- -
- 100%
- +
– А зачем сюда клеить столько листов?
Марина медленно обвела взглядом стены.
– Чтобы превратить смерть в документ, – сказала она. – Чтобы тот, кто это увидит, понял: «это было оформлено». Не совершено. Не случилось. Оформлено.
Климов сделал шаг вперёд, наклонился к планшету, не касаясь.
– И почему он нажал?
Марина посмотрела на палец мёртвого. На то, как он лежал на экране.
– Он мог и не нажимать, – сказала она. – Это может быть… постановкой. Но даже если он нажал – вопрос не в «почему». Вопрос в том, что его довели до состояния «выбора без выбора». Это чувство знакомо всем, кто когда-либо читал соглашение и понимал: ты либо принимаешь, либо тебе закрывают доступ к услугам, товарам, подписками… или к жизни.
Климов повернулся к ней.
– Вы говорите, как человек, который это писал.
Марина не ответила сразу. Внутри поднялась волна, не стыда, а усталости от того, что прошлое всегда умеет находить тебя точнее любого алгоритма.
– Я писала такие вещи, – сказала она. – Да. Я учила людей нажимать «Принять» быстрее. Я называла это ясным языком. Думала, что делаю добро.
Климов не стал давить. Он просто сказал:
– Тогда вы понимаете, как его нашли.
Марина кивнула.
– В шесть утра сюда не заходят случайно. Значит, его привели. Или он пришёл по вызову. В любом случае это тот, кто знает его расписание и доступы. И тот, кто понимает, что для него будет страшнее смерти: выглядеть беспомощным. Его здесь сделали… подчёркнутым.
Сзади послышались шаги. Быстрые, уверенные, без лишней осторожности.
Марина обернулась и увидела женщину в строгом пальто, с волосами, собранными так, точно ни один волос не имеет права на самодеятельность. Её сопровождали двое: один с планшетом, другой с папкой. Троица двигалась как корпоративная единица: ровно, без эмоций, словно их тоже собирали по шаблону.
– Следователь Климов? – спросила женщина.
Климов повернулся.
– Да.
– Алина Жданова, – сказала она и протянула руку. – Юридический директор «Хеликс Сити».
Рукопожатие было сухим и быстрым. Марина поймала себя на мысли: так жмут руку людям, которых оценивают.
Жданова посмотрела на Марину.
– Орлова, – произнесла она, и это было не вопросом. – Значит, решили вернуться в публичное поле?
Марина ответила ровно:
– Я пришла по делу.
– По делу приходит полиция, – сказала Жданова. – Остальные приходят по договорённости.
Климов вмешался:
– Орлова наш эксперт. Я её вызвал.
Жданова улыбнулась так, как улыбаются люди, умеющие выигрывать, не повышая голоса.
– Тогда уточним рамки, – сказала она. – Этот центр – частная территория. Все материалы – собственность компании. Любое распространение информации будет нарушением.
Марина посмотрела на стеклянные стены капсулы.
– Смешно, – сказала она тихо. – Здесь всё построено на распространении.
Жданова повернулась к Климову.
– Мы готовы сотрудничать, – сказала она. – В пределах закона. И в пределах нашего соглашения с городом.
Климов не отвёл взгляд.
– В пределах Уголовного кодекса, – ответил он. – Соглашения оставьте для маркетинга.
Жданова слегка наклонила голову, словно услышала что-то любопытное.
– Тогда вам придётся учесть, – сказала она, – что Сергей Павлович был ключевой фигурой проекта. Любая неосторожная формулировка может вызвать панические последствия. Город не любит неопределённости.
Марина услышала в этой фразе знакомую конструкцию: «не надо правды, надо стабильности». Именно так говорил «Хеликс» всегда. Точнее, так он писал.
– Неосторожная формулировка, – повторила Марина, дегустируя слово. – Интересно. А осторожная – это какая? «Сбой в сервисе»?
Жданова посмотрела на неё холодно.
– Вы всегда умели превращать эмоции в риторику, Марина. Это ваш талант.
Марина почувствовала, как у неё пересохло во рту. Жданова сказала её имя так, что казалось в нём был отражен лишь пункт договора, а человеческого и не было вовсе.
Климов заметил это и сделал шаг ближе к Марине, почти незаметно.
