Алматинский разлом
- -
- 100%
- +
– Почувствовали?
С террасы сразу послышались голоса.
– Это что, опять?
– Было же, да?
– Показалось.
Касымов стоял неподвижно, прислушиваясь не столько к земле, сколько к самому характеру колебания.
– Нет, – сказал он. – Не показалось.
– Сильный? – спросила Карина.
– Небольшой. Где-то рядом, по локальной горной структуре.
– Вы серьёзно сейчас определили это на слух?
– Не на слух. На теле.
Вертикальный толчок, короткий фронт и близость склона опытный человек иногда чувствовал не хуже, чем видел на приборе.
На парковке Руслан уже нервно оглядывался. Мальчик засмеялся, потому что не успел испугаться. Алина схватилась за локоть Ермека, а тот машинально посмотрел по сторонам так, будто даже землетрясение должно было сначала согласовать с ним своё появление.
Толчок закончился почти сразу. Но после него горы стали другими, и Касымов почувствовал перемену почти физически. Со склона выше отеля с тихим шорохом сорвалась мелкая осыпь. Птицы, сидевшие на линии сосен, резко снялись с места и ушли выше. В ручье за парковкой вода помутнела, как будто где-то наверху кто-то только что встряхнул горную землю. Для мелкого локального срыва или свежей осыпи это было вполне достаточно.
Эдуард вышел из главного корпуса и хмуро посмотрел на склон.
– У нас генератор на семьдесят два часа, если что, – сказал он вроде бы ни к кому конкретно, но так, чтобы услышали все. – И бак полный.
– Это вы к чему? – раздражённо спросил Ермек.
– Ни к чему. Просто порядок люблю.
Он говорил как человек, привыкший сначала готовиться, а потом уже объяснять.
Касымов перевёл взгляд с ручья на небо. Ромба больше не было. Теперь облака собрались иначе – не фигурой, а линией. Тонкая вытянутая полоса тянулась вдоль хребта, почти повторяя его направление. Слишком ровная. Слишком длинная.
У него неприятно сжалось внутри.
– Что теперь? – спросила Карина, заметив его взгляд.
Касымов ответил не сразу.
– Теперь это уже не похоже на случайную облачность.
Она посмотрела на небо. Для неё это всё ещё были просто облака, для него – уже нет.
После толчка люди ещё несколько минут обсуждали его на террасе. Кто-то нервно смеялся, кто-то уверял, что «это максимум три балла», хотя понятия не имел, сколько это вообще. Ханс фотографировал горы, Руслан снова орал в телефон, а Ермек стоял у столика с бокалом так, будто землетрясение произошло исключительно для того, чтобы испортить ему отдых.
– Бардак, – сказал он громко, обращаясь скорее к воздуху, чем к людям. – В городе трясёт, здесь трясёт… Никто ничего не контролирует.
Алина стояла рядом с ним, чуть бледная после толчка. Она всё время оглядывалась на горы, словно ожидала, что те сейчас сделают что-то ещё.
Карина сидела за соседним столом, делая вид, что проверяет отснятый материал на телефоне. На самом деле она внимательно слушала. Такие люди, как Ермек, сами создавали вокруг себя истории – достаточно было подождать.
– Может, просто небольшой толчок, – осторожно сказала Салтанат, проходя мимо.
Ермек посмотрел на неё с ленивым раздражением.
– Вы уверены?
– Я… нет, конечно.
– Тогда не надо комментировать.
Он сказал это не громко, но так, что девушка мгновенно смутилась.
Карина подняла глаза.
– Девушка просто пытается помочь, – спокойно сказала она.
Ермек повернулся к ней. В его взгляде было то знакомое выражение человека, который привык оценивать людей за секунду: полезен или нет, свой или нет, стоит ли вообще разговаривать.
– Простите?
– Я сказала, что она просто пытается помочь.
Ермек усмехнулся.
– Я уверен, она справится без адвокатов.
– Я не адвокат, – ответила Карина. – Я просто не люблю, когда люди разговаривают с обслуживающим персоналом так, будто они мебель.
На террасе стало тихо. Руслан перестал говорить по телефону. Немцы переглянулись. Мальчик из семьи перестал крутить в руках дрон. Ермек чуть наклонил голову.
– А вы у нас… кто?
Карина пожала плечами.
– Гость.
– Тогда ведите себя как гость.
– А вы попробуйте вести себя как человек.
