В пользу Марии

— Наконец, — приветствовал он Россоловского. — Вашей командировки здесь ждали.

— В надежде на облегчение?

— Скорее, в предчувствии новых затруднений.

Они обменялись поклонами. Воронин указал на кресло, сам сел и сразу взял со стола папку с синей тесьмой.

— Скажу прямо. Итальянцы ведут дело ревниво. Газетчики наглеют. Русская колония ведёт себя глупо. В Петербурге желают знать всё и фигурировать как можно меньше.

— Мои полномочия?

Консул раскрыл папку.

— Официально вы состоите при консульстве в качестве лица, командированного для сбора сведений о российских подданных, причастных к делу Камаровского.

— Допросы?

— С разрешения следователя.

— Осмотр вещественных доказательств?

— Через комиссара Никодемо.

— Переписка обвиняемых?

— Копии после перевода и утверждения.

— Разговор с Тарновской?

Воронин поднял глаза.

— В установленном порядке.

— Иными словами, без права вмешательства.

— С русским наблюдателем считаются. Разница есть.

Россоловский вынул из внутреннего кармана портсигар, но, взглянув на икону, закрыл крышку.

— Для газет разница существенная, для полиции скромная.

— Для Петербурга достаточная.

Воронин откинулся на спинку кресла. За окном прошла барка с корзинами овощей; женщина у руля крикнула кому-то на мосту. В кабинете на мгновение стало слышно чужую жизнь: торговлю, церковный звон, шаги по камню.

— У нас задача с двумя краями, — продолжил консул. — Камаровский был человеком известным, с деньгами и связями. Его смерть требует внимания. Но расширение процесса опасно. При доказанном заговоре имя русской аристократии неделями будет на первых полосах. Финансовые обстоятельства уведут неприятности дальше салонного скандала.

— Какие именно?

Воронин передвинул папку через стол.

— Полис.

Россоловский раскрыл дело. На первом листе лежал перевод страхового документа. Бумага пахла свежими чернилами. В строках стояли сумма, дата, подпись Камаровского и имя получательницы выплаты.

Мария Николаевна Тарновская.

Впервые за утро Россоловский задержал взгляд на имени дольше обычного. Титул, происхождение, брачная фамилия занимали меньше места в его внимании, чем сочетание трёх слов, уже ставшее в Венеции вывеской для чужого возбуждения.

— Сумма крупная, — произнёс он.

— Достаточная для мотива.

— Кто знал о полисе?

— Камаровский. Страховой агент. Вероятно, Прилуков. Допускаю участие самой графини. Об их образе жизни знала половина Европы.

— Наумов?

— Утверждает, что узнал позже.

— После чего?

— Своего решения стрелять.

Россоловский поднял брови.

— Он это так произносит?

— Его ответы беспорядочнее. Переводчик привёл речь в приличный вид. Молодой человек говорит об унижении, долге, свободе, смерти. Из практических сведений даёт мало.

— Слово “сам” употребляет часто?

Воронин взглянул на него с первым живым интересом.

— Да. Откуда вы знаете?

— Человек, опасающийся чужой воли, защищает свою слишком громко.

Консул закрыл папку ладонью.

— Илья Аркадьевич, прошу об одном. Ваши умозаключения могут быть сколь угодно тонкими; бумага в Петербург должна уйти осторожная.

— Осторожные бумаги остаются в архиве дольше правдивых.

— За правду часто платят карьерой.

— Мою?

— Чью угодно.

Между ними возникла пауза. Воронин первым отвёл взгляд к окну. Россоловский заметил на его столе лист телеграммы, сложенный вчетверо, и уголок газетной вырезки. На вырезке была видна женская шляпа с чёрной вуалью.

— Вы боитесь Тарновской? — спросил Россоловский.

Консул обиделся.

— Я боюсь не женщин, а последствий.

— В делах такого рода это близкие понятия.

Воронин поджал губы.

— С графиней следует обращаться корректно. Она обвиняема в глазах улицы, но юридическое положение меняется каждый день. Адвокаты уже прибыли. Один итальянский защитник стоит целого министерства.

— Она красива?

Консул помолчал, выбирая ответ с заметным раздражением.

— Вопрос из газетного набора.

— Или из следственного. При красивой женщине свидетели меняют показания.

— У каждого своя красота, — резко откликнулся Воронин. — Камаровский видел одну женщину, Наумов другую, Прилуков третью. Мои служащие — четвёртую. Итальянцы — пятую. Газеты продают шестую. У меня нет времени устанавливать седьмую.

