Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции.
- -
- 100%
- +
«На весенних кленах даже листьев нет…»
На весенних кленах даже листьев нет,Только красноватый неумелый цвет.Не трепещет тенью серых веток взмахИ морщин слоновых лепка на стволах.Под высоким солнцем медленно иду,Ощущая радость остро, как беду,И родство с косулей, крокусом и тлёй —Кровное со зверем, травное с землей.1971
«Слушай, Жизнь! Меня, твою родную…»
Слушай, Жизнь! Меня, твою родную,Тоже где-то в мире сохрани, —Я тебя к стихам моим ревную.Я уйду – останутся они.Ими полны многие страницы —Легкий нержавеющий сосуд, —Чей-то с ними взгляд соединится,Чьи-то губы их произнесут…Я беру лицо твое в ладони:Посмотри и улыбнись опять.Неужели ты меня прогонишь,Словно невнимательная мать?Мне недолго пить красу земную,Но пока я вижу и дышу —Я тебя, любимая, ревнуюДаже к моему карандашу.1971?
«Из темноты и в темноту…»
Из темноты и в темноту,Как по висячему мосту,Бреду по жизни осторожно.И мост мой солнцем освещен,Но хрупок он, но зыбок он,И так легко сорваться можно.И слева – черных туч полет,А справа – радуга цветет…Держусь за шаткие перила.Иду – и откровенья жду,Не знаю ведь, куда иду,Откуда вышла – позабыла.Идущих вижу впереди,Идущих слышу позади —Несчетна наша вереница.Но всех ведет единый путь,И ни вернуться, ни свернуть,И ни на миг остановиться.1971
«Не спрашивай, что будет там, потом…»
Не спрашивай, что будет там, потом,Когда настанет миг прощанья и свободы, —Ведь если что-то ждет – какое чудо в том!А если ничего… Какой великий отдых!1971
«В наш стройный мир, в его чудесный лад…»
В наш стройный мир, в его чудесный лад,Мы принесли разбой, пожар и яд.И ширится земных пожарищ дым,Обуглен сук, где всё еще сидим.Пока дышу, пока еще жива —Прости мне, лес, прости меня, трава!Хочу упасть на эту землю ниц,Просить прощенья у зверей и птиц…Последней жизни обрывая нить,Прости нам, Боже! – Хотьнельзя простить.После 1971
«Спасибо жизнь, за то, что ты была…»
Спасибо жизнь, за то, что ты была,За все сиянья, сумраки и зори,За мшистый бок тяжелого стволаИ легкий парус в лиловатом море,За всё богатство дружбы и любвиИ тонкий холод одиноких бдений,И за броженье светлое в кровиГотовых зазвучать стихотворений, —Со всем прощаясь – и не помня зла —Спасибо, жизнь, за то, что ты была!После 1971?
«Так странно жить на свете без корней…»
Так странно жить на свете без корней,Перелетать легко чужие страны,И только тайно вспоминать о ней —Несбывшейся, жестокой и желанной.Так я бреду – невидная почтиВ чужой стране, всё тише и покорней, —Стараясь незаметно пронестиМои судьбой оборванные корни.1981
Моему поколению
С облаков наплывают летучие тениВ чащу кленов, осин и берез.Мы – последние листья на ветке осенней,Многих ветер, играя, унес.Но пока еще солнце проходит по кругуИ последняя птица поет,Мы дрожим на ветру и киваем друг другу,Собираясь в прощальный полет.И о счастье зеленом своем вспоминая,Лист листу, торопясь, говорит…А когда облетит наша ветка родная,Всех нас ласковый снег усмирит.Май 1987
«Земля устала от дневного жара…»
Земля устала от дневного жара,Взошла луна над Южной Стороной.И музыка с приморского бульвараДалекая струилась под луной.А мы сидели над прибрежной кручейНа мягко остывающей скале,И запах пены свежей и шипучейВсплывал над морем, дышащим во мгле.И мы не знали, ничего не знали,И сердце билось мерно, как прибой, —А он вставал в еще невидной далиТяжелый крест над нашею судьбой.I–VII-88
Лидия Алексеева (она же Медведь)
Экватор
– А мы едем в Бразилию, – сказал Тосик и присел на корточки, рассматривая, что делает из грязного песка Маринка. Пришлепывая ладошкой не то пирожок, не то черепаху, Маринка ответила, не поднимая глаз:
– А мы в Чили.
