды 1-й стрелковой бригады 1-й Маньчжурской армии (начальник штаба бригады – подполковник Корнилов Л.Г.). Место службы – Маньчжурия.

Награды: за походы в тыл японской армии – Георгиевский крест III степени, медаль «За войну с Японией».

1905 г., февраль – поручик штаба лейб-гвардии егерского полка. Место службы – г. Санкт-Петербург.

1910 год – капитан, офицер отдела агентурной разведки штаба Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи. Место службы – г. Харбин, Маньчжурия».

Тут Степан на правом поле анкеты в свете настольной лампы разобрал сделанную наискось надпись карандашом: «А.А. П. был переведен в Харбин по просьбе начальника Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи генерал-лейтенанта Е.И. Мартынова. Во время Русско-японской войны Мартынов служил генерал-квартирмейстером 1-й Маньчжурской армии. В её составе находилась 1-я стрелковая бригада Л.Г. Корнилова».

Фамилия Мартынов была дважды жирно подчёркнута красным карандашом, и дальше следовала надпись тем же почерком: «Расстрелян в 1937 г. Ст. 58–10 УК».

Степан прочитал это и подумал: «Корнилова – знаю, Мартынова – не знаю! Ладно, дальше!»

«1914 год, сентябрь —1917 год, октябрь – штаб Юго-Западного фронта (Брусилов), заместитель по разведке.

1917 г. – сентябрь 1918 года – местонахождение и род занятий неизвестны, по непроверенным данным после октября 1917 года скрывался в Петрограде, Москве и Твери (сведения требуют перепроверки)…»

«Перепроверки»! – Степан снова оторвался от чтения. – Легко сказать, перепроверки! Пойди перепроверь! Кого уж нет, а те далече!»

«Сентябрь 1918 года – февраль 1920 года – полковник, заместитель по разведке в ставке Колчака. Сопровождал эшелоны с золотым запасом…»

«Та-ак! Теперь понятно, почему к нему все лезли, а он всех посылал!»

«Февраль 1920 года – июнь 1921 года – местонахождение неизвестно.

Май – июнь 1921 года – по нелегальному каналу, предположительно с использованием контрабандных переправ на линии Благовещенск – Сахалин, переправился в Китай.

В настоящее время проживает в Харбине.

Замнач 3-го отдела Бюро по делам российской эмиграции (БРЭМ).

Жена – баронесса фон Адельберг Анна Ксаверьевна (урождённая Радецкая), 1893 года рождения, уроженка г. Санкт-Петербурга, из семьи польского дворянина, мать русская. Выпускница балетных курсов. С 1910 года постоянно проживает в Харбине.

Сын – барон фон Адельберг Александр Александрович, 20 (7) июня 1915 года рождения, уроженец г. Харбина…»

«Как интересно! – подумал Степан. – Надо же! Сплошные бароны! Среди моих друзей и знакомых таких ещё не было, и родился в один день со мной и с Саньгэ. Расчухал он или нет! Хотя китайцам день рождения не важен. Идём дальше!»