Зов. Антология русского хоррора
- -
- 100%
- +
Сколько непознанного еще в мире! Человечество ничтожно по своей сути, называем себя царями земли, при этом совершенно не знаем, что скрывается в толще воды. Существо запомнило, что я есть, и время от времени появляется у края колодца. Иногда прыгает, чтобы схватить и утащить, а я запоминаю детали и трясущимися пальцами зарисовываю на бумаге.
Вот хвост, вот руки, вот впалая грудная клетка. На спине плавник, белый, как все остальное тело. Зубы острые, как у пилы, а на лбу – стебелек с лампочкой, как у глубоководного удильщика. Морда плоская, лишь пара черных ноздрей и круглых мертвенных рыбьих глаз. Стоит приблизиться, тварь выныривает, и я дорисовываю новую деталь. У меня осталось немного хлеба. Я крошу его в колодец, прикармливаю существо, как плотву. Так и вижу, как оно бесится там, в своем мире.
Вижу эти глаза, смотрят на меня над краем колодца. Лампочка покачивается, как маятник, завораживает, зовет.
Я бегу наверх и хватаю револьвер – оставшиеся карандаши из портфеля рассыпались и раскатились по углам. Бегу вниз и стреляю туда, в другой мир. Раз, два, три, четыре. Буль, буль, буль, буль. Прямо как ключ от маяка, когда я бросил его в море.
А потом вдруг что-то живое, маленькое, трепыхающееся вылетает из воды и приземляется к моим ногам. Отчаянно бьется на полу рыба, подпрыгивает, глотает смертельный для нее воздух. Я хватаю кирпич и прекращаю ее страдания.
Видимо, я случайно научил существо из глубин искусству подкормки.
* * *Я всегда покупал дочери леденцов по дороге с работы. Разумеется, она не поняла, почему вдруг однажды подарки прекратились. Не подает виду, знает, что все происходит так, как должно быть. А я наблюдал за тем, как надежда с каждым днем все меньше и меньше сверкает в ее глазах, стоит мне появиться на пороге. Жена очень быстро забрала эту традицию себе, дочь снова стала получать леденцы – но это уже было не то. На вопросы «почему?» я не отвечал, а просто каждый раз откладывал эти несчастные монетки в банку от кофе. Так прошло два года – и наконец я накопил свои деньги. И однажды по дороге домой зашел в подворотню, и обменял эту банку на револьвер.
* * *Существо больше не прыгало. Смотрело на меня с той стороны, а я смотрел на него. Это длилось часами, игра в «гляделки». Я всматривался в свое отражение и видел эти мертвые глаза, эти страшные зубы. Близко тварь не подплывала, и казалось, что это мои глаза, мои зубы. Пистолет у меня всегда наготове. Еще одну пулю я могу пустить в мой бледный лоб, на котором болтается не моя лампочка.
Заканчивалась эта игра всегда одинаково: чудовищные черты исчезали из моего отражения, а через минуту мне в лицо выбрасывалась скользкая испуганная рыба. Я хватал ее, забивал об стены и съедал. Они говорят, что сырая рыба – это гадость. Я скажу – это лучшая в мире пища.
Прекрасная жизнь, еще бы питьевая вода не кончалась. И, собираясь в спешке, я оставил сигареты на тумбочке.
* * *Проблему с питьем удалось решить – хоть как-то сцеживаю морскую воду через лоскут рубашки. Большая часть соли остается, но умереть от обезвоживания мне уже не грозит. Разве что все равно сокращу свою ничтожную жизнь. Да и черт с ней.
Бумага стремительно кончается, я перешел на стены. От карандашей остались огрызки – я царапаю слова камнем. Начал замечать – все больше слов я забываю. Пишу, но не понимаю значения. Мышечная память выводит буквы, а я не могу их прочесть. Такого я не учел. И все еще хочется курить.