Россоловский улыбнулся впервые за утро.

— Это уже полезно.

— Чем?

— У нас, кажется, нет предмета. Есть отражения.

Консул нахмурился.

— Воздержитесь от таких фраз при Никодемо. Он потребует перевода на язык квитанций.

— Хороший инструмент.

Воронин поднялся и подошёл к шкафу. Достал связку копий, перевязанных серой тесьмой, положил гостю на стол.

— Здесь всё, чем консульство может поделиться сразу: список русских, проживающих в городе; гостиничные адреса; краткие сведения о прошлом графини; первые газетные заметки; копия письма Камаровского, написанного перед смертью. Оригинал удерживает полиция.

Россоловский развязал тесьму. Сверху лежал лист с дрожащей подписью. Почерк был чужой: сестра записывала под диктовку. В конце — ломаная фамилия Камаровского, клякса у последней черты.

Он прочёл письмо один раз. Затем второй. В нём умирающий просил оградить Марии Николаевны имя от толков и передать ей предназначенное имущество без спора. Обвинения в письме не было. Удивление также отсутствовало. Только забота, оформленная перед свидетелями.

— До последней минуты он её оберегал, — проговорил Воронин.

— Он берег своё представление о ней.

— Разница существенна?

— Для покойного уже нет.

Консул устало сел.

— По этой причине вас прислали из Петербурга.

— За грубость?

— За умение отделять чувство от формулировки.

Россоловский снова посмотрел на письмо. Его пальцы не касались подписи; он держал лист за край, как вещественное доказательство, хотя перед ним находилась копия.

Два года назад в другой папке лежала записка женщины, зажатая им за самый угол. Варвара Ладыгина, жена губернского чиновника, писала о побоях, угрозах, ночных визитах к её комнате. Муж представил свидетелей, врач употребил слово “нервы”, губернатор просил не раздувать семейный случай. Россоловский тогда составил справку без лишнего усердия. Бумага получилась грамотная, умеренная, служебно безупречная. Через месяц Варвара Ладыгина выпала из окна. В отчёте указали приступ.

С тех пор он с опаской относился к словам “истерия”, “влияние”, “домашнее дело” и “по семейным обстоятельствам”. За каждым таким словом чиновник мог спрятать свою трусость, сохранив вид честной службы.

— Что именно хочет министерство? — спросил он.

Воронин долго молчал.

— Понять, насколько глубоко это зайдёт.

— В суде?

— В газетах. В банках. В русских фамилиях. В деньгах Камаровского.

— Значит, убийство уходит на второй план.

— В Петербурге всё вторично, кроме последствий.

Россоловский вложил письмо в папку.

— Мне нужно увидеть комнату.

— Никодемо назначил встречу на полдень.

— На месте?

— В полиции.

— Он тоже видит во мне наблюдателя?

— Для него вы помеха. Это лучше. С помехами считаются.

Пальцев, всё это время стоявший у двери, кашлянул.

— Илья Аркадьевич, ваш номер готов. Hotel Europa отказал, там журналисты. Мы сняли комнату в небольшом доме у San Moisè. Тихо, близко к консульству, хозяин надёжен.

— Кто ещё знает адрес?

Пальцев замялся.

— Консульство.

— Газеты?

— Пока нет.

— Хорошо. Слово “пока” запомним.

Консул подал ему визитную карточку.

— В одиннадцать жду вас снова. Просмотрите материалы, переоденьтесь, отдохните с дороги.

— Отдых отложим.

— В этом городе спешка дорого обходится.

— Следствию важен час. Местный вкус внесём в протокол позже.

Эта фраза консулу понравилась меньше, чем остальные. Он проводил гостя до двери, остановил у порога и понизил голос:

— Отдельное предостережение. С графиней всякий разговор записывайте сразу. Лучше — в присутствии третьего лица.

— Почему?

Воронин поджал губы.

— После беседы с ней люди помнят свои слова хуже её слов.

Россоловский удержал ответ. Это была уже вторая попытка обрисовать женщину без лица: после встречи с ней говорят тише; собственные слова помнят хуже. В обоих случаях речь шла не о лице, фигуре или возрасте. О действии.

На лестнице Пальцев шёл впереди. В руках он нёс папку с копиями и всё оглядывался, проверяя, следует ли за ним новый начальник, гость, спасение или беда. У дверей первого этажа женщина с ребёнком снова поднялась со скамьи. Ребёнок спал, запрокинув голову; на виске прилипла прядь волос. Старик в потертом пальто стоял у стены и мял шапку.