Тосик помолчал, потыкал бережно пирожок:
– А отчего не в Бразилию?
– В Бразилию бабушек не берут, – вздохнула Маринка и стала счищать с пальцев палочкой налипшую грязь.
– А сестер берут? – заинтересовался Тосик и прибавил по ассоциации: – Наша Ленка дрянь, я ей морду набью, так будет знать!
– Так нельзя говорить, – сказала Маринка строго и стала. Она была худенькой и самоуверенной девочкой и в балетной школе считалась лучшей ученицей. Тосик же был приземист и тяжеловат, в крупных веснушках и с соломенными бровями. Он прекрасно умел свистеть, ходить на руках и постоянно оказывался на крыше барака, откуда его снимали с приставной лестницей. Отравой его жизни была старшая сестра Ленка, докладывавшая матери обо всех художествах. Казалось, у нее не было другого дела, как следить за ним, не сводя глаз, и, когда его предприятия достигали критического пункта, лететь к матери, задыхаясь от негодования и радости; «Ма-а, Тоська разбил сейчас окно в 23-м бараке. Ма-а, Тоська порвал штаны на колючей проволоке… Тоська застрял под забором и его не могут выдернуть!»…
Мать вытирала о фартук усталые руки и, бросив стряпню, шла за Ленкой. «Вот придет отец, подожди», – говорила она только что выдернутому чаду, плетущемуся за ней в легкой расслабленности после пережитых сильных ощущений. Отец приезжал под вечер со своей работы, загорелый, перемазанный и изодранный не лучше сына. Довольный, что наконец дома, он не мог заставить себя его выпороть. Он пускал только страшный блеск в глаза и говорил мрачно: «Марш в угол»!» И хотя угол был плотно привален всяким барахлом, Тосик послушно и неудобно протискивался в него и застывал в жалкой позе, обняв мешок с картошкой. Если о нем забывали, он громко тянул носом, и отец подмигивал матери на унылый мальчишеский затылок:
– Что, мать, простим уж – так и быть, – и мать улыбалась рассеянно: «Да уж как хочешь!» – и примащивалась под лампочкой чинить мужнины носки. Лампочка была тускловата и висела голая, без абажура, на пропыленном шнурке. Под ее светом склоненная голова матери поблескивала невеселым лоском. А отец, дымя, разглаживал на столе шершавыми ладонями карту Южной Америки, сдувал дым на сторону и говорил с наслаждением:
– Да, а тут вот – это все тропические леса, тут белых еще и не бывало; а тут болота, желтая лихорадка. А вот тут самый экватор проходит… Думала ли ты, мать, что поедешь на экватор? – И она ухмылялась, откусывая нитку и не поднимая глаз: «Заедешь и на экватор»… – говорила тихонько и кончала многоточием, за которым стояло в прошлом столько пролитых слез, столько бледного ужаса и просиженных ночей: «заедешь и на экватор»…
Ленка мыла посуду, а Тосик подходил к отцу и смотрел на карту тоже, на ее зеленые, синие, коричневые пятнышки, – и ему было совсем не страшно попасть на экватор. Он уже представлял себе, как интересно будет пролезть под самым этим канатом, вокруг земли обтянутым, и как индейцы помогут ему, бледнолицему брату, из-под него выдернуться.