– У нас вопрос, – сказал он. – Камеры. Записи за час нет. Это ваш центр. Ваши системы. Как так получилось?
Жданова повернулась к технику.
– Вопрос решается, – сказала она. – У нас резервные контуры. Мы предоставим.
– Когда? – спросил Климов.
– Как только восстановим целостность цепочки, – ответила Жданова. – И убедимся, что данные не скомпрометированы.
Марина усмехнулась.
– Цепочка, – сказала она. – Цепочка. Вы так говорите о человеке? Или о логах?
Жданова даже не вздрогнула.
– О рисках, – сказала она. – Риски должны быть управляемыми.
Климов посмотрел на неё долго.
– Ваши риски только что убили человека, – сказал он. – И оставили нам уведомление.
Жданова снова улыбнулась и Марина впервые поняла, что улыбка может быть угрозой.
– Следователь, – сказала она мягко, – уведомления – это не преступления. Преступления – это действия. Давайте держаться фактов.
Климов кивнул, словно соглашаясь. Потом достал из кармана перчатки и надел их медленно, демонстративно.
– Факты, – повторил он. – Хорошо.
Он повернулся к Марине.
– Вы можете определить, откуда распечатки? – спросил он.
Марина подошла к одному из листов, не касаясь. Внизу была строка мелким шрифтом, типографская: Документ предоставлен Пользователю: С. Громов.
– Это шаблон, – сказала она. – Но не общий. Видите… – она наклонилась, прищурилась. – Здесь лишний пробел между словами. И точка стоит после фамилии. Так пишут не юристы. Так пишут люди, которые привыкли к интерфейсам. У них точка всегда часть имени файла.
Климов не улыбнулся. Он просто отметил.
– Значит, это не бумажная голова.
– Это не голова вообще, – сказала Марина. – Это рука, которая умеет делать так, чтобы вы добровольно подписали то, что вам невыгодно.
Она снова посмотрела на подчеркнутую фразу:
Пользователь соглашается на последствия.
И вдруг – как вспышка – вспомнила свой старый документ. Не текст целиком, а именно эту конструкцию. Она когда-то спорила о ней с Ждановой: Марина хотела заменить «последствия» на «условия», сделать мягче. Жданова настояла: «последствия» размывает ответственность лучше.
Марина почувствовала, как по коже прошёл холод.
– Климов, – сказала она и сама удивилась, насколько спокойно звучит. – Можно увидеть папку, которую нашли на столе?
Криминалист протянул ей прозрачный пакет с папкой. Марина даже не открывала, просто посмотрела сквозь пластик. На наклейке было распечатано:
ВЕРСИЯ 1.0
ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ: СЕРГЕЙ ГРОМОВ
СТАТУС: ПРИНЯТО
Шрифт был стандартный, системный. Но в слове «Пользователь» она увидела то, что видит только человек, который годами жил в таких текстах: лёгкое смещение кернинга, характерное для одного конкретного набора шаблонов, который когда-то использовали в «Хеликс Сити» в закрытых версиях.
Марина подняла глаза на Жданову.
– Это ваш старый шаблон, – сказала она тихо.
Жданова смотрела на неё без удивления.
– У нас много шаблонов, – ответила она. – Мы крупная компания.
Марина сжала пальцы, заставив себя дышать ровно.
– Этот шаблон не использовался публично, – сказала она. – Его видели только внутри.
Жданова чуть прищурилась.
– Вы утверждаете, что убийца наш сотрудник?
Климов вмешался прежде, чем Марина успела ответить.
– Я утверждаю, что кто-то использует вашу внутреннюю кухню, – сказал он. – И делает это слишком уверенно.
Жданова кивнула, медленно, как человек, который уже строит линию защиты.
– Тогда мы начнём внутреннее расследование, – сказала она. – И обеспечим доступ к специалистам.
Марина не выдержала:
– Вы начнёте контролировать информацию.
Жданова повернулась к ней.
– Я начну защищать компанию, – сказала она. – Это моя работа. Как ваша работа, подбирать правильные слова. Только ваши слова часто приводят к последствиям, Марина.
Слова повисли в воздухе, как тонкая проволока.
Климов посмотрел на Марину. В его взгляде было не сочувствие и не подозрение. Там было понимание: это будет не только дело о убийстве. Это будет дело о том, кто владеет рассказом о реальности.