* * *Фото этого маяка я увидел в газете. Деревня Драунин-Виллидж, где-то на рогах у черта. Самая потопляемая деревня в мире, море регулярно выходит из берегов, провоцируя массовое переселение жителей. Но самое парадоксальное – они регулярно возвращаются. Никто их них не уходит насовсем, и едва море вернется обратно, они тоже снова заселяют свои дома. Это поистине самое безумное место на чертовой планете! И если уж уходить прочь от болота, которое выходит из берегов и утягивает все больше людей в свою серую, тягучую жижу порядка, то только туда – в место, где изначально во главе всего стоит абсурд.
* * *Холодно. Борода растет. Плесень повсюду. Кровь на пальцах. Лоб о стену. Камень стерся. Слова несвязны. Рыба – прекрасна. Вода – соленая. Существо – по ту сторону.
Мысли в кучу. Не работают. Слова в голове. Раздроблены, рассеяны, развеяны, разрублены, распилены, расколоты, распороты, размолоты, распяты, расплавлены, разрушены, разломаны, разбиты. Смерть – покой. Рассудок – жив. Почти.
Кто-нибудь. Где-нибудь. Под какой-нибудь половицей. Одна сигарета.
* * *Я сижу на стуле, гляжу в окно на бескрайнюю морскую гладь. Слова вернулись, но они будто не мои. А я – такой красивый. Причесанный, гладко выбритый, выглаженный и чистый. Такой живой. Сижу и курю сигарету, томно смотрю на мир, который никогда не будет моим.
Я лежу на койке. Похож на кучу мха и плесени. Печальный скелет, запутавшийся в собственных волосах, утонувший в собственной бороде. Разорванная рубашка, разбитые губы, дрожащие пальцы. А половина зубов – выпала. Я практически мертвец. И вот он – мой мир.
Живой-Я смотрю на Мертвого-Себя и мне грустно. Как так? Зачем? Что дернуло меня сюда, на границу порядка и безумия? Можно же было жить, как и прежде, радоваться каждой затяжке. Вместо этого я здесь, в этой клоаке, и единственный мой друг – потустороння тварь в колодце. И все, что у меня есть – бессвязные каракули на стенах.
А может, не стоило выбрасывать ключ в море? Может, не надо было обрывать все контакты с внешним миром? Может, надо было подумать еще раз и просто-напросто признать, что это просто чистое, бессмысленное, абсолютное, не прощающее, непредвзятое безумие!
Мертвый-Я смотрю на Живого-Себя – и мне грустно.
* * *Портфель собран, все необходимое разложено. Хорошо, что дома никого – никто не попытается остановить, не будет исполнять волю Порядка. Перед уходом я даю себе маленькую поблажку – одна последняя мелодия на пианино. Когда-то я неплохо играл, хотя и мало кто ценил мое музицирование. Я прямо в пальто и шляпе сажусь за инструмент, крышка откидывается с привычным тяжелым стуком, струны внутри издали гул. Одна клавиша, вторая – звук грузный, глубокий, то, что надо. Правые клавиши не для меня, я их не люблю. Левые слегка расстроены, слышно дребезжание – как я люблю. Нот я не знаю, просто жму так, чтобы било в голову – это отгоняет тревогу и неприятные мысли. Перебираю по одной клавише, нажал педаль, чтобы звук оставался, даже когда убираю пальцы – пусть все смешается в какофонию. Да, вот оно – мое искусство, из-за которого меня всегда и прогоняли от пианино. Им подавай Шопена, Листа, Рахманинова. А тут я – такой искренний, в каждой исторгаемой ноте – часть моей личности. Жму по нескольку клавиш разом, шум стоит прекрасный в своей невыносимости. Я прижимаю их целой ладонью. Кулаком иду справа налево к самому краю. Страшный гул расползается сквозь стены, наружу, моя личность распространяется по миру. Бью сильнее, смешиваю несочетаемое. Пусть звучит музыка, даже если только я назову это музыкой! Последние ноты, захлопываю крышку и ухожу – струны издают гул боли. Он продолжается долго и затихает лишь после хлопка входной двери.
* * *Почему я раньше его не замечал? Стоит в темном углу в подвале, накрыто уродливым покрывалом. Подставка под ноты откинута – а на ней лежит непочатая пачка сигарет. Какая прелесть.
Надо же, столько времени провел около колодца, не догадываясь обернуться – а тут все это время было пианино.
Никогда прежде я не играл так прекрасно – трели соловьев, песни невиданных заморских птиц, журчание ручья наполняет мрачный сырой подвал маяка. В зубах сигарета, пепел падает на колени, на клавиши, растираю его пальцами – пускай. Хорошо же.
Слышу тихий плеск, оборачиваюсь – смотрите-ка, кто пришел послушать мою игру! Существо из глубин выглянуло из колодца, глядит мертвыми глазами, беззлобно скалится. Похоже, у меня появился первый поклонник.
Продолжаю играть, извергать из себя тонны чудесных мелодий.
Пусть звучит музыка, пусть уходит за пределы этого чертова маяка! Пусть танцует вся округа. Эй, существо, зови друзей – маэстро за инструментом.
* * *Никогда прежде я не спал так сладко. Лежа на койке, я вожу пальцами по стене. Они еще дергаются, будто пляшут по клавишам – прекрасный вечер.
Будит меня шум за окном. А затем оконное стекло разлетается вдребезги, осыпая меня осколками. Ветер бьется с размаху об стены маяка, море кидается волнами – даже в природе на смену мирной тишине порядка пришел хаос. Наконец-то.
Сейчас будет очередное наводнение. Из Драунин-Виллидж уже наверняка потянулась цепочка недовольных сельчан. А вот мне выхода нет – разве что применить два последних патрона.
Бум! В стену ударила волна, вибрация прошла через маяк и сбила меня на пол. Револьвер упал со стола и выстрелил – бетонная крошка брызнула рядом с головой. Один патрон. Хватаю, хочу пустить пулю в висок, но слишком торопливо нажимаю курок. Надо было прижать дуло к голове, а так – выстрел снес мне начисто нос. Кровь хлещет, водопадом льется по губам, красит бороду в алый.
Я бью себя рукояткой револьвера по голове – меняю одну боль на другую. Вот уже и череп пробил, а никак не удается потерять сознание. Бью по зубам – их и так немного, пусть уж разлетаются кусочками кости.
Все это бессмысленно, абсурдно в своей природной ереси. Даже умереть нельзя по-человечески. Хотя по-человечески было бы просто прыгнуть в окно, в бушующее море. Вот только самая страшная смерть для меня – удушье. Когда ты осознаешь все, каждый миг, как жизнь покидает тебя. Ты в панике открываешь и закрываешь рот, как та рыба, но ничего уже не можешь сделать.
Я качусь кубарем по лестнице в подвал. Там так тихо. Лишь вода в колодце слегка подрагивает. Я роняю себя к его краю, смотрю на свое лицо в воде – а лица там нет. Буро-черная масса, два глаза бешеным взглядом сверлят портал в иной неизвестный человечеству мир. Чернейшая дыра посреди этого месива, из нее капает кровь, соединяется с водой, создает волнение – невозможно ничего разглядеть.
И вот вода поднимается, бледная морда выглядывает из того мира. Моя кровь размазывается по белой коже, попадает в мертвые рыбьи глаза. Меня хватают за ключицу, острые, как у пилы, зубы впиваются в лицо. И меня утаскивают в бездну – туда, где нет воздуха, нет ничего, что было бы знакомо или безопасно. Там только смерть, тьма и абсолютнейший хаос.
Зубы скрипят об мои кости, боли уже нет – только адский скрежет отдает в голову.
Марина Екатериничева
Преподаватель экономики и истории. Пишу в жанрах «фантастика», «мистика», «научная фантастика», «альтернативная история». Участвовала в ряде литературных конкурсов («Тьма веков», третье место в литературном конкурсе «Панк» с рассказом «Железный человек Иоанна Васильевича», финалист конкурса «Фантазмы», «Кубок Брэдбери – 2018», лауреат международного литературного конкурса «Скромный гений» и других). Публиковалась в различных сборниках и альманахах («Бесконечная история», «Происхождение мрака» и прочих).