Мать же, крестясь на ночь на темную иконку над койкой, шептала: «Господи, сделай чудо, не допусти. Чтобы не надо было экватора. Сделай чудо, Господи!»…
Натка
Пол в бараке был шершавый и зыбкий. Когда Натка, припрыгивая, бежала по коридору, то ей казалось, что она уже на пароходе и качка начинается. Вообще в лагере ей нравилось все – и то, что здесь много детей, и то, что все они собираются уезжать, и то, что никак уехать не могут. Нравилось, что стены тонкие и слышно, как пьяный сосед, приходя домой, швыряет консервные банки и начинает скверно ругаться. Только в самом интересном месте мама с папой, переглянувшись, перебивают его громким разговором о предстоящей дезинфекции. Натке нравилось даже то, что в ПРО дважды затеряли их рентген, и пришлось ездить поездом в далекий город. Натка страшно любила поезда, и вечером, после молитвы, добавляла про себя, виновато косясь на родителей: «Господи, сделай, чтобы в ПРО опять потеряли наш рентген!..» Натке даже нравилось стоять в очереди за молоком, там можно было много чего наслушаться, а иногда разыгрывались очень занятные скандалы, а тогда и очередь пропустить не жаль было, засмотревшись и заслушавшись.
Шла Натке уже седьмая весна. Еще год тому назад она была совсем маленькой и даже не знала азбуки, а сейчас сама читает сказки, и даже немецкий «ферботен» узнает, куда бы его ни налепили. Был смех зимой с таким ферботеном. Холодно было в бараке, как на полюсе, а дров не было. Папа ходил по вечерам промышлять у заборов. В темноте оно не видно, – притащил раз со щепками какую-то доску, посмотрели, а это ферботен. Ну, ничего, горел он весело, только краска шипела и трещала на огне, – одним ферботеном меньше, не пропадут немцы. Так папа сказал, и Натка повторила – не пропадут немцы. И правда – не пропали, все тут. Они же у себя дома, им ехать некуда. Разве что на велосипеде в соседнее село: на плечах гороховая крылатка, на голове шляпа с метелочкой стоймя, во рту трубка, и сквозь рыжие усы – вонючий-вонючий дым. Они сами по себе, лагерь сам по себе, и немцы Натку интересовали мало. А весна интересовала – и как ломались и звенели гигантские сосульки, падая с крыш бараков, и как толевые эти крыши мягко дымились на солнце, и как во всех сияющих лужах лагеря отражалось яркое небо с быстрыми белыми облаками, и как вылезал народ на лавочки блаженно посплетничать на солнышке, и деревья по горам стояли в молочнолиловой дымке – набухали крепкими почками. Было почему-то весело, и немножко сдавливало горло, как перед выступлением на елке, перед тем, как сказала первые слова: «Здравствуй, русская красота» – дальше стало тепло и легко, и не хотелось уходить со сцены.
И вот ведь оказалось – опять перед выступлением. Пришло вдруг распоряжение наткиному семейству ехать в город, уже к консулу, на разговор. Мама и папа подготовились и принарядились, Натку умыли, и за ушами тоже, всю дорогу нервно переговаривались – что на какой вопрос отвечать, а она придавилась носом к стеклу и только смотрела, как забавно поворачиваются на ходу горы – одним боком, потом лицом, потом другим боком. Натка долго косила глазом вслед горе – не повернется ли задом, – нет, не поворачивается, на смену вылезает другая и охорашивается перед Наткой.
У консула до приема долго ждали, было скучно и душно, и какой-то мальчишка из чужого лагеря показал Натке язык и скосил глаза. Ну, наконец позвали и их, маму и папу разговаривать, а Натку напоказ. Консул был большой, молодой, курносый, с толстыми черными бровями и глаза щелочками. Не страшный. Но мама и папа сидели на краешке стула и смотрели на него широкими глазами, как дети в школе. Консул нет-нет да и посматривал на Натку, улыбался ей – и она ему так же хитро. Она совсем не прочь была бы поговорить с этим дядей. И он, видно, тоже. Он наскоро договорил со старшими, сказал «о-кэй», и указал Натке место на стуле. Родители переглянулись, а Натка с удовлетворением влезла на стул и спросила у переводчицы
– Этот дядя нас повезет в Америку?