— После полудня, — торопливо выговорил Пальцев.

Женщина шагнула к Россоловскому.

— Барин, мужа моего взяли на пароходе. Бумаг нет, а он наш. Скажите им, что он из России.

Пальцев попытался её отвести. Россоловский остановился.

— Фамилия?

— Степан Гвоздев.

— Запишите, — велел он Пальцеву.

— У нас сейчас дело Камаровского...

— Запишите.

Молодой служащий достал карандаш. Женщина начала быстро говорить: название парохода, имя капитана, пристань, спор из-за жалованья. Россоловский слушал, не перебивая. Это заняло три минуты. Для Пальцева такой срок выглядел расточительством. Для женщины — правом на существование.

Когда они вышли наружу, солнце поднялось выше. На каменных плитах площади лежал резкий свет. У лавки продавали цветы: фиалки, розы, белые гвоздики. Два журналиста у моста сразу повернули головы к дверям консульства. Один узнал Пальцева, другой глядел на Россоловского с профессиональной надеждой.

— Кто это? — спросил Россоловский.

— Француз и итальянец. Третий, англичанин, появится к обеду. Они сменяются, как караул.

— И вы говорите с ними?

— Только когда молчать вреднее.

Журналисты двинулись навстречу. Пальцев резко свернул в узкий проход между домами. Россоловский последовал за ним. Каменные стены стояли близко, окна на уровне плеч были закрыты решётками. В конце прохода виднелся малый мост, за ним вода и боковая дверь гостиницы.

— Так короче, — пояснил Пальцев.

— И меньше свидетелей.

— И это.

У двери гостиницы их встретил хозяин — полный венецианец с аккуратной бородкой и цепочкой часов на жилете. Он поклонился, назвал Россоловского “эксцеленца”, хотя чин этого не позволял, и повёл наверх. Комната оказалась узкой, чистой, с высоким потолком, железной кроватью, умывальником, столом и окном на канал. На стене висела гравюра с видом Сан-Марко. На столе стояла лампа, рядом лежал нож для писем, два листа бумаги и конверт без адреса.

— От кого? — спросил Россоловский.

Хозяин развёл руками.

— Принесли утром.

Пальцев побледнел.

— Адрес?

— Для русского господина из Петербурга.

Россоловский взял конверт щипцами для сахара, лежавшими на подносе. Бумага была дорогая, плотная, без печати. Почерк на лицевой стороне отсутствовал; только тонкая черта карандашом у края, знак для того, кто доставлял.

— Кто принёс?

— Мальчик.

— Какой?

— Из тех, что продают цветы у церкви. Маленький, с шрамом над бровью.

— Видели, кто дал ему конверт?

— Нет, синьор.

Пальцев стоял у двери с открытым ртом.

— Мы никому не сообщали адрес.

— Значит, кто-то сообщил до вас, — заключил Россоловский.

Он вскрыл конверт ножом. Внутри находилась газетная вырезка без подписи. Та самая иллюстрация с вокзального киоска: женщина в чёрном, вуаль, мужская рука с револьвером. По полю красным карандашом было обведено лицо. Под рисунком французскими буквами стояла строка: La comtesse russe.

Больше ничего.

Пальцев прошептал:

— Это угроза?

Россоловский положил вырезку на стол рядом с материалами консульства. Два изображения Марии Николаевны теперь существовали в его комнате: одно — газетное, рассчитанное на продажу; второе — юридическое, в строке полиса. Женщины там ещё не было.

— Кто-то хочет, чтобы я начал с лица, — ответил он.

— Кто?

— Тот, кто прислал вырезку.

Он подошёл к окну. Внизу прошла лодка с корзинами белья. Женщина у руля подняла глаза, узнала чужого постояльца, отвела взгляд. В соседнем доме на подоконнике стояла клетка с канарейкой; птица прыгнула с жердочки на жердочку, и тонкая дверца дрогнула.

Россоловский закрыл ставню наполовину. На столе остались полоса света, папка консульства, газетная вырезка и перевод полиса. Внизу, в графе получателя, имя было набрано машинкой:

Мария Николаевна Тарновская.

Портрета у него ещё не было. Голоса тоже. Тела он не видел. Чернила складывались в имя, ради которого стоило умереть… или из-за которого пришлось погибнуть.

К полудню он должен был встретиться с комиссаром Никодемо.