День кита на краю земли
Собачья упряжка весело мчала нарты. Мы только покинули последний оплот цивилизации – село Рыткучи – и направились к краю Земли. Каюр Иван, совсем обрусевший чукча, служил при царской почте в Рыткучах. Смекалистый малый! В теплой малице невысокий мужичок узкоглазый и смуглый, бойко управлял собаками, прикрикивая:
– Хэч-хэч! Тах – Та-ах!
Научная станция «Провидение», куда меня направило Императорское географическое сообщество, располагалась в поселении Уэлен, чукчи называли его Черной землей. Уэлен находился на крохотном островке суши, окруженном по сторонам океаном. Бывало, там пропадали люди, но я не боялся трудностей. Будучи закоренелым холостяком, в свои тридцать лет я объездил Дальний Восток и Урал. А север всегда манил меня своей красотой. Да еще мой однокурсник по университету – Киреев Мишка, неплохой географ, куковал в Уэлене несколько месяцев. Меня ждала незабываемая встреча! В Москве меня более ничего не держало. Добираться пришлось на перекладных. Сначала на поезде, затем в бричках и повозках, а нынче годилась только собачья упряжка.
По сторонам мелькали пологие склоны и бесконечная тундра, покрытая белым ковром. Собаки лихо несли груженые нарты. Я спросил каюра о своем давнем друге, Мише Кирееве, но тот промолчал. Однообразный пейзаж заставил меня задремать. Иван остановил упряжку. Мела пурга. Ветер несся с моря. Он поднимал снежную поземку. Одна собака попала в белый круговорот. Иван не спешил спасать пса, а лишь покачал головой. Я видел, как поднялся столб снега, словно вулкан, одна из собак упала полностью заледеневшей.
– Что это было? – вскочил я.
Каюр спокойно сказал:
– Ничего, Евгений Николаевич! Здесь владения хозяина тундры – Этына. Он открыл тебе врата своей земли. Пока он милостив к тебе. Сейчас перепрягу сани, и поедем дальше. Хозяин взял свое. Если обратно соберешься, приготовь подарок Этыну…
– А то что? – усмехнулся я. – Не выпустит?
– Не знаю, захочешь ли вернуться, – сказал каюр.
Буря стихла. Мы тронулись в путь, когда мягкий серый сумрак окутал тундру. На небе заиграли изумрудные всполохи. Я невольно залюбовался.
– Этын доволен, – кивнул каюр. – Этын не злой дух, но ревнивый. Хозяин открывает ворота к Черной земле, к холодному морю, но не дружит с Кереткуном – богом морей.
Я, конечно, был заинтригован. Что я еще не познал из языческого наследия Чукотки? О прародителе всех чукчей – Вороне Кутха я слышал, изучая чукотский фольклор, но Иван говорил, что нынче в Уэлене другое божество. Меня не на шутку заинтересовало явление снежного водопада из земли. Каюр упрямо утверждал, что Этын взял свою дань. Нарты тронулись, оставляя за собой ровный след от полозьев. Скоро показалась невысокие темные сопки, припорошенные снегом, за ними прятался Уэлен.
Виды первозданной суровой красоты – грозные холмы, мрачное сизое небо, лежащее стальным пластом. Добраться тяжело, а выбраться еще сложнее. Море, казалось, наступало на узкую галечную косу, где примостилась кучка яранг, с капищем чукотских идолов на возвышении и деревянной избой с постройками – научной станцией. Живописный скалистый обрыв, с которого открывался величественный вид на темные воды Чукотского моря, производил незабываемое впечатление. У меня захватило дух от суровых просторов. Пока мы подъезжали к «Провидению», местные жители высыпали из своих яранг поглазеть на редкого гостя. Наконец долгое путешествие закончилось. Меня окружили чукотские ребятишки. Я покопался в походной сумке и протянул им шоколадку. Детишки с любопытством посмотрели на диковинку.
– Угощайтесь, это вкусно, – сказал я на ломаном чукотском.
Дальше изъясняться мне помог Иван, а после отвел собак в сарай, где на привязи в стойле жевал сушеный ягель молодой олень. Не успел я взять свои нехитрые пожитки, как дверь дома отворилась, и ко мне не торопясь вышел человек лет пятидесяти с окладистой темной бородой и уставшим взглядом. Так я познакомился с несменным начальником станции – Леонтием Петровичем Семёновым. Жил он в Уэлене лет двадцать, а то и больше.
– Мы ждали вас, Евгений Николаевич, – сказал Семёнов, – проходите в нашу скромную обитель.
– Спасибо, Леонтий Петрович, можно просто Евгений, – уточнил я, – вы не подскажете, Киреев Михаил у вас?
– Проходите, проходите, – не ответил мне Семёнов. – Мы тут с Вассой вдвоем время коротаем. Мне тяжело одному вести наблюдения. Васса вас проводит.
Я удивился. Какая Васса? Где Киреев и все полярники? Картограф, метеоролог? Навстречу мне вышла молодая женщина в скромном сером платье с пуховым платком, наброшенном на хрупкие плечи. Неужели жена! Я улыбнулся и поцеловал ее изящную маленькую ручку. Вассу нельзя было назвать красавицей, но что-то определенно в ней было: то ли поворот головы, то ли точеный профиль, то ли едва уловимый аромат лаванды.
– Евгений Николаевич Ильин, – представился я. – Этнограф из Москвы.
– Моя супруга, Васса Игнатьевна, – ответил за женщину Семёнов. – Ну что же вы стоите как вкопанный, голубчик!
Я минул сени и оказался в просторной комнате. Деревянные стены были увешены картинами в вычурных позолоченных рамках, круглый стол накрыт кружевной скатертью. Что меня удивило, так это отсутствие икон и жуткие статуэтки, вытесанные из камня, на полках буфета. Сундуки по углам комнаты, пара венских стульев разбавляли несколько мещанский интерьер. От громоздкой печки-буржуйки шло тепло. Горел очаг, в котелке что-то аппетитно кипело.
– Это вроде нашей гостиной, – улыбнулась мне Васса, – идемте, я покажу вашу комнату.
Я послушно проследовал за хозяйкой. Она провела меня через темный бревенчатый коридор.
– Здесь у нас радиорубка и метеокабинет, – сообщила Васса, приоткрыв одну из дверей.
Я увидел несколько столов, привычную аппаратуру любой полярной станции.
– Связи нет, – грустно сказала хозяйка, – после того, как утонул наш радист – Шварц, Леонтий Петрович не может наладить связь, ни с кораблями, ни с материком.
– Ну, а географ, господин Киреев, – начал я, – сейчас в Уэлене? Я знаю, что он работал здесь…
После продолжительной паузы Васса заметила:
– В поселении нет вашего друга. Нынче на станции только мы с Леонтием Петровичем.
Мне стало как-то не по себе. Мы прошли вперед, тянуло ледяным сквозняком. Даже стены, утепленные одеялами, не спасали ситуацию. В торце коридора я заметил дверь, закрытую ржавым засовом и навесной амбарный замок.
– Это кладовая, – объяснила Васса, – склад, если угодно, уголь, керосин, запасы есть. Но это вам, должно быть, не интересно.
– Отчего же, – я улыбнулся, – вы, Васса Игнатьевна, как вы оказались на научной станции?
– О-о, это долгая история, – ответила она и остановилась. – Вот ваши хоромы. Прошу…
Я пригнулся, чтобы войти. Потолки были низкими, но изба снаружи казалась намного меньше, чем внутри.
– Располагайтесь, – кивнула мне Васса. – Отдохните с дороги, я позову вас ужинать.
Она прикрыла за собой дверь. Маленькое окошко слабо освещало мою маленькую каморку. Я присел на невысокую железную кровать. Выложил из рюкзака нужные мне вещи: дневник для записей, карандаш, энциклопедию «Народы севера», часы, карманный фонарик и зачем-то старый, еще отцовский компас. Я везде его таскал с собой, будто талисман на удачу. Я протер глаза, усталость брала свое. Куда же подевался Киреев? Вот шельмец! Я завалился на мягкую кровать и крепко уснул.
Разбудил меня странный звук – сначала скрежет, затем тоненькое поскуливание, переходящее на протяжный вой. Волки? Нет, не похоже. Возможно, собаки выбрались из сарая и скребутся под домом? Вой прекратился, послышалось всхлипывание, жалостливое и по-детски трогательное. Боже, у меня галлюцинации? В комнате совсем стемнело. Я включил карманный фонарик и осмотрелся, вроде бы звуки шли из коридора. Вот, снова… эти всхлипывания, переходящие в какое-то бульканье и вой. Так недолго и сойти с ума! Похоже, плач ребенка.
– Евгений Николаевич, вы отужинаете с нами? – вдруг услышал я голос Вассы.
Она зашла ко мне, разгоняя горящей свечой полумрак:
– Вы чего в темноте? Вот же спички. На табурете за кроватью керосиновая лампа!
Я сконфузился из-за своих страхов, мало ли что могло почудиться, и поспешил зажечь фитиль. Вместе мы направились в гостиную.
– Сударыня, простите за бестактный вопрос, – не удержался я, – я слышал странные звуки, а может…
Васса остановилась, посмотрела на меня как-то настороженно и тихо сказала:
– Собаки, видно, скулят. За окном ветер не на шутку разыгрался. Кажется вам все, не берите в голову!
Мы вошли в гостиную. За столом чинно восседал Леонтий Петрович. Он нацепил круглые очки в тонкой оправе и изучал какие-то топографические карты.
– Присаживайтесь, – не отвлекаясь, сказал он, – налей нам, Вассочка, коньячку для бодрости. Из моих запасов. Знакомство отметим.
Я не стал отказываться, тем более, несмотря на пышущую печку, в доме было прохладно. После принятой рюмочки по телу разлилось долгожданное тепло.
– Скоро у местных чукчей праздник… День кита, – отвлекшись от карты, сказал Семёнов. – Тогда вдоволь всего будет, монтак попробуете. Завтра выходите пораньше, вам как этнографу должно быть интересно в обрядах поучаствовать?
– Непременно! – оживился я. – Удачно я подоспел. День кита – древний чукотский праздник, никогда не присутствовал.
И тут я вспомнил, что хотел спросить все время:
– Леонтий Петрович, где же все полярники? Я чего-то не пойму… Шварц утонул, ну а остальные, Киреев, к примеру, вернулись на материк? Тут у вас человек пять должно зимовать, как же так?
Семёнов переглянулся с женой. Васса испуганно опустила взгляд.
– Молодой человек, севера вам не курорт! Это не Ницца и швейцарские Альпы, – нахмурился Леонтий Петрович. – Здесь опасно. Ну, извольте: Шварц утонул в прошлом месяце, картограф Басин и метеоролог Лёвочкин без вести пропали. Пурга тогда мела жуткая. Вели климатические наблюдения… на берегу моря… я весь берег пробежал, к скалам наведался – никого! Каюр наш Иван ходил их искал, да что там! Всем поселением в бурю – не дозвались. Ну, а товарищ ваш, господин Киреев… Мы часто выясняли отношения. Вот намедни он собрал вещи и изволил поспешно уехать.
– Интересно, как у вас все выходит, – недоумевал я. – Нужно оповестить власти, узнать о Кирееве, добрался ли?
– Так, рация, голубчик, не работает, – ухмыльнулся Семёнов. – А за Киреева вы не переживайте. Тогда, кажется, кто-то из чукчей в Рыткучи ехал, вот и подобрали его.
– Как обидно мы разминулись! У нас по пути собаку из упряжки заморозило. Снежный столб, словно пламя, вырос перед нартами.
– Всякое бывает. Я грешу на подземные гейзеры или выбросы неизвестного газа, – пожал плечами Семёнов. – Другие думают, что хозяин тундры, Этын, куролесит. Кому как нравится.