– Что она говорит? – оживился дядя.
Та перевела. Дядя кивнул ей и что-то спросил.
– А кто ты такая, спрашивает дядя.
– Я русская эмигрантка.
– Где ты родилась?
– В Вене.
– Значит, ты австриячка?
– Нет, я русская эмигрантка. Как мама и папа.
– От кого же они бежали?
– Ну, от большевиков, конечно.
– Почему ты хочешь ехать в Америку?
– Чтобы подальше-подальше от большевиков.
– А они плохие?
– Они самые плохие, и они забрали всю нашу Россию.
– А если их не будет?
– Тогда мы вернемся, понятно.
– Но ты уже будешь американкой?
– Почему?
Ответ последовал не сразу. Он вообще не последовал. Консул встал, прошелся по комнате, чуть хмурясь. Мама и папа окаменели. Наткино выступление захватило их врасплох. Консул быстро глянул на них, усмехнулся и потом попросил их через переводчицу поднять правую руку и повторять за ним слова присяги. Натка тоже подняла руку и пробовала повторять, она любила торжественность.
Мама с папой вьшли, как из бани, но у Натки настроение было прекрасное.
– Какой смешной дядя, правда? – спросила она мать, топоча по лестнице.
– Ах, Натка, Натка, – сказала та, не зная, смеяться или плакать. Отец же поймал ее за косичку и сказал:
– Ну, дочка, вывела ты нас на чистую воду!
На улице их обуял хохот, и Натка присоединилась с удовольствием. Улицы широко сияли солнцем, лужи в городе уже высохли и было совсем тепло. Натка прыгала то на одной то на другой ноге, и думала, что хорошо бы еще раз приехать поговорить с дядей.
Андреев (Хомяков, реже Отрадин) Геннадии Андреевич
(1904–1984) – писатель, общественно-политический деятель
В возрасте 15 лет исключён из школы по обвинению в «контрреволюционной деятельности». По окончанию средней школы (1926) работал в губернской газете. В 1927 арестован и осуждён на 10 лет лагерей. Срок отбывал в разных местах, в том числе и на Соловках. В 1935 освобождён с запретом на право проживания в 41 городе СССР.
В 1941 призван в армию. В 1942 в Крыму попал в плен. Находился в лагере военнопленных в Норвегии.
После освобождения отказался репатриироваться. Вступил в НТС [Национально-Трудовой / Народно-Трудовой Союз], был членом Совета НТС и редактором журнал «Посев», работал на радиостанции «Свобода». Жил и работал в Мюнхене. В сентябре 1954 из-за разногласий с руководством вышел из НТС.
В 1958 в Мюнхене принял участие в создании «Товарищества зарубежных писателей». В 1959 году Г. Андреев стал главным редактором альманаха «Мосты», издававшегося ЦОПЭ (Центральным объединением политических эмигрантов из СССР). В 1963 году в связи с прекращением деятельности ЦОПЭ, прекратилось и субсидирование альманаха, Г. Андреев все же продолжил издание на деньги сотрудников и других сочувствующих лиц до 1970 года.
После эмиграции в США (1967) жил в Нью-Йорке. Сотрудничал в газете «Новое русское слово» (Нью-Йорк), на страницах которой еженедельно печатал статьи на общественно-политические и злободневные темы. В 1975 стал соредактором «Нового Журнала», в 1980–1981 редактировал журнал «Русское возрождение» (Нью-Йорк – Париж – Москва).