Ермек посмотрел на неё несколько секунд. В его лице не было злости – только холодное удивление. Люди редко разговаривали с ним так напрямую.
– Вы знаете, с кем разговариваете?
Карина спокойно ответила:
– С человеком, который слишком привык к этому вопросу.
Алина тихо сказала:
– Ермек, может…
Но не договорила. Её лицо вдруг резко побледнело. Она схватилась за край стола. Сначала это выглядело как обычная реакция на стресс, но через секунду стало ясно, что дело серьёзнее: дыхание у неё стало поверхностным, пальцы дрожали, а взгляд потерял фокус.
– Алина? – раздражение мгновенно исчезло из голоса Ермека. – Что с тобой?
Она попыталась ответить, но вместо слов вышел только короткий судорожный вдох.
– Воды! – резко сказал Ермек. – Быстро!
Несколько человек вскочили одновременно. И в тот же момент рядом оказался Вадим. Он появился будто из ниоткуда, просто сделав два шага от соседнего столика.
– Сядьте, – сказал он Алине.
Голос был спокойный, без паники.
Он аккуратно усадил её на стул, отодвинул стол.
– Не толпитесь, – добавил он, не повышая голоса.
Люди автоматически отступили. Вадим положил руку ей на плечо.
– Посмотрите на меня. Дышите медленно.
Она пыталась вдохнуть, но воздух будто застревал в груди.
– Всё нормально. Это паника.
Он говорил ровно, будто объяснял очевидные вещи.
– Медленно вдох. Теперь выдох.
Карина наблюдала за этим внимательно. Слишком внимательно. Движения Вадима были слишком точными для обычного человека: он не суетился, не задавал лишних вопросов, просто знал, что делать. Через полминуты дыхание Алины стало ровнее. Она закрыла глаза, потом снова открыла их.
– Всё… нормально…
Вадим кивнул.
– Конечно.
Он взял со стола стакан воды и подал ей.
Ермек всё ещё стоял рядом, немного растерянный.
– Спасибо, – сказал он.
Вадим просто кивнул и сделал шаг назад.
Сцена постепенно распалась: люди вернулись к столам, разговоры снова зашевелились.
Но напряжение осталось. Карина смотрела на Вадима.
– Вы врач? – спросила Карина.
– Нет.
– Тогда откуда вы знаете, что делать?
– Иногда достаточно просто помочь человеку.
Она кивнула в сторону Ермека.
– Даже такому?
Вадим посмотрел на неё спокойно.
– Я помогаю тем, кому плохо.
– А я предпочитаю знать, кого именно спасают.
– Когда человеку плохо, это обычно не самый важный вопрос.
– Для вас, может быть.
– Для любого нормального человека.
– Вот из-за таких «нормальных людей» эта система и живёт.
Вадим посмотрел на неё ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к краю террасы. Карина осталась стоять у стола. И впервые за весь разговор почувствовала странное раздражение. Не на Ермека. На него. На этого спокойного человека, который говорил так, будто знает цену чужой жизни лучше неё. Она посмотрела ему вслед и тихо сказала:
– Самоуверенный тип.
А Вадим, стоя у перил и глядя на горы, думал примерно то же самое – только другими словами.
– Человек, который уверен, что понимает мир.
Вечер опускался на «Альпийскую астру». В ресторане зажёгся тёплый свет. Немцы ушли разбирать фотографии. Руслан снова орал в телефон. Ермек демонстративно заказал лучший коньяк, будто хотел доказать горной природе, что она на него не влияет. Вадим вышел на улицу с кружкой чая и, сам того не зная, встал так, чтобы видеть линию облаков на фоне тёмнеющих гор. Все были на своих местах. И никто ещё не понимал, что место это выбрано для них не случайно.
Касымов остался на улице, пока совсем не стемнело. Горы теперь были почти чёрными. Линия облаков сохранялась. Он смотрел на неё, и мысль, от которой весь день можно было отмахиваться, наконец оформилась внутри жёстко и ясно: напряжение не ушло, оно просто перешло дальше. Короткая разгрузка не сняла узел, а только сдвинула его по связанной структуре.
И если он прав, сегодняшний маленький толчок был не успокоением, а предупреждением. Он стоял в тишине, пока где-то высоко на склоне с сухим звуком не сорвался одинокий камень.
Касымов не обернулся.
– Это может быть только начало, – сказал он тихо.