Я немного успокоился. После ужина ушел в свою каморку, сделал записи в дневнике, полистал книгу. Никаких посторонних звуков, кроме привычного лая собак в сарае, я не слышал. Васса прошла по коридору, звеня связкой ключей, я сразу узнал ее легкие шаги. Скрипнула дверь в сенях. Потом все стихло. Я уснул в ожидании.
Начинался День кита. Серая полоска света переходила в сизый сумрак. Я, скучая, прошелся по галечному берегу. Море тихонько накатывало на камни, словно шепча что-то позабытое, похожее на древнее заклинание. Я долго прислушивался к его рокочущим отголоскам. Ко мне подошла Васса. Она была легко одета в какую-то тонкую меховую безрукавку. Мы какое-то время наблюдали за возвращением охотников на байдарах. Жители Уэлена вышли из своих жилищ. Старуха из самой большой яранги, жена местного шамана, появилась с теплящимися угольками и разожгла костер. Ей помогали другие женщины в праздничных кухлянках, они водили хороводы возле разгоревшегося пламени. Я не выдержал и осторожно накинул на плечи Вассе свой теплый пуховик. Она вздрогнула и посмотрела на меня. Серо-зеленые глаза ее казались бездонными, как сам океан, они манили загадочной темной поволокой. Я опешил и опустил взгляд:
– Расскажите, как вы оказались на этом краю земли?
Она вздохнула и отрешенно сказала:
– Я сама из Петербурга. Приехала с экспедицией на корабле с первым мужем. Любовь у нас была такая, что жить друг без друга не могли. В тот же год отправил Семёнов моего супруга на байдаре со звероловами кита гарпунить. Кит лодку перевернул, все в той байдаре погибли. А кит уплыл. С тех пор не люблю я День кита… грустно на сердце.
– А чего же не уехали обратно?
– Привыкла, обжилась… надеялась каким-то чудом, что муж вернется… не хотела верить, что нет его… тела так и не нашли. А я все ждала. Чукчи поклоняются хозяину моря Кереткуну. Я пошла к шаману – Нануку. Он мне раскрыл глаза, сказал, что Кереткун лишь посланник великого Древнего – Ктулху. Показал пиктограммы, там, в пещере. На капище есть идол Ктулху, вытесанный из камня. Мне были видения ночью. Подводный город, имя которому Р'льех, город исполинов, куда не добраться простому смертному. Я не видела Ктулху, но страшный голос шептал – твой любимый возродится со дна и кровь его будет холодна, а жилы стянуты тиной. Но мне было все равно, ночью я пошла на зов.
– И что же, что вы видели? – спросил я, замирая от любопытства.
– Я смутно помню, меня нашли на берегу. Платье было перепачкано илом, в волосах запутались водоросли… но я почти не помню ту ужасную ночь! Я не знала, что мне делать. Шаман камлал, что встречу свою судьбу здесь, в Уэлене… я и осталась… а тут Леонтий Петрович… знаете, а ведь мы с ним даже не обвенчаны… Заберите свою куртку, мне не холодно, а вы совсем окоченеете.
– Что вы! Не стоит! – возразил я.
Она безоговорочно сняла пуховик и отдала мне:
– Я, пожалуй, пойду.
Я не стал удерживать Вассу. Что же произошло в ту страшную ночь? Я открыл свой дневник, пролистал старые записи и наткнулся на некий культ Ктулху по всему миру – от далекой Полинезии и эскимосов Аляски до берегов Британии. Записи я делал неразборчиво, но, видимо, где-то мне уже попадалась эта информация. Я прочитал, что существуют даже человеческие жертвоприношения этому загадочному Ктулху. Тут же я поспешил на чукотское капище. Среди каменных изваяний у столба с непонятными иероглифами бродила юная чукотская девушка. На широком поясе ее кухлянки висел пекуль – женский нож, с черных волос свешивались нити с бусинами. Она мазала чем-то черным голову одного из истуканов, обвешивая его ракушками: