Между ветром и песком

К счастью или нет, тоо бодрствовал. Он ждал рассвета, раз за разом перечитывая исписанный каракулями пальмовый лист.

Когда дверь распахнулась, Шуким вскочил, задев ногой туго набитый кошель. Несколько книр, отскочив от сапога, зазвенели на полу.

– Аори! Не может быть!

– Где он?!

– Кто? Кто он? Милосердный Харру, что с тобой стряслось?

– Орхон! Где эта сволочь?

Она оглянулась, тяжело дыша, словно рассчитывала найти караванщика прямо в комнате тоо, но вместо этого наткнулась на змеиный прищур Дафы. Арашни сидела на подушках в углу и смотрела на Аори с совершенно неожиданной смесью недоверия и злорадства на лице.

– Там же, где и другие, – хмурясь, ответил тоо. – Что он сделал?

– Он меня продал!

– Как так?

– Не знаю! Но мне стало плохо после того, как он напоил меня чем-то на площади!

– Врешь, чужачка! – рявкнула Дафа. – Он сам был отравлен! И ушел искать тебя, хотя едва на ногах держался!

Аори осеклась.

С чего она вообще взяла, что Орхон виноват? Не он разливал чай, а торгаш, лысая сволочь, драная всеми демонами пустыни вместе и по очереди!

Но кто тогда видел, как она дерется? Другой караванщик? Или это была последняя шутка наркотика, вместе с синей птицей и танцами жриц?

– Теперь ты обвиняешь нашего брата в собственной тупости, – вскочив, арашни ткнула чужачку пальцем в грудь. – Где ты шлялась, что вернулась рабыней?

Аори, зарычав, выхватила кинжал из-за пояса тоо и одним движением срезала мягкую полоску, о которой успела совершенно позабыть.

– Я не рабыня! – она швырнула ошейник прямо в лицо Дафы. – Катись к демонам, ящерова задница!

– Довольно, – тоо мягко перехватил ее запястья и отобрал кинжал. – Я буду вечно благодарен Харру, что он не оставил тебя на пути домой. Но… Ты можешь помочь мне? Можешь сделать то, о чем попрошу?

Она прикусила губу и кивнула. Ярость схлынула, оставив после себя дрожащие руки и пустоту внутри.

– Я верю тебе и Дафе, как сестрам. Тем, кто не предаст меня, не скажет лишнего. Но я должен знать, кто мог видеть тебя… такой. Сейчас или прежде.

– Наверное, стражники, – Аори пожала плечами. – Я больше никого не встретила. Ну, и те, кто меня держал.

– Я должен встретиться с их гонцом на рассвете. Придет ли он?

– Ну, если его не успели предупредить…

– Хорошо. Теперь прошу: вернись в комнату, умойся, переоденься, отдохни. Дафа, уладь со стражей и помоги ей. Никто не должен узнать, что Аори здесь, прежде чем я вернусь. Когда появится Орхон, пусть ждет меня.

– Ты веришь чужачке?!

– Я поговорю с ним, – тоо вложил кинжал обратно в ножны. – Лица равны для Харру, но я хочу знать, чьи губы лгут.

Арашни протащила Аори за собой по коридору со скоростью пикирующей гарпии. И, втолкнув внутрь их общих покоев, захлопнула дверь и с хрустом провернула ключ.

Стражники лениво переругивались у входа. Решили про себя, что ничего не расскажут старшему, они все еще пытались сохранить лицо перед друг другом. Хватило пары книр, чтобы придать их молчанию уверенности.

Когда арашни вернулась, Шуким стоял у окна, будто памятник самому себе. Печальный прищур глаз поведал бы любому, кто умеет читать лица, что душу немолодого тоо терзают невысказанные тайны.

– Шуким…

– Передай это Орхону, – повернувшись к арашни, он бросил ей кошель, лежавший прежде на полу. – И скажи, что его долг уплачен.

Монеты глухо звякнули, когда Дафа словила бархатный мешочек. Устыдившись жеста, Шуким подошел к ней и вложил в руки арашни запечатанный свиток тонкой кожи.