Первые рассказы опубликовал еще в СССР в 1926 г. в своей газете. В 1946 возобновил литературную деятельность под псевдонимом Г. Андреев. Писал прозу, в основном автобиографического характера: «Соловецкие острова» (1950), очерки и рассказы «Горькие воды» (1954), повести «Трудные дороги» (1959), «Минометчики» («Новый журнал», 1976–1978). Автор пьесы «Награда» (1951 – в соавторстве с Л.Д. Ржевским).
Умер Г. Андреев в 1984 году. Похоронен возле Лейквуда в штате Нью-Джерси.
Сочинения
Горькие воды. Очерки и рассказы. – Франкфурт-на-Майне: Посев, 1954.
Трудные дороги. – Мюнхен, 1959.
Публикации
Будет хорошо // Грани. 1953. № 18.
В дни короткого отпуска //НЖ. 1958. № 55.
Встреча: Рассказ // Грани. 1949. № 5.
Два Севостьяна//НЖ. 1952. № 28.
День гнева: Рассказ //НЖ. 1951. № 51.
Звезда над Парижем // Мосты. 1965. № 11.
Мертвая петля // Мосты. 1961. № 6.
Минометчики: Очерки //НЖ.
Берлинские скитания. 1978. № 133.
В дурном мареве. 1976. № 125.
В запасном полку. 1975. № 119.
В подземелье Джумушкая. 1976. № 123.
В стране Амундсена, Ибсена, Гамсуна. 1978. № 131.
К горе Митридата. 1975. № 120.
Края отдаленные. 1976. № 122.
На аэродроме. 1977. № 126.
На исходные позиции. 1978. № 130.
Награда: Пьеса // Грани. 1951. № 12. – (в соавторстве, с Л. Ржевским).
Новелла о танке // Грани. 1948. № 4.
Опять за проволоку. 1976. № 124.
Письмо из дома // Опыты. 1955. № 5.
Покой // Лит. сборник. – Рогенсбург: изд-во газ. Эхо, 1948. № 1.
После концлагеря // Грани. 1952. № 16.
Прекрасный вид // Мосты. 1966. № 12.
При взятии Берлина // Грани. 1951. № 13..
Северная Робинзониада // Лит. совр. 1954. № 2
Соловецкие острова: Повесть // Грани. 1950. № 8.
То же в сокращ // Лит. зар. 1958.
Тамара: (Из записок стареющего человека) И Грани. 1950. № 10.
Тень на стене // Мосты. 1959. № 3.
Холм – Сулековек. 1977. № 127.
«Шпионское гнездо». 1977. № 128.
Литературная критика и публицистика
Без победы и без наград; заметки на полях // Опыты. 1956. № 7.
В двойном свете / Н. Отрадны // Мосты. 1961. № 7.
В отраженном свете // Мосты, 1972.
Вокруг разоружения и вооружения / Н. Отрадин // Мосты. 1962. № 9.
Годы рождения 1927–1930 И Грани. 1951. № 11.
Грустная книга / Г. А // Грани. 1951. № 12.
Один: Роман из эмигрантской жизни. – Париж: Дом книги, 1951.
Для отвода глаз? / Н. Отрадин // Голос зар. 1978. № 11.
Долгий разговор / Н. Отрадин // Мосты. 1958. № 1.
Еще одна Голгофа // Дело Пастернака: 1958.
Загадка Чехова //НЖ. 1975. № 118.
Заметки публициста / Н. Отрадин // Мосты. 1959. № 2.
Из того, что было //НЖ. 1982. № 148.
Иные времена //НЖ. 1956. № 245.
Молчавшие должны заговорить // Мосты. 1960. № 4.
Не необходимая книга / Г. А // Грани. 1952. № 16
О национальных задачах и общественном идеале / И. Отрадин // Мосты. 1968. № 13/14.
По способностям, по потребностям: Заметки публициста / Н. Отрадин // Мосты. 1961. № 8.
После Сталина и Хрущева: Заметки публициста / Н. Отрадин // Мосты. 1965. № 11.