В горах ему впервые за весь день по-настоящему не понравилась тишина.
ГЛАВА 6. ФОРШОК
К полуночи под землёй всегда становилось тише. Наверху была глубокая июльская ночь, а здесь, под камнем и бетоном, ночь ничем не отличалась от дня: те же экраны, серверные шкафы, коридоры с запахом озона, охлаждённого металла и сухой пыли фильтров. Голоса звучали приглушённо, как будто сами стены отучали людей говорить громко.
На главной карте Алматинского узла уже несколько часов горело то, что никому не нравилось.
После утреннего ромба в облаках, слабого дневного толчка в горах и всех промежуточных аномалий, на которые ещё можно было смотреть с осторожной надеждой, к вечеру система перестала утешать. Сейсмические станции начали давать серию слабых, но слишком чётких событий восточнее той зоны, которую «Горизонт» уже разгрузил. Сначала одно, потом второе, потом третье – сегмент просыпался не резко, а упрямо, и это было хуже всего.
Оператор ночной смены не отрывался от сейсмограммы.
– Ещё одно, – сказал он негромко.
Сидевший рядом инженер повернул голову.
– Сколько?
– М3.6.
– Подтверждение по соседним станциям?
– Есть. Не шум.
Он щёлкнул мышью – на карте вспыхнула точка. Красная. Восточнее. Не там, где она должна была появиться, если бы разгрузка на кеминском сегменте действительно закрыла проблему.
Инженер тяжело выдохнул.
– Это уже шестое с половины пятого вечера.
– Шестое подтверждённое, – уточнил оператор. – И три слабых, которые я пока не стал поднимать.
Тишина в зале сгустилась. Здесь знали цену неправильной фразе: назовёшь происходящее не тем словом слишком рано – либо запустишь панику, либо, что хуже, успокоишься раньше времени.
Сверху послышались шаги. Центр спустился в зал почти бесшумно. Здесь его появление всегда ощущалось раньше, чем замечалось. Как всегда – без спешки, в той форме собранности, которая у одних называется самообладанием, а у других выглядит почти пугающе. Он подошёл к главному экрану, оглядел карту и спросил:
– Что у нас?
Оператор вывел на центральный экран сводку последних часов.
– Серия слабых естественных событий. Начались ближе к вечеру, после локального толчка в горной зоне. Вектор смещения – на восток. Не Кемин.
Центр перевёл взгляд на карту.
– Сегмент?
– Предварительно чиликский участок системы.
– Насколько далеко от города?
– Около ста километров.
У дальней консоли тихо выругались. Это расстояние было плохой новостью. Сто километров – не прямо под Алматы, но для города у подножия гор этого было достаточно.
Центр посмотрел на другого инженера.
– Модель напряжений.
На экран легла новая карта. Цветовые поля расползались по разломной системе: кеминский сегмент, который вчера «Горизонт» заставил разрядиться раньше времени и слабее, чем он был готов; соседние зоны; восточный горный участок, где теперь загоралась узкая насыщенно-красная полоса. Слишком узкая для успокоения и слишком длинная для случайности.
Инженер поднялся, подошёл ближе и указал на карту.
– После контролируемой разгрузки на Кемине мы сняли часть накопленного напряжения там, где и рассчитывали. Но поле напряжений в системе изменилось. Не в ту сторону, на которую рассчитывали.
– Насколько? – спросил Центр.
Оператор ввёл уточняющие параметры. Модель пересчиталась.
– Локальный рост на восточном сегменте – до 30%. По модельному индексу близости к срыву.
Молчание длилось секунду.
Потом молодой аналитик сказал то, о чём уже подумали все:
– То есть мы сами это спровоцировали.
Старший геофизик, седой мужчина с голосом преподавателя, который слишком долго объяснял одно и то же людям с разным уровнем подготовки, ответил спокойно:
– Не так. Мы изменили распределение напряжений и условия на соседнем сегменте. Этого иногда достаточно, чтобы он раньше времени вошёл в критическую фазу.
– А для города какая разница, как это назвать? – устало бросил кто-то из операторов.
– Огромная, – сказал геофизик. – Разница между инженерной ошибкой и геодинамикой – это разница между истерикой и анализом.
Центр не вмешивался. Он смотрел на модель.
– Если бы Кемин пошёл в полный разрыв? – спросил он.
