Низина и Башня

Глава 5. Город на стёртых строках

В Низине утро обычно начинается с крика. Кто-то орёт на ребёнка, который уронил кастрюлю с водой. Другой ругается из-за того, что сосед опять подключился к его электричеству. Остальные просто включили музыку слишком громко, чтобы не слышать остальное.

Здесь же утро начинается с мелодии. Тонкий звук вырывается из браслета у меня на запястье, как будто кто-то настроил будильник внутри кровеносной системы.

07:30

ОБЩИЙ ПОДЪЁМ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ДЕНЬ

– Так и вижу, как кто-то в отделе мотивации целый день придумывал эту фразу, – ворчит Лея в ухе. – «Добро пожаловать в новый день». А можно я вернусь в старый?

– В старом нам пришлось бы сначала перелезть через троих соседей и стиральную машину, – замечаю я, открывая глаза. – Тут хотя бы можно встать, не наступив никому на лицо.

Комната всё такая же: светлая, чистая, аккуратная.

А я всё та же: с головой, полной чужих картинок и своих вопросов.

Тянусь к окну, всё ещё сонная.

Низина внизу только просыпается. Даже отсюда видно, как кое-где поднимается дымок, кто-нибудь уже поставил на плитку чайник, кто-то жарит утром рыбу, потому что другого времени нет, да и ассортимент к завтраку оставляет желать лучшего.

По крыше одного из домиков бегут дети, играют в «коридоры»: прыгают с бетонного выступа на каменный, крича так, что их голос слышен даже на скале.

– Смотри, – шепчет Лея. – Твои корни машут тебе.

– Они не знают, что я тут, – говорю грустно. – И это, возможно, самое милосердное в этой истории.

Запах моря добирается до меня даже через стекло. В Низине оно пахло только по особым случаям, когда ветер был правильный и когда у кого-то хватало денег купить рыбу не из канала, а настоящую.

В Академии море ближе, чем любой рынок, но до него всё равно не дотянуться, вроде близко, но недостижимо.

Столовая блока «Южный уступ» похожа на картинку из буклета: длинные столы, ровные ряды стульев, автоматы с едой, на которых всё красиво нарисовано и ещё изящнее подписано. «Омлет протеиновый, обогащённый». «Каша зерновая с витаминами». «Напиток цитрусовый с электролитами».

Дома еда никогда не называлась «обогащённой». Она означала просто «есть». Не завтрак, не ужин, а отчёт за день:

– Сегодня было есть.

– Вчера не было.

Здесь же у каши список витаминов длиннее, чем мои планы на жизнь, там любое блюдо делилось на две категории: «досталось» и «в этот раз опять мимо».

– Так, – шепчет Лея. – Провожу для тебя экскурсию по богатой жизни. Слева углеводы, справа фантазии диетологов.

Я беру поднос, двигаюсь в очереди. Вокруг те же лица, что вчера в группе, плюс ещё несколько новых ребят с «реабилитационными» браслетами. К ним специально подсаживаются двое из «синих», тех сразу видно по форме: всё выверено по размеру, ни одного лишнего значка, осанка как у людей, которые никогда не носили тяжёлые коробки.

– Это наши зрители с балкона лучшей жизни, – едва слышно комментирует Лея. – Сейчас начнут делать вид, что им очень интересно, как живётся в Низине.

– Как там живётся, мы и сами не знаем до конца, – отвечаю шёпотом, пока иду с подносом занимать укромное местечко, если его вообще можно представить в подобном месте. – Все там слишком заняты выживанием.

Омлет выглядит подозрительно ровным, как будто его выдавили из принтера. Каша так …как и должна выглядеть. Поэтому её и выбрала. Во-первых, она хотя бы похожа на то, что я видела в детстве. Во-вторых, её сложнее испортить, даже если очень стараться.

– Ты серьёзно? – возмущается Лея. – У тебя впервые в жизни доступ к «протеиновому омлету с электролитами», а ты берёшь… кашу?!

– Я девочка из Низины, – говорю. – Мы не доверяем еде, которая звучит как диагноз.

Кстати, взяла ещё и чёрный чай. Его здесь называют ничуть не скромнее: «напиток тонизирующий».

Вспоминаю, что у нас «тонизирующим» называли всё, что удавалось не разбавлять водой второй раз.

Сажусь за крайний стол, спиной к стене, лицом к залу. Привычка, выработанная жизнью, в наших местах так безопаснее, видно, кто входит и выходит.

Ко мне тут же подсаживается Рома, молча.

Через пару минут Артём, с горкой всего, что можно было положить на поднос.

– Я подумал, – говорит Артём, едва ли не стесняясь, – если программа реабилитации включает бесплатную еду, надо воспользоваться этим по максимуму.

– Ты собираешься реабилитировать все свои пищевые травмы сразу? – спрашиваю с улыбкой.