Он наклонился к Марине и сказал почти беззвучно:
– Вы узнали что-то, чего не должны были.
Марина кивнула.
– Да.
– Тогда не говорите вслух, – сказал Климов. – Пока мы не выйдем отсюда.
Жданова в этот момент сделала шаг к своему помощнику.
– Уберите лишних людей из зала, – сказала она. – И подготовьте заявление для прессы. Никаких слов «убийство», «смерть» и «корпорация». Это «инцидент».
Марина услышала слово «инцидент» и почувствовала, как у неё внутри что-то поднялось, не злость, а старая, вязкая вина.
Всё начиналось так же. Всегда так: сначала «инцидент», потом «процедура», после уже «обновление условий». А люди где-то между пунктами.
Климов вывел её из «Сектора доверия» в коридор. Здесь было тише, свет мягче. Стекло сменилось матовыми перегородками, и даже воздух стал более человеческим.
– Что вы знаете о Громове? – спросил он настойчиво.
Марина задумалась.
– Он был из тех, кто не пишет писем, – ответила она осторожно. – Он подписывает. А подпись – это тоже текст. Только короче.
Климов кивнул.
– И всё-таки. Почему он в шесть утра оказался в капсуле?
Марина посмотрела на свои руки.
– Потому что ему могли назначили встречу, – сказала она. – Такие люди не приходят сюда сами. Им объясняют, что это срочно, что это важно, что это конфиденциально. И он приходит. Он привык принимать решения, не задавая вопросов. Это его привычка. Это его слабость.
Климов внимательно слушал.
– А кто мог назначить ему такую встречу?
Марина медленно выдохнула.
– Тот, кто знает, как разговаривать с руководителями, – сказала она. – Тот, кто говорит на языке обязательных обновлений.
Климов протянул ей визитку, простую, ничего лишнего.
– Мой прямой номер, – сказал он. – И ещё одно: мне нужно, чтобы вы посмотрели все материалы по «Хеликсу», которые у вас остались. Черновики, версии, старые шаблоны. Всё.
Марина подняла глаза.
– Вы понимаете, что вы просите? – спросила она настороженно.
– Я прошу вашу память, – ответил Климов. – И вашу смелость.
Марина чуть усмехнулась. Смелость звучала красиво. Но она знала цену этому слову: смелость – это когда тебя потом заставляют подписать отказ от неё.
Она уже собиралась сказать «да», когда телефон в кармане завибрировал.
Сообщение пришло с неизвестного номера. Без имени. Без смайлика. Только текст.
«Версия 1.1 готова»
И ниже строка, от которой у Марины заледенело в груди, потому что она знала её слишком хорошо. Она сама однажды её полировала.
«Компания оставляет за собой право изменять условия в любое время».
Марина подняла глаза на Климова.
– Он уже пишет следующую, – сказала она тихо.
Климов посмотрел на её экран, и в его лице впервые проступило то, что полиция обычно прячет за профессионализмом: короткое, ясное ощущение опасности.
– Тогда у нас мало времени, – сказал он. – И много слов.
Марина спрятала телефон.
– Слова – это всегда оружие, – сказала она.
Климов кивнул.
– А значит, нам нужен тот, кто умеет разоружать, – ответил он. – Поехали.
И за стеклянными стенами «Хеликса», где уже начинали печатать «заявление для прессы», город просыпался, ещё не зная, что сегодня ему предложат принять новую версию.
Глава 2. Принять
ПОЛИТИКА БЕЗОПАСНОСТИ Версия 1.0 Компания вправе приостанавливать доступ в целях защиты Пользователя и третьих лиц.
Компания вправе приостанавливать доступ в целях защиты Пользователя и третьих лиц.
Город к утру подписывает привычную версию реальности: «ничего не случилось».
Хотя в стеклянной капсуле, где вчера рекламировали доверие, сегодня остался мёртвый человек, и его палец всё ещё держит «Принять».
Артём Климов понял это ещё по дороге. Машина утюжила серую кашу на асфальте, светофоры работали как метроном, витрины открывались с ленивым равнодушием. На углах уже стояли кофейные фургоны: пар, корица, пластиковые крышки, всё, что помогает не думать. И где-то за фасадами, в комнате без окон, кто-то уже набирал официальный текст, где вместо слова «смерть» подберут более аккуратное.
Марина ехала рядом молча. Её молчание было не пустым, как обложка папки, в которой лежит самое важное. Иногда Артём бросал на неё взгляд и видел, как у неё работают глаза: она читала мир, как страницу. Не «нравится – не нравится», а какой шрифт, какая расстановка, где подвох.
– Вы уверены, что хотите участвовать? – спросил он наконец. Вопрос прозвучал мягче, чем он намеревался задать: кофе ещё не успел догнать адреналин.
Марина не повернула головы.
– Я не уверена, что имею право не участвовать, – сказала она. – Когда текст становится орудием, молчание тоже подпись.
Артём не стал спорить. В её словах звучало не пафосное «я спасу мир», а тихая усталость человека, который однажды уже сказал себе «это не моё дело» и потом долго слышал эхо этой фразы.
Они подъехали к городскому бюро судебной медицины, зданию, которое никогда не делает вид, что живёт. Оно просто стоит, как справочник, на нужной странице: серый бетон, узкие окна, ворота с металлическим скрежетом. У входа пахло хлоркой и уличной сыростью, запахами, которые не маскируют, а подчёркивают.
Внутри было тихо, но не пусто. В коридоре гудели лампы, и этот ровный гул вдруг показался Артёму самым честным звуком за утро: он не обещал, не утешал и не лгал.
В комнате осмотра работали двое: патологоанатом Воронцов, сухой, аккуратный, с руками человека, который умеет держать дистанцию даже с телом; и криминалистка Лера Ясина, из тех, кто говорит мало, но видит больше, чем произносит.
– Климов, – Воронцов кивнул, не отрываясь от бумаг. – Привезли вашего из стеклянной будки.
– Не моего, – Артём снял пальто. – И не будки. Это у них так называется: капсула доверия.
Воронцов хмыкнул, коротко, без эмоций, отмечая стилистический диссонанс.
Марина остановилась у порога. Она не делала шага внутрь сразу, сперва прислушивалась к пространству. У таких помещений свой воздух: холодный, лишённый случайных запахов, как страницы нового договора.
– Марина Орлова, – представил Артём. – Судебная лингвистика. Я хочу, чтобы она присутствовала. Это дело… со словами.
Воронцов бросил взгляд на Марину: быстрый, профессиональный, оценивающий.
– Со словами у нас тоже всё неплохо, – сказал он. – Обычно они звучат «остановка», «асфиксия», «интоксикация». Выбирайте.
Марина слегка улыбнулась, но без веселья.
– Я выбираю «почему это выглядит так, точно он подписал», – сказала она.
Лера Ясина подняла бровь.
– Подписал? – переспросила она. – Вы там что, культ открыли? Или презентацию проводили?
Артём коротко выдохнул.
– Тело в костюме, пальцем на кнопке. Стены заклеены листами с текстом. Камеры не записали час. И да, рядом папка с наклейкой «Версия 1.0». Слишком аккуратно для случайности.
Лера свистнула тихо.
– Любят же люди украшать.
Воронцов поднял папку с протоколом.
– Украшать – это когда бантик, Климов. Здесь… – он запнулся на секунду, подбирая слово не медицинское, а человеческое, – здесь композиция. И у композиции есть смысл.
Он кивнул в сторону стола, где под белой тканью угадывался контур тела. Не торжественно, не театрально: просто факт.
– Я начал первичный осмотр. Внешне всё чисто. Даже слишком. Ни ссадин, ни следов борьбы, ни характерных отметин от жёсткой фиксации. Но «чисто» в таких случаях всегда подозрительно. Обычно человек, когда умирает внезапно, успевает быть неаккуратным.
Марина подошла ближе, оставаясь за невидимой линией, которую опытный человек чувствует кожей. Её взгляд не задержался на лице, она смотрела на детали: манжеты, воротник, пуговицы. Как на рукопись: где текст ломается, там и причина.
– Одежда… как после фотосессии, – сказала она. – Даже складки не живые.
Лера кивнула.
– Я тоже заметила. Пиджак сидит так, словно его надевали на человека, который уже не сопротивлялся. Или на человека, которого учили держать осанку.
Воронцов откинул край ткани, открывая руки.
– Ногти чистые. Подногтевого нет. Это говорит: он не царапал, не рвался, не пытался хвататься за что-то. Или не мог.
Марина задержала дыхание. Ей не хотелось произносить вслух, но мысль пришла сама: его лишили самого примитивного права – права на хаос.
– Лёгкие? – спросил Артём.
Воронцов посмотрел поверх очков.
– Вы хотите диагноз в три слова или историю? – спросил он.
– Историю, – ответил Артём.
– Тогда слушайте. По предварительным признакам, смерть не похожа на сердечный приступ «в вакууме». Есть характерная мелочь, которую часто не видят в кино, потому что она слишком «неэффектна»: точечные изменения на слизистых, на конъюнктиве. Не обязательно кричащие, но они говорят о дефиците кислорода. При этом внешней борьбы нет. Это как если бы человек… – Воронцов сделал паузу, не потому что не знал, а потому что выбирал интонацию, – как если бы человек долго находился в среде, где ему постепенно становилось труднее дышать, но он не понимал, что это не его паника и не усталость.
Марина почувствовала, как по коже прошёл холод. Не от описания, а от логики: среда, в которой ты теряешь силу тихо, не имея даже кого обвинить.
– Капсула, – сказала она.
– Капсула, – подтвердил Воронцов. – Мы запросили техническую документацию. Там есть климатический контур. Демонстрация «комфортного микроклимата». На практике это означает: температуру, влажность, вентиляцию можно держать в тонком диапазоне. Если это сделать умышленно неправильно, тело будет проигрывать, почти не оставляя следов на коже.
Артём молчал. Он слушал и чувствовал то самое, от чего в триллерах не страшно, а мерзко: когда зло не бьёт, а оформляет.
Лера, глядя на Марину, сказала:
– А вы говорили: «слова». Тут, похоже, и техника сыграла не последнюю роль.
Марина не отрывала взгляда от рук.
– Социофоб бы выбрал именно так, – сказала она тихо. – Он не хочет бороться с человеком лицом к лицу. Он хочет, чтобы человек проиграл… правилам. Воздуху. Интерфейсу. Тому, что не с кем бороться.
Воронцов закрыл тканью руки и добавил ровно:
– Токсикология будет позже. Но есть ещё один штрих, который мне не нравится.
Он подошёл к столу с пакетами улик и достал маленький прозрачный пакет, внутри крошечная белёсая пыль, почти незаметная.
– Это со стола, с планшета и с манжета. Похоже на микрокристаллы. Не снег, не киношная изморозь. Скорее следы слишком сухого холодного потока. Капсула работала как холодильник, без видимой причины.
Марина закрыла глаза на секунду и представила: человек в костюме сидит в белой комнате, экран светится дружелюбной кнопкой, а вокруг него воздух медленно превращается в то, что не прощает. И никого рядом, кому можно крикнуть. И даже если кричать, звук упирается в стекло, как мысль в пункт договора.
– Он мог быть в сознании до конца? – спросил Артём.
Воронцов посмотрел на него внимательно.
– Мог, – сказал он. – И это худший вариант.
Марина ощутила, как у неё в горле появился металлический привкус. Ей захотелось отступить, но она заставила себя остаться: если она уйдёт от первого же столкновения с мертвым, она не выдержит дальше, а похоже, что так оно и будет.
– То есть… – начала Лера и замолчала, выбирая слова уже не как криминалист, а как человек. – Его оставили… как экспонат.
Воронцов не поправил. Это было ближе к правде, чем любой медицинский термин.
Артём обернулся к Марине.
– Нам нужны детали, – сказал он. – Те, что не видны другим. Мы уже поняли: это не случайно. Это демонстрация. Но почему листы, почему «Версия», почему такой текст?
Марина кивнула.
– Дайте мне распечатки, – сказала она. – Оригиналы, не фото в мессенджере. И папку. И, если возможно, файл, который показывался на экране.
Лера протянула ей прозрачную папку с листами, аккуратно уложенными в пакет. Бумага была плотная, не офисная экономия, скорее презентационный класс. Тонер лежал ровно, линии чёткие, похоже кто-то печатал не в спешке, а в режиме «публичное лицо».
Марина взяла один лист и начала читать не смысл, а форму.
Её пальцы зависли над строкой внизу: стандартная приписка, которой никто никогда не верит, но все обязаны принять.
Марина сказала:
– Видите пробелы?
– Пробелы? – Лера искренне удивилась. – Там слова.
– В том-то и дело, – Марина подняла лист ближе к свету. – Здесь не обычные пробелы. Это узкие неразрывные. Их ставят, чтобы текст не ломался на экранах и в PDF. В обычной офисной распечатке такого не будет: Word так не делает по умолчанию, люди так не печатают.
Артём наклонился.
– И что это значит?
– Значит, это печаталось из системы, – сказала Марина. – Из генератора, который умеет верстать юридические документы автоматически. Из продукта. Из внутренней библиотеки. Это не человек сидел ночью и клеил листы как сумасшедший. Это тот, кто вызвал шаблон и выпустил документ как релиз.
Она перелистнула дальше.
– Ещё. Посмотрите на кавычки. Здесь «ёлочки». В корпоративных англоязычных шаблонах обычно прямые кавычки или английские. Чтобы добиться таких, нужно либо настраивать региональные настройки, либо использовать готовый пакет русской типографики. Так делают, когда документ рассчитан на массовое распространение. Но странность в другом: тире здесь длинное – типографское, – а в двух местах вдруг стоит короткое дефисное. Это «шов». Так бывает, когда кусок вставили из другого источника.
Лера тихо сказала:
– Иначе говоря, документ… сшивали?
Марина кивнула.
– Вшивали смысл. Как чужую нитку в чужую ткань.
Она перевернула лист и посмотрела на нижний колонтитул: номер страницы, дата, мелкий идентификатор. Там была строка вроде «DocID: HX-CNS-0100», но главное, рядом стоял крошечный символ, который большинство глаз не заметит: маленькая точка не по центру, чуть ниже.
Марина подняла глаза на Артёма.
– Это метка, – сказала она. – Я видела такое.
– Где? – спросил он мгновенно.
Марина на секунду задержалась.
– В старых внутренних шаблонах «Хеликса». На ранних версиях «ConsentKit» – так называли модуль, который собирал окна согласия и тексты к ним. Метка показывала, что документ собран автоматически и прошёл через внутреннюю систему контроля версий. Она не для людей. Она для своих.
Артём замер. В голове уже выстроилась цепочка: неизвестный, внутренний шаблон, доступ. Но цепочка была слишком удобной, а значит, опасной.
– Вы уверены? – спросил он.
– Я не говорю абсолютно, – ответила Марина. – Я говорю характерно. Как почерк. Как привкус у воды в одной и той же трубе.
Воронцов, убирая бумаги, бросил:
– Пока вы ловите точки, я поймал другое. На пальце есть след от длительного контакта с экраном. Не ожог, не травма. Просто… кожа чуть по-другому отреагировала. Он действительно держал палец там долго.
Марина посмотрела на Артёма.
– Это и есть хоррор, – сказала она тихо. – Не кровь. А то, что его заставили участвовать. Сделали его последним кликом.
Лера спросила, уже без иронии:
– Как заставили? Он же мог встать, уйти…
– Не мог, – сказал Артём. – Дверь не открывалась.
Марина добавила:
– И даже если бы открылась. В таких системах у тебя всегда два варианта: «Принять» и «Покинуть». Только покинуть часто означает потерять всё: доступ, статус, работу. Для человека вроде Громова слово «покинуть» – это признать, что он больше не контролирует. А у него вся жизнь сплошной контроль.
Артём посмотрел на часы.
– Нам нужен цифровой след, – сказал он. – Логи капсулы. Кто открывал доступ, кто менял режимы.
Лера усмехнулась коротко:
– Логи в «Хеликсе»? Вам выдадут красивую презентацию о том, что логов не было.
Марина кивнула, как человек, который видел это раньше.
– Тогда мы пойдём от текста, – сказала она. – Текст – это тоже лог. Только человеческий.
К обеду в городе уже было «заявление».
Не «публикация», не «сообщение», а именно заявление: слово, которое ставит рамку. В подобного рода сообщениях всегда заранее указано, как вы должны чувствовать.
На экранах новостей мелькали кадры демонстрационного центра: фасад, логотип, укрупнённый «Сектор доверия». Голос ведущей был мягким и чуть виноватым, как у людей, которые рассказывают о трагедии, но боятся испортить настроение рекламе.
«В Центре интеграционных решений произошёл инцидент. Представители компании «Хеликс Сити» выражают соболезнования…»