Геофизик ответил сразу:
– Получили бы прогнозируемое событие M6.2–6.7 в ближней системе. Город тряхнуло бы сильно. Не катастрофа, но очень близко. И главное – в уже просчитанном сегменте, где у нас были параметры и окно реакции.
– Мы это предотвратили.
– Да.
– А теперь?
Пауза.
– А теперь, – сказал геофизик, – соседний сегмент может дать более крупное событие.
На экране открылось новое окно. Спутниковый снимок. Ночная съёмка с выделенной облачной структурой. Над хребтом тянулась длинная полоса. Слишком ровная, собранная, слишком точно совпадающая с направлением активного участка, чтобы списать это на метеорологический каприз.
Оператор произнёс уже почти безэмоционально:
– Облачный сейсмотектонический индикатор подтверждён.
– Длина?
– 782 километра.
– Газохимия?
– Рост водорода. Устойчивый.
– Поровое давление?
– Положительный тренд сохраняется.
Центр спросил:
– Прогноз по магнитуде.
Оператор вывел расчёт.
ВЕРОЯТНЫЙ ДИАПАЗОН: M6.5–7.0
Зал молчал.
– Окно? – спросил Центр.
– Если ориентироваться на текущую динамику и поведение ОСТИ – часы. Может, меньше. Не по одним облакам, а по совпадению облачности, газогеохимии, порового давления и серии слабых событий.
Это было самым неприятным: момент, когда ещё есть расчёт, но почти не осталось времени.
Один из инженеров потёр лицо ладонью.
– Мы выбрали меньшее зло, – сказал он.
Центр повернул голову.
– Именно так.
– Но теперь у нас другое зло. И оно больше.
Центр посмотрел на него спокойно.
– Пока нет. Пока оно ещё управляемо.
Он говорил так, будто речь шла не о городе, а о сложном, но всё ещё рабочем механизме.
Никто не задал вопрос, который уже был у всех в голове. Центр ответил на него первым.
– Если мы ничего не делаем, – сказал Центр, – мы почти наверняка получим форшок, а после него – основное событие М7+. Если делаем – остаётся шанс сбросить часть напряжения до полного разрыва. Я предпочитаю работать с шансом.
В зале никто не спорил: это была не бравада, а сухая математика отчаяния.
Он перевёл взгляд на экраны контроля точек.
– Горизонт-1.
– На линии.
– Горизонт-2.
– Готов.
– Горизонт-3.
Пауза.
– Готов. Давление в контуре стабильное.
– Горизонт-4.
– В рабочем режиме.
Центр говорил коротко, почти механически:
– Активировать все точки. Мягкий каскад. Начать с третьего и четвёртого, потом первый. Второй – по обратной связи. Нам не нужен жёсткий фронт.
– Принято.
На экранах одна за другой ожили схемы скважин, насосных контуров, газового мониторинга, импульсных пакетов. Что-то, спрятанное в горах и под землёй, пришло в движение. Система делала то, ради чего её строили: пыталась заставить земную кору сорваться там, где людям было выгоднее, и тогда, когда ещё можно было сохранить контроль.
Один из операторов тихо сказал:
– Если бы кто-то увидел это со стороны, подумал бы, что мы сошли с ума.
Старший геофизик не отрывал глаз от карты.
– Люди, десятилетиями живущие над активными разломами, сочли бы нас сумасшедшими уже за одно предположение, что этим можно управлять.
К полуночи серия слабых событий ускорилась.
Сначала толчки шли с интервалом в сорок минут. Потом в двадцать. Интервалы начали ломаться. Сейсмограммы больше не успокаивались между импульсами. Линия на одном экране шла мелкой дрожью, словно разлом больше не замирал, а непрерывно пробовал себя на прочность.
Время на боковом мониторе сменилось на 00:41.
Оператор сказал:
– Частота растёт.
– Дайте глубину.
– 11 километров… 10.5… снова 11.
– Это уже не серия, – тихо сказал геофизик.
Центр ничего не ответил.
Он смотрел на экран с картой Алматы, где поверх городской схемы были наложены сценарии интенсивности. Если текущий сегмент даст M6.6 на расстоянии около 100 км, город получит в основном 6 баллов, местами до 7. Много паники, локальные повреждения, люди на улицах ночью, старые фасады, обваливающаяся штукатурка, растрескавшиеся стены в старом фонде, падение облицовки, десятки травм. Не конец города – но хороший повод проснуться всем сразу.