– Точно, – кивает он. – Пусть Академия хоть в чём-то по-настоящему поможет.

Он шутит, но в том, как он смотрит на тарелки, есть что-то от всех нас оттуда: недоверие, замешанное с жадностью. Как у человека, который слишком хорошо знает, что это – сидеть без ужина, потому что вчерашнее принесли позже, а чаще и не принесли вовсе.

К нам подходит Зоя, ставит поднос, садится.

– Ну что, – оглядывается она, – уже нашли кнопку «выход» из этой игры?

– Кнопка «выход» – это окно, – замечает Рома. – Но там слишком высоко.

– И всё равно вернут обратно, – добавляю я. – В лучшем случае, в медблок. В худшем, в протокол.

Мы едим. Не шумно, не молча – где-то посередине.

Через пару минут к нашему столу подходит девочка из «синих», одна из тех, кого я вчера видела в кафе за стеклом.

Идеальная форма, прекрасные волосы тугим пучком. Даже значок «Палимпсеста» на лацкане сидит так, как будто у него свой персональный стилист.

– Можно? – спрашивает она заинтересовано.

Даже без вопроса она всё равно опустилась бы рядом, с той уверенностью, с которой люди занимают своё привычное место.

– Садись, – кивает Зоя. – Мы людей не кусаем. Иногда.

Девочка садится. Выглядит так, будто делает что-то отчаянно смелое: вообразите, спускается к нам, проблемным.

– Я Кира, – представляется. – Первый курс, общий факультет кураторов.

Поворачивается ко мне:

– Ты та самая из Низины-3?

– Одна из немногих, – отвечаю сухо. – Низины хватает на нескольких тех самых.

Кира чуть улыбается.

– Простите, если вопрос странный, – говорит она с едва сдерживаемым волнением, – но правда, что у вас…

Она запинается, ищет слово.

– Что у вас не у всех есть доступ к базовым процедурам коррекции?

Артём чуть давится кашей.

– У нас не у всех есть доступ к базовым вещам, потому что слово «база» там – это крыша, которая ещё не упала, – отвечает он. – Про процедуры коррекции можешь даже не начинать.

– Мы всё же имеем доступ к одной процедуре, – добавляю с картонной улыбкой. – Называется «забыть, потому что так проще, чем думать, как это исправить». Бонусом она бесплатная.

Кира хмурится.

– Нет, я не… я просто читала в отчётах, что нижние секторы чаще страдают от неотрегулированной травматической памяти. И что иногда это приводит к…

Она делает неопределённый жест рукой.

– К росту криминогенной активности.

– Перевожу, – шепчет Лея, уже не сдерживаясь. – Они считают, что если людей в Низине не лечить, они начинают воровать. Какая неожиданность, учитывая отсутствие еды и работы.

– В отчётах всё звучит красиво, – говорю я уже вслух. – На самом деле всё проще.

Я поднимаю ложку.

– Если у тебя есть каша, но нет денег и шансов, ты или продаёшь чужую память, или свою. А иногда и то, и другое.

Ставлю ложку обратно.

– А потом ты просыпаешься утром и вспоминаешь не своё детство, а чужое. И думаешь, что так оно и должно быть.

Кира молчит.

Я вижу, как она сжимает пальцы на своей чашке, и понимаю: это, возможно, первый раз, когда отчёты с цифрами в её голове совпадают с живым голосом напротив.

– «Палимпсест» старается… – начинает она и осекается.

– Старается сохранить стабильность, – заканчивает за неё Зоя. – Мы знаем.

Она злорадно улыбается.

– Вопрос в том, чью именно.

Мы замолкаем.

Каждый доедает свой «обогащённый» завтрак в своём темпе.

Первая лекция называется так пафосно, что хочется развернуться и уйти:

АРХИТЕКТУРА ПАМЯТИ ГОРОДА

Аудитория С-3 – амфитеатр. Ступенчатые ряды, большой экран вместо доски, стол преподавателя внизу.

Я сажусь ближе к середине, чтобы не привлекать внимание, но и не сидеть на самой верхней ступени, где любят прятаться те, кто собирается спать.

Рядом Рома и Зоя. Артём занимает место чуть выше, чтобы лучше видеть, где выходы.

По синей линии к нам подсаживаются обычные студенты Академии.

Они переговариваются, шуршат планшетами, привычно отмечаются в системе.

У некоторых на браслете значок «Староста группы». Кто-то имеет гордую отметку «Стажёр Палимпсеста».

– Слушай, – просыпается Лея. – Это как смотреть на верхний этаж Низины, который построили по чужому проекту. Всё тот же город, только с другим уровнем доступа.

Преподаватель появляется почти незаметно.

Женщина лет сорока, худощавая, в тёмной рубашке и пиджаке. Волосы собраны в хвост, на носу тонкие очки.