– Когда он выберет, с каким караваном пойдет, пусть отдаст это письмо тоо. В Таэлите мой дом всегда будет открыт для него. И передай, что я прошу прощения. Я позабочусь обо всем.

– Тоо, я найду тех, кто не подведет. Позволь мне попробовать снова.

– Нет, – глухо ответил Шуким после короткого молчания. – Харру дал мне два шанса осознать свою волю. Он не отвернется в третий раз.

– Но… Это же чужачка! Нет никакой воли Харру, мой тоо, нам просто не повезло!

Дафа сжала кулаки. Пусть Шуким во всем видит указания своего обожаемого бога, но она не забудет, что дела вершатся людьми. Тоо сам назначил себе долг, никто бы и не узнал, будь ее воля. Прикопать чужачку в песках и забыть, как расплющенную ящером змею!

– Ты можешь сомневаться во мне, Дафа, но не сомневайся в Харру. Я должен быть самым любимым его сыном, раз дважды прощен за обман. В этот раз я потерял Орхона. Кто будет следующим? Ты? Ничего в мире не стоит этой жертвы!

Она попятилась от его напора и задохнулась от ослепляющего обожания.

– Прости, мой тоо. Я никогда в тебе не сомневалась.

– Храни тебя Харру. Позаботься, чтобы гонец не пришел на встречу.

– Можешь забыть о нем, мой тоо, – пообещала Дафа с затаенным и очень нехорошим обещанием в голосе.

Тонкие белые башни, видимые из любой точки Ше-Бара, каждый полдень изгибаются, будто ленивые танцовщицы, в потоках горячего воздуха. Говорят, их построили еще до того, как бури закрыли солнце, и они первыми встречали его лучи. Сколько видели эти башни сломанных судеб, сколько прошло между ними верениц несчастных в мягких ошейниках? Не сосчитать за прошедшие годы.

Невольничий рынок Ше-Бара начинается за сжатой башнями аркой. Мужчины и женщины, дети и старики становятся тут товаром. Первые ряды шатров из легкого шелка принадлежат уважаемым семьям города и передаются от отца к сыну. В них – лучший товар, без изъянов, со здоровыми родителями. В белых шатрах продают юных и невинных, в алых – зрелых и страстных, в черных – сильных и выносливых. Синий всего один, и никогда не бывает полон, ведь тех, кто искусен в ремеслах или мудрости, берегут и передают из рук в руки.

Полупрозрачные ткани надежно закрывают входы в эти шатры, и далеко не каждого пропускает внутрь неподкупная стража. Нет, вовсе не для того, чтобы сохранить секреты купцов, – им нечего скрывать. В первых рядах воля Харру – закон, и никто и никогда не продаст чужую свободу. Товар выставлен во всей красе, и единственным, тщательно оберегаемым таинством является торг. Он может идти по несколько дней, и нет в том ничего удивительного, когда цена одного раба сопоставима с выручкой целого каравана.

Желания покупателя здесь лишь чуть уступают воле Харру. И, если вдруг становится невозможным их исполнить, хозяева шатров могут подсказать, где стоит повторить вопрос. Они пошлют вперед гонца и не возьмут ни книры за совет, но тот, к кому придут гости, не замедлит выразить свою благодарность.

За высокими разноцветными шатрами тянутся ряды длинных, приземистых, из светлого некрашеного льна. В них нет уже той манящей атмосферы тайны, того размеренного спокойствия, что в первых рядах. Жизнь здесь бьет ключом и, зачастую, имеет точную цену. Раз в несколько часов на небольших площадях-перекрестках проходят торги, и предприимчивые дельцы перемещаются между ними в поисках лучшего товара. Тут же можно нанять посредника: за полновесную книру невысокие, юркие арахи в серых одеждах способны ящера из-под земли достать.

Впрочем, ящеров продают на рынке у Стальных врат. “Льняные” ряды предлагают иное.

Живой товар закутан в драпировки так, что на виду остается лишь небольшой участок от носа до подбородка. Не различишь, кто перед тобой, раб ли, свободный ли, проснувшийся рабом. Так принято с тех времен, когда храмовая стража могла нагрянуть на рынок в любой миг, принято для тех, кто покупает товар, а не продает. Кто же мог знать, что внутри? Какая беда! Конечно, конечно, распаковал бы дома, так и освободил бы сразу.

Ни одна примета не находится на виду, но особых предложений хватает. Лучшие, дорогие образцы окутывает прозрачная газа, и она скорее подчеркивает идеальные линии тела, нежели скрывает их. Губы некоторых приоткрыты в соблазнительной улыбке, многие же стоят как столбы, безразлично и угрюмо. И лишь у некоторых одинокая слеза скатывается по щеке к уголку рта, и их разбирают в первую очередь.

Ближе к стенам шатры выгорают, обтрепываются, а потом и вовсе превращаются в крытые сухими пальмовыми листьями навесы. Рабы лежат под ними, безвольные, одурманенные, накрытые толстыми попонами. Единственное, что обещают сутулые, избегающие прямых взглядов торговцы, – что они живы.

Здесь те, кто проявил жестокое неповиновение. Кто слаб, а может, болен. Продавцы зачастую ненамного отличаются от самого товара и не отвечают на вопросы. Плати или проваливай, смешно гадать при такой цене, каков твой сегодняшний приз. Может, буйная дикарка, может, туберкулезный старик. Впрочем, определить последнего по губам труда не составит.

В самом дальнем закутке расположены скупки. Владеть ими – презрение к Харру, кощунство, но столь велик доход, который приносят они городу, что Двуликая терпит их существование. В темных полуподвалах можно заложить раба за треть цены, а можно и продать немногим дороже. Самые лучшие ставки предлагает Дом Терпимости, но даже трехдневный займ превращает женщин в молчаливые скорбные тени. Потому и выкупают их обратно лишь в одном случае из десяти.

Здесь не знают жалости, сочувствия или терпения. Торг уменьшает цену, обман укорачивает жизнь. Скупки исправно поставляют приемлемый товар в льняные шатры и помогают избавиться от того, что более себя не окупает.

И лишь в некоторых из них, тех, о которых не знают простые горожане, можно сделать заказ.

– Опиши, как выглядят те, кто нам нужен, – попросил тоо закутанную в белоснежный шелк спутницу. – Тех, кто поставляет товар.

Повернувшись к ней, седой, сморщенный рибаши кое-как выдавил беззубую улыбку. Порой нежданные визиты увеличивали прибыль, но проблемы они приносили всегда. И уж если твой порог переступает доверенное лицо Двуликой, то вместе с ним заходит беда. А он уже слишком стар для приключений… хотел же еще в прошлом году отойти от дел, но жадность, проклятая жадность не отпускала.

Что-то в гостье заставило старика присмотреться внимательнее. Лица не видно в тени покрывала, но то, как лежат складки ткани, многое расскажет тому, кто умеет смотреть.

Ноги, Харру, какие ноги! Умопомрачительной длины, стройные, сильные, как у лани. Бедра пусть и не широки, не детородны, но складка у них говорит, что талия достаточно тонка и скрадывает сей досадный недостаток. Остального не разобрать, но по гордой осанке видно, что гостья не проводит дни, перебирая подточенные червями крупы.

Рибаши подхватил изящную ладошку и коснулся губами запястья прежде, чем гостья отдернула руку. Кожа цвета топленого молока оказалась невероятно нежной на ощупь, словно Харру вплел шелковые нити в плоть странной гостьи.

Ах, если бы она навестила его в молодые годы! Рибаши потратил бы не одну ночь, решая, продать ли ее за много, много книр или рискнуть, обождать, найти пару и получить столь же прекрасных дочерей для весенних гаремов. Такие созревают рано, душой, не телом, и, если захотят, затягивают тебя в смертельный водоворот своих фантазий.

Гостья немного повернула голову, и свет упал на подбородок. Небольшие, четко очерченные губы изогнулись в ироничной усмешке, будто она прочла мысли рибаши.

Нет, не может такого быть, чтобы жрица пришла в его притон. Кто тогда, танцовщица, погонщица, охранница? Какая тайна придает ее движениям резкость, а жестам – чувственность?

– Их было трое, – странный, не слышанный прежде акцент вдребезги разбил предположения старика. – Возможно, четверо, но я видела лишь троих. У главаря нет глаза, у второго много татуировок, в основном неприличных, третий толстый, постоянно нукает.

– Его нашли утром на свалке у рынка, – пожевав губами, неохотно ответил рибаши. – Горло перерезано, кровь пропитала одежду. Я знаю, кого вы ищете, но не хочу знать, зачем.

– Они доставили мне проблемы, но я не держу зла, – прохладно ответил тоо. – Чего я не смог простить, так это преступления законов Харру. Есть ли цена тому, чтобы их рты замолчали навеки?

– Цена эта невелика, – рибаши обрадовался даже не сомнительному заработку, а тому, что непрошеным посетителям нужна настолько простая услуга.

Спутница порывисто повернулась к тоо, и покрывало едва не упало. Она перехватила его стремительным движением, и старик едва не ахнул, заметив царапину на светлой щеке.

Хватило одного короткого взгляда спутника, чтобы она опустила голову.

– Прими мою благодарность, – небольшой кошель перекочевал из рук в руки.

К превеликой радости, гости больше ни о чем не спрашивали. Лишь тоо на прощание посмотрел так, словно тщательно запоминал лицо рибаши.

Закрыв за ними дверь, старик с кряхтением полез в карман. Пересчитав книры, он удовлетворенно хмыкнул и дернул за припрятанную у входа веревку. В глубине дома зазвенел колокольчик, а старик, шаркая, добрался до стола и запер кошелек в одном из ящиков.

Давно, давно пора навести порядок на улицах, особенно, когда за уборку платят столь щедро.

– Ты приказал их убить?!

Аори вытерпела целых пять шагов прежде, чем с яростным шипением вцепилась в рукав Шукима. Он усмехнулся – чужачка явно растет над собой.

Два невысоких араха с обнаженными саблями в руках беззвучно следовали за тоо, готовые отразить любую опасность, неважно, мнимую или реальную. Они нахмурились, шагнули к ним, но Шуким поднял ладонь, останавливая охрану.

– Да простит Харру мои грехи.

– Но почему? Это же… это люди!

– Они ни на миг не задумались прежде, чем растоптать твою жизнь. И она не была первой, поверь. Они заслужили свою участь намного раньше, чем посмели прикоснуться к тому, что мне дорого.

Аори прикусила губу и отпустила рубашку тоо. Он невозмутимо поправил одежду и поднял на спутницу вопросительный взгляд.

– Я знаю, что ты прав, – она обняла себя свободной рукой так, словно замерзла. – Но я бы так не смогла. Не в бою, не защищаясь. Заплатить и уйти.

Подол белоснежного платья уже стал рыжим от пыли, покрывающей землю под ногами. Аори поморщилась, когда порыв душного ветра донес запах от ближних базарных рядов.

– А кто сказал, что ты должна? Каждому отведены свои пески.

– Но если бы я не сбежала…

– Я бы заплатил выкуп.

– И убил их потом?

– Я понимаю, что смущает твой разум, – тоо неторопливо двинулся по проходу между навесов, не обращая внимания на призывные крики их владельцев. – Харру разделил нас на свободных и рабов и пожелал, чтобы рабы освобождались, но свободные не становились рабами. Каждому дает он испытания по силам и каждому помогает их преодолеть.

Аори передернула плечами. Как, вот как вера уживается в тоо с умением убивать, не шевельнув и пальцем?

– И им тоже? – она обвела взглядом ряды с накрытыми попонами телами.

Свет пробивался сквозь прорехи в потрепанных листьях, касался сухих губ. Никто не шевелился, не пытался бежать, не проклинал небо за свою судьбу.

Мелкие черные мухи перелетали от одного несчастного к другому, ползали по лицам, засовывая хоботки в собравшуюся в уголках губ слюну. Их лениво отгоняли сонные продавцы. Они заметно оживились, заметив богатого покупателя, столь редкого в задних рядах. Обычно сюда приходили за “мясом” для окружающих Ше-Бара карьеров, мясом в переносном смысле, который становился самым что ни на есть прямым, если раб не отрабатывал еду. Нет, людей не убивали, предоставляя жаре и пыли делать грязную работу. И, когда души покидали тела, те отвозили в питомники ящеров.

Если бы не охрана, кольцо торговцев уже сжалось бы вокруг, но Аори и так едва разбирала негромкую речь тоо в гомоне молящих, предлагающих, настаивающих голосов.

– Мне не нужны доказательства внимания Харру, но, если бы я искал их… Скажи, каков шанс, что юная чужачка вырвется из рук опытных похитителей тел, пройдет по ночному городу, никого не встретив, и вернется домой?

– Ну…

Ох, тоо. А каков шанс, что в этой роли окажется бывший эрг-пилот и супруга Главы рода в одном флаконе? Харру ухохатывается, наблюдая за тобой.

Впереди показались льняные ряды. Почуяв, что добыча ускользает, кто-то из торговцев вцепился в подол фарки тоо, пытаясь привлечь внимание.

– Господин, господин, только взгляните! У ней нет языка, она не болтает, но зато другое делает на диво хор…

Завизжав, наглец отдернул руку с выбитыми рукоятью сабли пальцами. Невысокий арах прокрутил оружие в руке, намекая, что в следующий раз их придется собирать в пыли под ногами.

– Харру открыл путь. Ты прошла по нему, ты вернула себе свободу. Он открыл пути каждому на этом базаре, но они позволили страху управлять собой. Рабом не становятся в тот момент, когда щелкает ошейник.

– А когда?

– Когда позволяют себя продать. Когда забывают о великой ценности собственной жизни. И потому не было бы кары за продажу рабыни, но будет кара за то, что сделали со свободной.

– Они ничего не сделали, – поспешно возразила Аори.

Неужели он думает…

Тоо не стал объяснять очевидное. Он остановился посередине перекрестка у вросшего в землю колодца, и Аори подняла на Шукима полный детского любопытства взгляд.

Ни пятнышка, ни комочка слипшегося песка у подножия. Колодец был давно и безнадежно мертв. Резные деревянные столбы потрескались вдоль и поперек, но еще держали выцветшую черепичную крышу.

– Первый источник, – Шуким коснулся сухой, пыльной каменной стенки. – Он напоил путешественников, деревья дали им приют, и так родился Ше-Бара. Но вода ушла в дни ярости Харру, дни гнева на человеческие пороки.

Он вытянул из кармана фарки две книры и протянул одну из них Аори.

– Брось в него монету в благодарность за свой путь. Молиться не нужно, раз не веришь в Харру, но, если думаешь, что не зря мы прошли одним путем к этому колодцу, – брось.

Книра тоо звякнула о стенку колодца и исчезла в темной глубине. Сжимая монету в ладони, Аори прислонилась виском к прохладному дереву.

Ложь. Все вокруг – ложь и ловушка. Даже она сама.

Вторая монета улетела в темноту.

– Когда-нибудь книры заполнят колодец до краев, переполнив меру добра, и Харру вернется к своим непутевым детям, – едва заметная улыбка коснулась изуродованных старым шрамом губ.

– Это суеверие или магия?

– Это вера, неразумное дитя. Магией занимаются демоны, да будут прокляты их следы.

– Демоны? – глаза Аори округлились. – Они существуют?

– Их приняли в Таэлите, – тоо невольно сжал рукоять кинжала. – Харру создал девятьсот и девять пустынь на девятистах и девяти звездах, но разум вложил лишь в людские тела. И демоны пришли в них, и они попирают волю Харру, извращая чужие пути. Но не бойся, Аори. Им не проникнуть в Ше-Бара.

Без предупреждения развернувшись на пятках, Шуким направился к одному из льняных шатров – крепкому, высокому, на добротных костяных шестах.

Низ живота укололо тонкой иглой изменения, когда Аори наклонилась, чтобы следом за тоо нырнуть под полог. Прямо у входа покачивался оберег – небольшой круг с хаотично переплетенными нитями и тонкими деревянными трубочками, предупреждающими о посетителях негромким перестуком.

Ха, тут и впрямь готовы пойти на все, чтобы выведать тайные желания гостя.

– Шуким! Какой приятный сюрприз!

Хозяин шатра направился к ним не мешкая, но без излишней суеты. Такой же крепко сбитый, как и тоо, с тем же насмешливым прищуром и морщинками в уголках глаз. Ухо торговца украшала золотая серьга с крошечным рубином, и еще один сверкнул в перстне на мизинце, когда арах поднял руки в приветственном жесте.

Мужчины обнялись, как обнимаются давние друзья, которым не нужны слова и встречи, чтобы помнить друг друга.

– Что за красавица с тобой? Неужто ты, наконец, встретил ту, что разделит путь? И никому не сказал! О, матушка была бы в ярости!

– Полегче, Оакс, полегче. Это ши моего каравана.

– Ши! – он всплеснул руками и, сложив их в почтительном жесте, поклонился. – Могу ли я узнать имя той, кому обязан счастьем вновь лицезреть непутевого сына нашей общей, к прискорбию, матушки, которого куда правильнее назвать сыном шакальим за то, что уже несколько лун, как не появлялся в моем скромном пристанище?

– Если бы он знал, что его так встретят… именно так… наверняка не пришел бы вообще.

Торговец захлопал глазами, и она, отбросив капюшон, прижала ладонь к плечу и коротко поклонилась в ответ.

– Меня зовут Аори.

– Она – змейка, братец, – расхохотался тоо. – Не пытайся коснуться, а то укусит, и ты навек погиб!

– Я уже погиб, – Оакс потряс головой. – Ранен в самое сердце и все, что видите вы, – лишь агония умирающего.

– Так давай же проводим сей скорбный день чашей вина, когда закончим с делами. Ты ведь не пожалеешь хорошего года на собственную кончину?

– Делами?

Он мгновенно растерял напускную шутливость, и Аори увидела перед собой второго тоо – цепкого, привыкшего повелевать судьбами, но выбравшего в жизни немного иной путь.

– Змейке нужна подходящая компания. Население благословенного Харру города слишком быстро убывает после встречи с ней.

– Что?

Аори пораженно уставилась на тоо и тут же едва не согнулась от нового укола изменением. Да что здесь творится?!

– Теперь смотри, – Шуким повернулся к брату и назидательно поднял палец. – Ты еще не видел такого. Она будет спорить со мной, а я – объяснять, а не приказывать.

– Полно! Неужто к твоему каравану прибился настоящий демон?

– Но мне действительно никто не нужен…

Братья дружно рассмеялись, и Аори почувствовала себя глупо, как никогда прежде.

– Видишь? Я говорил. Змейка заботится о своих тайнах куда больше, чем о жизни.

Короткие уколы внизу живота ослабли, но превратились в тоненькую веревочку, которая словно тянула Аори за собой.

– Оставь Харру вести ее. Если будет его воля, она найдет в моем шатре то, что поможет на пути.

– На это и надеюсь, – тоо удивленно посмотрел вслед чужачке, которая без единого слова направилась вглубь шатра, и добавил едва слышно: – Мне нужен твой совет, брат.

Натяжение нарастало, и Аори не осталось ничего иного, кроме как следовать за ним, неуверенно вглядываясь в закутанные в ткань фигуры. Их сложно было называть рабами. Они сидели на мягких подушках у небольших столов, занятые неторопливыми беседами или даже чтением. Под узкой прорезью в льняном своде скрестила ноги девушка с небольшой лютней на коленях. Склонив голову, она перебирала струны, и размеренная мелодия покидала их и плыла в наполненном ароматами полумраке.

Аори миновала световой колодец, и мужчины беззвучно ступали следом.

Она остановилась, когда натяжение оборвалось, замерла, парализованная шоком и болью, как младенец с обрезанной пуповиной.

Ткань скрывала лицо и тело, но Аори узнала бы эти губы и этот серебряный локон среди тысяч других. Эту улыбку, ехидную и злую, улыбку той, что отправила ее на смерть.

Lacuna Coil. Within Me.