А если после этого через сутки или двое пойдёт основной разрыв на M7.2–7.4… Он не дал себе договорить мысль до конца.
Оператор резко выпрямился.
– Есть ускорение.
На главной сейсмограмме линия дрогнула сильнее, чем раньше. Не как отдельный микротолчок. Как переход. Как будто разлом перестал пробовать себя на прочность и наконец начал рваться всерьёз.
– Что это?
– Не уверен.
Через секунду линия пошла вверх ещё раз. Резко. Без обычной паузы. Почти вертикально.
Оператор повысил голос впервые за всю смену:
– Началось.
В зале никто не двинулся. Даже те, кто должен был привычно печатать, будто забыли о клавиатурах.
– Подтверждение по сети!
– Есть подтверждение.
– Глубина?
– 10… нет… 11 километров.
– Магнитуда?
Оператор не сразу ответил. Цифры на расчёте менялись слишком быстро.
– М6.4… М6.5…
Линия дёрнулась ещё раз.
– М6.6.
Никто не произнёс это вслух ещё раз. Словно цифра могла стать реальнее. Центр смотрел на модель напряжений. Красная зона после события не исчезала. И это было хуже самой магнитуды. Основное напряжение не снялось: зона не распалась, а только сместилась и расширилась. Для главного разрыва картина должна была выглядеть иначе.
Кто-то из заднего ряда спросил очень тихо:
– Это основное?
Центр ответил не сразу.
Потом сказал:
– Нет.
Пауза.
– Это форшок.
Слово разрезало зал.
M6.6 уже было много. Но M6.6 как форшок означало, что по-настоящему страшное ещё не началось. На одном из экранов вывели городской мониторинг. Город, который наверху называли домом, здесь существовал как набор камер и сценариев интенсивности.
Алматы. 00:57. Ночь. Редкий поток машин. Тёплые квадраты окон там, где люди ещё не спали. Потом камера дрогнула. Ещё раз. На записи с двора одной из многоэтажек вспыхнули сигнализации машин. Люди выбегали из подъезда – кто в футболке, кто в халате, кто босиком. Женщина прижимала ребёнка, мужчина тащил одеяло, будто ещё не проснулся. На другой городской камере осыпалась отделка с фасада старого дома. Пыль повисла в свете фонаря так, будто сам воздух на секунду стал твёрдым. На парковке зазвенело стекло. Кто-то орал кому-то в телефон прямо под окнами. На записи из квартиры камера видеонаблюдения зафиксировала люстру, раскачивающуюся так, будто дом стоит не в спальном районе, а на палубе.
– Интенсивность?
– Шесть баллов по большинству районов. Местами до семи.
– Повреждения?
– Локальные. Будут трещины, обрушение отделки, слабые конструкции, старый фонд.
На другой камере показали горную зону. Там было темно. Но темнота в горах всегда хуже, чем в городе, потому что любое движение кажется древним и неправильным. Сначала в кадре просто дрожала картинка. Потом сверху посыпались мелкие огни – не лампы, а отражения камней и пыли в свете редких источников. По склону пошла осыпь. Пыль поднялась над дорогой. Где-то вдалеке погас свет.
Оператор сказал глухо:
– В горах получили сильно.
Центр уже смотрел на новый расчёт. После форшока модель пересчитала основное событие.
ВЕРОЯТНОСТЬ ПОЛНОГО РАЗРЫВА: ВЫСОКАЯ
ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ МАГНИТУДА: M7.1–7.4
ОКНО: 24–96 ЧАСОВ
Молодой оператор прочёл последнюю строку и побледнел.
– Это уже почти весь город…
Центр перебил его спокойно:
– Я вижу.
Он не повысил голос, но именно после этого все снова начали двигаться. Кто-то сел к другому терминалу. Кто-то вывел ресурсные графики точек. Кто-то начал считать дизель и резервы контуров.
– Если переводить систему в максимальный режим, – сказал инженер, – у нас трое суток устойчивой работы. Потом начнутся отказы.
– Значит, – сказал Центр, – у нас трое суток.
Он произнёс это как рабочий ресурс, хотя все в зале услышали в этих словах обратный отсчёт.
Он посмотрел на экран ещё раз. На город. На горы. На красную полосу, которая теперь означала не теоретический риск, а очень реальную будущую катастрофу. Потом произнёс медленно, как команду, которую нужно услышать всем:
– Фиксируйте форшок. Пересчитывайте главное событие по всем сценариям. Подготовьте город к тому, чего он не сможет понять, если мы не успеем.
Никто не ответил. Потому что отвечать было не на что.
Центр ещё раз посмотрел на расчёт. Красная зона на модели напряжений никуда не исчезла. После форшока она только сместилась и стала шире.
– Институт уже фиксирует событие? – спросил он.
Оператор быстро проверил канал мониторинга.
– Да. Они подтвердили магнитуду М6.6. Готовят официальную сводку.
– Хорошо.
Центр кивнул.
В зале на несколько секунд стало тихо. На карте города постепенно появлялись новые отметки датчиков зданий и городских систем.
Центр не отрывал глаз от экрана.
– И уведомите кураторов в Комитете.
Один из инженеров поднял голову.
– Уже.
Центр помолчал секунду. Потом добавил:
– Подготовьте видеосвязь.
Теперь это уже была не только сейсмология и не только система. Теперь это становилось не только инженерной, но и политической проблемой.
– С кем?
Центр посмотрел на прогноз главного события.
– С председателем Комитета.
В зале снова стало тихо.
Над Алматы выли сигнализации. Люди стояли во дворах и смотрели на свои дома так, будто впервые видели их по-настоящему. В старых районах щупали трещины в штукатурке. В новых – смотрели на качающиеся люстры и писали друг другу: «У вас как?». Кто-то успокаивал детей, кто-то искал тапки в темноте подъезда.
А под землёй все уже понимали главное: сегодняшний удар был только предупреждением.
ГЛАВА 7. СЕМЬ БАЛЛОВ
Ночь в горах всегда кажется тише, чем есть на самом деле. После полуночи всё исчезало так резко, будто кто-то выключал звук.
Оставались только тёмные, огромные, неподвижные горы. Холодный воздух – уже не июльский, почти осенний на высоте. Слабый шум воды где-то внизу, за деревьями. Редкая ночная птица. И небо – такое густое от звёзд, что городскому человеку оно всегда казалось ненастоящим.
Отель «Альпийская астра» стоял на террасе над ущельем, подсвеченный несколькими фонарями и собственными окнами. Два этажа: главный корпус, сауна, здание генератора, терраса ресторана, беседки, парковка и дорожки между соснами. Для туристического буклета это была бы идиллия. Для человека, понимающего горы, – просто красивое место, слишком зависящее от того, что происходит под ногами.
Галымжан Касымов стоял снаружи, у края площадки, где деревянные перила отделяли территорию от крутого уклона вниз. Спать он так и не лёг. Он пытался, но после вечернего толчка, после странной линии облаков, после той неприятной тишины, которая наступила в горах слишком быстро, лежать под одеялом и делать вид, что всё нормально, было невозможно.
Он смотрел на линию облаков, всё ещё тянувшуюся вдоль хребта. Не яркая, не плотная, почти призрачная, но ровная – настолько, что глаз цеплялся за неё, как палец за трещину. Днём он видел ромб в облачном слое, вечером тот уступил место длинной полосе. И теперь Касымов не мог отделаться от ощущения, что это не просто игра атмосферы. Слишком многое за последние сутки складывалось в одну линию.
Он был человеком классической сейсмологии и не любил дешёвых совпадений. Но игнорировать их тоже не мог.
Холодный воздух шёл со склонов, где-то справа тихо сыпались мелкие камешки – ещё не опасно, обычная ночная осыпь. Касымов машинально посмотрел туда и снова поднял глаза к облачной линии.
– Не нравится мне это, – сказал он вполголоса, просто чтобы услышать собственный голос.
Его слова растворились в темноте. В горах тишина иногда бывает не отсутствием звука, а ожиданием.
В холле горел один настенный светильник. Этого было достаточно, чтобы не спотыкаться о мебель и видеть клавиши ноутбука, но недостаточно, чтобы чувствовать себя по-настоящему бодрой. Карина Жумабаева сидела за большим деревянным столом, поджав под себя одну ногу, и смотрела на экран. Монтаж шёл тяжело. В кадре сменялись лица, документы и скриншоты переписки. Она уже дважды переделывала вступление, потому что всё казалось либо слишком злым, либо слишком правильным, а Карина терпеть не могла звучать как аккуратная ведущая, у которой вся правда заранее уложена по папкам.