– Доброе утро, – говорит она, и микрофоны под потолком тут же подхватывают её голос, разнося по залу. – Меня зовут Вера Сергеевна. Я отвечаю за курс «Архитектура памяти города».

На экране за её спиной вспыхивает логотип:

тот самый знак «Палимпсеста», только не серебристый, а выведенный линиями, как чернилами: один текст, поверх него второй, чуть смещённый, видны старые буквы, проступающие сквозь новые.

– Кто может сказать, что такое палимпсест? – спрашивает она без предисловий.

Несколько рук поднимается сразу.

Кира, конечно, тоже тянет руку. Видно, что она привыкла отвечать первой.

– Палимпсест, – начинает она, когда Вера кивает ей, – это рукопись, с которой стерли первоначальный текст и нанесли новый поверх. Но следы старого всё равно остаются. Их можно увидеть при специальной обработке.

– Отлично, – кивает Вера. – Классическое определение.

Она делает пару шагов по сцене.

– В нашем городе «Палимпсест» – это не только название корпорации. Это принцип, по которому мы работаем с памятью. У города есть обычные люди и резонаторы. Особенно интересны вторые, это те, у кого мозг умеет входить в чужую память, как в настроенную волну: подстраиваться под чужие сигналы, проживать их и выравнивать. Без вас Палимпсест просто железо и красивые слоганы.

Я не люблю это слово – «уметь входить». Точно речь идёт про удобную дверь, а не про то, что тебя иногда затягивает в чужую жизнь до точки, где забываешь, где своё.

На экране появляются две картинки:

Слева старый, потёртый лист с буквами, почти исчезнувшими.

Справа тот же лист, но с ярким новым текстом.

– Мы не уничтожаем память, – продолжает Вера. – Мы работаем с её слоями.

Она проводит ладонью по воздуху, и справа начинают проявляться старые буквы, всплывая через новый текст.

– Старый слой можно приглушить, сделать менее доступным, но он не исчезает полностью.

Я чувствую, как у меня внутри что-то откликается.

Белая комната.

Дети в серых рубашках.

Мальчик у панели.

«Мы всего лишь сделаем так, чтобы их родителям было легче».

– Мы защищаем людей от травм, – утверждает Вера уверенно. – От войны, катастроф, криминального опыта. Мы даём им возможность жить дальше, не возвращаясь к тому, что делает их жизнь невыносимой.

– «Мы» – это вы, – замечает чуть слышно Лея. – А «они» – те, кто не вписывается в красивую картинку.

На экране меняется изображение.

Теперь схема города.

Кольца террас, отмеченные разными цветами: Верхний круг, Средняя терраса, Низина.

По периметру значки:

• «Модули коррекции» – в верхних секторах.

• «Пункты психологической поддержки» – на средней террасе.

• «Мобильные бригады стабилизации» – в Низине.

– Наша задача, – объясняет Вера, – выстроить такую архитектуру памяти, чтобы город мог переживать кризисы и оставаться устойчивым.

Она говорит хладнокровно, взвешено.

Слова ложатся ровно, как плитка в коридоре административного корпуса.

– Что это означает для резонаторов? – продолжает она. – Вы —это те, кто работает со слоями памяти напрямую. Вы можете входить в чужие воспоминания, помогать их перерабатывать, переводить острый опыт в более мягкий.

Театральная задержка для привлечения внимание и расставления акцентов.

– И вы же можете разрушить архитектуру, если будете действовать без системы.

– Низина как несогласованный ремонт, – переводит на человеческий Лея. – Лепим, чем придётся.

Я поднимаю руку. Сама не понимаю, зачем.

Вера замечает:

– Да, Варвара?

– Вы говорите, что не уничтожаете память, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Но…

Пытаюсь не быть резкой, беру себя в руки.

– Бывают случаи, когда стирают целые куски, правда? Не просто приглушают. Например, первые годы жизни. Или целый район.

В аудитории воздух будто немного густеет.

Кто-то из «синих» тихо фыркает. Зоя чуть поворачивается ко мне, взглядом говорит: осторожно.

Вера не сразу отвечает.

Она смотрит на меня так же внимательно, как Кирилл вчера, только в её взгляде меньше тепла, больше анализа.

– Вы задаёте серьёзный вопрос, – реагирует наконец. – На первом занятии обычно ограничиваются теорией.

– У нас в Низине бывает, что теорию привозят в мешках, – сообщаю между делом. – И называют это гуманитарной помощью.

Я пожимаю плечами.

– Мне просто интересно, как называется то, что было у нас. В ваших терминах.

Несколько студентов в форме явно напрягаются: слово «Низина» для них звучит как «другая планета» или диагноз, который они никогда не получают.

Вера смотрит на схему города.

Потом снова на меня.

– В истории нашей работы были разные проекты, – произносит она аккуратно. – В том числе и те, которые сейчас считаются спорными.

Взгляд не переводит, проверяет, выдержу ли. Я легко справляюсь. Спустя мгновения вновь возвращается к теме.

– Были попытки масштабных интервенций. Это как раз то, что вы называете «стереть район». Сейчас мы признаём, что такие методы опасны и для города, и для людей.

Представляю, Лея где-то у себя, наверное, сжимает браслет так, что корпус трещит.

– Она это сказала, – почти шепчет Лея совершенно растеряно. – Она это сказала. Масштабные интервенции.

– А дети? – я решила не останавливаться.

В животе всё сжимается, но слова уже вырвались.

– Эксперименты с детьми-резонаторами тоже относятся к «части истории»?

Сейчас в зале тихо совсем. Даже те, кто до этого скучал, уткнувшись в планшеты, поднимают головы.

Вера молчит чуть дольше.

Я почти слышу, как внутри неё шелестят протоколы: что можно сказать, что нельзя, как сформулировать, чтобы осталось контролируемым.

– В архиве действительно есть проект «Контур», – холодно заявляет она наконец. – Экспериментальная программа работы с группой несовершеннолетних резонаторов.

Её голос остаётся невозмутимым.

– Официально проект закрыт. Результаты признаны неоднозначными, методы устаревшими.

Она делает шаг к экрану.

– Именно поэтому вы здесь учитесь по другим протоколам, – добавляет. – Чтобы подобное не повторилось.

Она говорит правильные слова.

Слишком верные.

– То есть, – тихо спрашивает Рома с горькой иронией, – если кто-то пострадал от этих устаревших методов, им просто повезло родиться раньше?

Вера смотрит на него.

– Мы не можем изменить прошлое, – выражается она прямо. – Но можем работать с его последствиями.

Она оглядела аудиторию уже строгим взглядом.

– В том числе для тех, кто здесь.

Я не знаю, утешает ли это кого-нибудь.

Но в её голосе есть что-то, чего я не ожидала: не раскаяние, нет.

Понимание.

И всё равно: эта осознанность стоит слишком дорого.

После лекции нас распределяют по секциям: часть уходит на тренажёры резонанса, другие на общие курсы.

Моей группе выпадает час в так называемой «лаборатории прикладной памяти».

– Ты только послушай название, – Лея моментально реагирует. – «Прикладная память». Как будто её можно пришить, как заплатку.

Лаборатория – это длинный зал с прозрачными кабинами, в которых стоят кресла, похожие на то, в котором я уже лежала в медблоке.

На стенах схемы мозговой активности, графики, диаграммы.

У столов преподаватели-практики, у каждого имеется по паре-тройке студентов.

Нас встречает женщина в халате с вышитым логотипом «Палимпсеста».

На бейджике написано: «Ольга Геннадьевна. Практикующий куратор памяти».

– Добрый день, – она улыбается. – Сегодня у нас вводное занятие. Я покажу вам, как выглядит стандартная сессия коррекции, и мы обсудим, чем она отличается от…

Она делает красивую задержку.

– От дилетантского вмешательства.

– Привет, Низина, – тихо усмехается Лея. – Сейчас будут объяснять, чем отличается «мы помогаем» от «вы залезли не по протоколу».

На экране перед нами появляется видеозапись:

Женщина средних лет, с усталым взглядом, сидит в кресле. К её вискам подсоединены сенсоры. Рядом куратор, молодой мужчина, держит в руках планшет.

– Это стандартный случай, – объясняет Ольга. – Посттравматический синдром после техногенной аварии. Вспышки паники, ночные кошмары, невозможность находиться в общественных местах.

На графике рядом с видео вспыхивают красные пики.

– Наша задача приглушить острый эмоциональный заряд, – сообщает она воодушевлённо. – Мы не стираем факт. Лишь изменяем реакцию.

Куратор на экране говорит женщине какие-то мягкие слова, просит её вспомнить конкретный эпизод.

Графики взлетают ещё выше.

Потом он делает несколько движений по интерфейсу, как художник, который растушёвывает слишком яркую краску.

Пики становятся ниже.

– При этом, – продолжает Ольга, – мы сохраняем опорные элементы. Имя погибшего, дата, общий контекст. Человек не превращается в того, кто «ничего не помнит». Он просто перестаёт проживать смерть близкого каждый раз так, будто она происходит прямо сейчас.

На экране женщина выдыхает. Лицо разглаживается. Глаза становятся менее напряжёнными.

– Вот это, – сообщает Ольга чуть ли не торжественно, – коррекция.

Она поворачивается к нам.

– А вот то, что делают на чёрном рынке, – это чаще всего обрезка.

Она проводит рукой по диаграмме, и на графике исчезает целый кусок линии.