После Толстого //НЖ. 1972. № 107.
Роман о наших днях / Г. А // Грани. – 1952. № 16.
Россия и объединенная Европа // Мосты. 1963. № 10.
Современный роман / Г. А // Грани. 1952. № 15.
Только верой //НЖ. 1973. № 112.
Тяжелая ноша // Мосты. 1959. № 2.
Эмиграция и молодые партийцы: Заметки публициста / Н. Отрадин // Мосты. 1959. № 3.
Горькие воды
Очерки и рассказы
При взятии Берлина
Свет из полу заваленной двери нехотя пробивался в убежище. Вблизи от двери еще можно было разглядеть нахохлившиеся фигуры женщин, стариков, детей, сидевших на чемоданах и узлах, дальше всё пропадало во тьме. То, что темь тоже полна людьми, угадывалось по шорохам и по какому-то особенно гнетущему настроению, пропитывающему вонючий воздух. Тишину изредка прерывал вздох, плач или крик ребенка, громкий шепот, – если говорили, то почему-то только шепотом.
Сверху доносилась винтовочная и пулеметная стрельба, автоматная трескотня, ухали орудийные взрывы, в городе шел бой.
Борис Васильевич Обухов, когда-то капитан царской армии, а потом шофер берлинского такси, сидел неподалеку от двери, прислонившись к стене и сжав руками опущенную голову. Голова болела, тело ныло: в шестьдесят пять лет не легко просидеть в подвале четверо суток безвыходно. Выходить было некуда, над подвалом развалины, вокруг тоже развалины, а в них рвутся снаряды и пронизывают воздух пули.
Теперь взрывы удалились, значит, подходят. За много лет в Берлине Борис Васильевич так и не научился сносно говорить по-немецки, жить кое-как жил, а мыслями оставался в России. Сейчас Россия входила в Берлин, Россия пришла к нему. Это волновало, влекло, но было и жутко. Какая она? Что сделает с ним? За четверо суток он всё передумал. «Расстреляют, как белогвардейскую сволочь. Хорошо, если на месте, а может, потащат в Чеку. Как она, нынче называется? НКВД? Будут мучить. Или еще что?» Но в мучения и смерть не верилось, почему-то казалось, не может быть. А что может быть? И страшно было не за себя, не за свою жизнь, – хватит, пожил, – а за что-то еще, может быть, за свою мечту, за свою двадцатипятилетнюю изгнанническую и, наверно, слишком сентиментальную, а поэтому и немного стыдную любовь.
Проходили часы, дни, наверху не утихало, и мысли уже перепутались, притупились. Он сидел среди насмерть перепуганных немцев, в нудной паутине страха и ожидания, устав думать и ждать, и тупо смотрел в одну точку.
Борис Васильевич задремал и не увидел, как в изломанной дыре двери показался красноармеец. Прижимаясь к стене, солдат осторожно переступал через камни, выставив перед собой нацеленный в темноту автомат, подвале тихо охнуло, шелестнулось, люди непроизвольно сжались, подались назад. Солдат щелкнул фонариком, в снопе света на мертвенных лицах засветились десятки застывших в нечеловеческом страхе глаз.
Смелее переступив, с автоматом на изготовку под правым локтем, солдат повел фонариком по подвалу, потом обернулся и крикнул:
– Давай сюда, калым есть!
Спустились еще двое в невиданных Борисом Васильевичем пилотках и в кофтах-телогрейках с тесемками вместо пуговиц, еще держа автоматы наготове, они стояли и приглядывались. Вошедший первым был невысок и широк, похож на катыш, второй, худощавый, должно быть был подвижным и юрким, третий, высокий и спокойный, наверно, был самым серьезным.
– Подкалымить можно богато! – тонким голоском воскликнул юркий, и пошёл вглубь.
– Не боись, фрицы, мы вас от Гитлера освобождаем! – хохоча, кричал первый, с круглым лицом и веселыми глазами, и тоже подался к сжавшейся толпе, лучом света прорезая себе путь. Третий остался стоять у двери.
Со смехом и прибаутками, будто они были на прогулке, двое быстро шарили среди людей и барахла. Не прошло и минуты, как Борис Васильевич услышал хватающий за сердце женский вскрик:
– Was wollt ihr von mir? – и хохочущий ответ курносого:
– Не бойсъ, голубка, давай добром!
Борис Васильевич поднялся. Сердце колотилось, тело трясла нервная дрожь, но он собрал силы и сказал, громко передохнув:
– Вы что безобразите, вы?
Солдаты мгновенно обернулись. Три автомата нацелились на Бориса Васильевича. Катыш, светя фонариком, быстро подкатился к Обухову.
– Ты русский?
– Кто бы я ни был, а безобразничать с мирным беззащитным населением не позволю, – твердо ответил старик.
– Власовец? – не веря, протянул катыш, разглядывая седую голову, морщинистое лицо и потрепанный пиджак Бориса Васильевича.
– Не. Наверно эмигрант. Из беляков, я таких видал, – тихо сказал юркий, смущенно поглядывал на старика.
– А что ты за немцев заступаешься? Что они тебе? – уже не так смело спросил катыш. Видно было, что солдаты смущены, высокий тянул юркого за, рукав и говорил: «Бросьте, ребята, пошли. Чего вы…».
– Я русский и мне стыдно за русских, если они позорят свою солдатскую честь, – продолжал Борис Васильевич, чувствуя себя как в бреду.
– Да мы что… Мы же только так… – совсем замялись двое, только катыш, скрывая смущение, еще тараторил:
– Что ты, старый! Мы что, грабители? Да нам и время нет прохлаждаться с вами! Пошли, хлопцы! – один за другим они исчезли в двери.
Борис Васильевич перевел дух и сел на прежнее место. Теперь болело и сердце. «Пришли. Россия пришла. Что ж, радоваться таким?». Как будто то, что говорили о советских, оправдывалось. Хорошего ждать не приходилась. Возникла и досада: «Я же хотел не выдавать себя, сначала присмотреться. Выскочил, неизвестно, зачем». Но и радовало сознание, что удалось защитить немцев, солдаты всё-таки ушли? Значит, не такие они плохие, на них можно повлиять? Немцы еще не оправились от волнения и сидели окаменело.
Через несколько минут в двери опять показался красноармеец. Не входя в подвал, он крикнул:
– Кто здесь русский, выходи!
Борис Васильевич встал, перекрестился. С трудом передвигая тяжелые ноги, пошел к выходу. Солдат посторонился, пропуская его. Карабкаясь по камням, завалившим ступеньки, Борис Васильевич приготовился: сейчас будет расплата и за защиту немцев, и за то, что он белый, и за его двадцатипятилетнюю любовь. Сразу за всё.
Во дворе сияло солнце. Только минуты через две он разглядел, что стоит перед двумя военными, о чем-то его спрашивающими. Они были тоже в телогрейках с тесемками, в шапках ушанках и грязных стоптанных сапогах. По ремням с пистолетами на боку и по планшеткам Борис Васильевич заключил, что они офицеры. У одного было худое, заросшее рыжеватой щетиной лицо, серое от пыли, на правой стороне пот проделал в пыли неровную дорожку от виска до подбородка. Второй, пониже ростом и поплотнее, блестел возбужденными глазами на широком лоснящемся лице. Нахмуренный и энергичный, первый хлопал по левой руке планшеткой с раскрытой картой.
– Шевелись отец! Ты здешний? Местность знаешь? – повторяя, спрашивал высокий офицер.
– Знаю. Двадцать лет в этом доме живу.
– Вот и отлично! Смотри, можешь провести вот сюда? – ткнул офицер в карту и тотчас же захлопнул планшетку: