- -
- 100%
- +
Виктору снился сон иного рода. Он стоял в огромном, сумрачном зале. Стены его уходили в бесконечность, теряясь во мраке, но в центре, на возвышении, пульсировал ровным чёрно-фиолетовым светом огромный кристалл. Он манил к себе, обещая неведомую силу, власть над миром, над временем, над самой судьбой.
— Подойди, — голос шёл отовсюду и ниоткуда. — Ты достоин. Ты видишь дальше других. Ты не боишься жертв.
Виктор сделал шаг вперёд. И ещё один. Кристалл пульсировал всё сильнее, в его глубине зарождались и гасли миры.
— Ты хочешь силы? — спросил голос. — Мы дадим тебе силу. Но за неё нужно платить. Платить тем, что дороже всего.
— Чем? — шёпотом спросил Виктор.
— Другими, — просто ответил голос. — Всегда другими. Таков закон. Сила не берётся из ниоткуда. Она всегда отнимается у кого-то. Ты готов отнимать?
Виктор замер. Перед глазами всплыли лица сидящих у костра: спокойное, усталое — Алексея, добродушное — Бороды, серьёзное — Петра, колючее — Ольги, испуганное, но упрямое — Одувана.
— Они же… они свои, — прошептал он.
— Ну и что? Каждый день умирают и рождаются миллионы. — усмехнулся голос. — Разве величие страны не стоит нескольких пустых, жалких жизней? Выбирай. Хотя я знаю, что ты уже давно выбрал.
Утро они встретили не отдохнувшими, а вымотанными до глубины души. Лица у всех были серыми от недосыпа и внутренней борьбы. Никто не проронил ни слова о своих ночных встречах. Только Ольга, заваривая чай на скорую руку, поймала взгляд Алексея и едва заметно кивнула в сторону леса. Алексей понял: она тоже что-то видела там.
Борода пытался шутить, но шутки повисали в воздухе, не долетая до цели. Пётр молча собирал рюкзак, и в его движениях чувствовалась особая основательность человека, идущего на трудное дело.
Одуван же, напротив, был оживлённее обычного. Он помогал собирать лагерь, шутил с Чижом, но Алексей, присматриваясь к нему, заметил в его глазах странный блеск. Тот самый, который бывает у людей, принявших какое-то важное, судьбоносное решение. И сердце командира тревожно ёкнуло. Он вспомнил слова деда из ночного видения: «Береги ребят. Особенно мальца. Ему труднее всех». Лишь Виктор был спокоен и сосредоточен, как впрочем и всегда.
Разговор за завтраком вёлся о банальном — о погоде, о проверке оружия, о маршруте. Но в воздухе висело общее, невысказанное понимание: ночь у костра стала для каждого ночью перед личной, экзистенциальной бездной. Лес не просто слушал их разговоры. Он впустил в них своих посланцев. Он провёл разведку боем. И теперь, с рассветом, им предстояло шагнуть вперёд, навстречу бетонным развалинам, которые ждали их уже много лет. Шагнуть — и, возможно, переступить ту черту, за которой обратной дороги уже нет.
Глава 11. Обитель Сумрака (1944)
Преследование уже давно перестало быть обычной погоней. Оно превратилось в медленное, выматывающее душу погружение в самые глубины безумия. Двое суток. Сорок восемь часов, в течение которых граница между реальностью и кошмаром истончилась, стала зыбкой, как плёнка льда над болотной трясиной, готовая провалиться в чёрную, бездонную хлябь в любой миг.
Немцы из группы «Эдельвейс» не просто уходили — они растворялись. Они становились частью леса, его дымкой, его молчанием. Они оставляли после себя не следы, а намёки на следы: чуть примятую травинку у корня сосны, крошечный обрывок камуфляжной ткани на остром суку, запах — едва уловимый, чужеродный — табака, смешанного с чем-то химическим, лекарственным. Они двигались не по тропам, а по невидимой, внутренней карте, словно магнитная стрелка в их мозгу была настроена на одну-единственную точку в этой глуши. Сам лес, древний и немой, казалось, помогал им: мягкий мох мгновенно пружинил, скрывая отпечатки сапог; ветви, только что хлеставшие по лицам партизан, для них расступались; а холодная, липкая роса, густо осаждавшаяся к утру, смывала последние признаки их прохода.
Пейзаж вокруг был доисторически величественным и откровенно враждебным. Они пробирались по царству мёртвого леса. Бурелом, устроенный каким-то забытым ураганом, представлял собой кладбище гигантов: стволы сосен толщиной в два обхвата лежали, как сваленные кости исполинских ящеров, их выгнившая сердцевина зияла чёрными, сырыми пастями. Всё это хаотичное нагромождение смерти было густо оплетено молодым, но уже чахлым ельником, создававшим непроходимые, душные трущобы, где воздух стоял неподвижно и пах плесенью, гнилью и тиной. Рядом, совсем близко, должно было быть болото: белесый, ядовитый туман стлался по земле, заволакивая даль, скрадывая звуки и оставляя на губах солёно-горький, тошнотворный привкус тления. Солнце, если и пробивалось сквозь двойной полог мёртвых крон и живых еловых ветвей, то редкими, косыми, холодными лучами-кинжалами, не приносящими ни тепла, ни надежды. Лес стоял в гробовой, абсолютной тишине, нарушаемой лишь натужным хрустом веток под ногами, сиплым, свистящим дыханием людей и редким, тревожным, насмешливым карканьем вороны — единственного живого существа, которое, казалось, наблюдало за этим шествием в преисподнюю.
Отряд «Смерч» двигался за немецким отрядом как тень, но тень тяжёлая, измождённая. Люди шли растянутой, рвущейся в нескольких местах цепочкой, каждый в своём коконе усталости, холода и нарастающей, подспудной, как зубная боль, тревоги. Она копилась с каждым часом, с каждым шагом вглубь этого зелёного, беззвучного ада.
Мирон Степаныч был его авангардом и его нервом. Его мощное, кряжистое тело, облачённое в выцветшую до серости и пропитанную потом гимнастёрку и такие же штаны-галифе, сливалось с буреломом, делая его частью ландшафта — суровой, неумолимой, как сам гранит. Лицо, обветренное и жёсткое, с сетью глубоких морщин, внешне было непроницаемой маской. Но под ней кипела работа: мозг, наученный годами лесной войны, безостановочно анализировал. Его тёмно-серые глаза, глубоко посаженные под нависшими бровями, сканировали местность с методичностью бухгалтера, проверяющего счёт: примятый мох здесь, неестественный скол коры там, отсутствие паутины между этими двумя стволами. Когда-то, в другой, бесконечно далёкой мирной жизни он и был бухгалтером в лесхозе. А сейчас стал стальным стержнем отряда, и он не посылал других вперёд — он сам вёл своих солдат. Но даже сталь, долго находясь под чудовищным давлением, начинает деформироваться. Давление этого леса, его зловещей, индифферентной пустоты, было именно таким.
За ним, в его мертвой зоне, двигался Иван Волков. Высокий, широкоплечий, он чувствовал себя в этом лесу снарядом, поданным к орудию неправильного калибра. Его движения, прекрасно приспособленные для окопной жизни, здесь были слишком грубы, слишком громки. Его шинель цеплялась за каждую ветку, будто невидимые пальцы чащи тянули его назад, пытаясь удержать от рокового шага. Лицо, ещё сохранявшее черты молодости, было испещрено новыми, резкими складками — отпечатками времени в аду окружения и этого нового, ползучего кошмара. В его руках была не винтовка, а развёрнутая, истрепанная по сгибам карта и компас. Армейский компас «Андрианова». И его стрелка его предавала. Она не просто дрожала. Она замирала, указывая, казалось, прямо в центр земли под их ногами, а потом, с лёгким щелчком, поворачивалась на 180 градусов. Эта тихая измена привычного мира сводила его с ума сильнее, чем лязг затвора в засаде. Он был тактиком, пытавшимся наложить координатную сетку на абсурд. И абсурд эту сетку рвал.
— Опять как провалились в никуда, — хрипло, сдавленно выругался политрук Григорий, останавливаясь у голого, отполированного веками скального выступа, чёрного и влажного. Следы на нём обрывались, словно люди, их оставившие, шагнули в камень. — Как призраки, ей-богу. Или водят нас по кругу, чтобы с ума свести.
Ефим, старый охотник-промысловик, шёл бесшумно, как призрак. Его стоптанные сапоги казалось, не касались земли, а лишь ласково ощупывали её. Но в его глазах, похожих на две чёрные, блестящие на свету смородины, читалась не усталость, а глубокая, первобытная жуть, знание, идущее из самой крови, из костей этих мест. Он то и дело бормотал что-то неслышно, крестясь широким, староверческим крестом и с силой сплёвывая через левое плечо, отгоняя «незваных, нездешних, что под землёй шевелятся». Он один по-настоящему понимал язык этого леса — не язык деревьев, а язык тишины между ними — и боялся его больше, чем немецкого фаустпатрона.
Сашка, паренёк с пухом на щеках, старался изо всех сил. Он выпрямлял спину, бодро шагал, пытаясь казаться «бывалым». Но его глаза, слишком часто и пугливо, метались по сторонам, а тонкие пальцы, ещё не познавшие настоящей мужской работы, нервно теребили ремень своей «мосинки». Он был юн, и этот лес, полный невидимой, иррациональной угрозы, давил на его психику, как тиски, выжимая слёзы отчаяния, которые он сгонял яростным морганием. Ему хотелось закричать, выстрелить, сделать что угодно, лишь бы разорвать эту давящую, живую тишину.
Матвей — «Медведь», бывший тракторист, здоровенный детина, шёл, переваливаясь, как бурый хозяин тайги. На его могучих плечах висел не просто пулемёт ДП-27, а символ его долга — самое тяжёлое и самое важное. Эта немая, тягучая погоня, где врага не видно, выматывала его сильнее часового боя в чистом поле. Ему нужно было видеть цель, чтобы приложить к ней свою богатырскую силу. А здесь сила была бесполезна.
Иван наконец оторвался от своего безумного компаса и подошёл к Григорию и Мирону, которые, присев на корточки, безуспешно вглядывались в каменную стену, ища хоть какую-нибудь зацепку.
— Смотрите, — голос Ивана был хриплым от недосыпа и напряжения, но в нём пробивалась стальная нить уверенности. Он разложил карту прямо на мокром мхе. — Все их зигзаги, все петли, все эти «исчезновения»… Они системны. Я прикинул маршрут. — Его грязный палец прочертил по бумаге ломаную, но неумолимую линию. — Они ведут сюда. — Палец упёрся в небольшое, едва заметное пятно, обозначенное на дореволюционной карте старославянскими буквами: «урочище Обитель Сѫмрака». Рядом чья-то рука, возможно, картографа, а может, такого же несчастного охотника, вывела химическим карандашом: «По старѣйшимъ прѣданiямъ — гиблое мѣсто, духовъ нечистыхъ пристанiще, не ходить.» Возможно именно про это место и говорили местные легенды. Возможно, именно там и располагалось то древнее капище.
— Бредни деревенские, сказки для страху, — пробурчал Григорий, но в его голосе не было прежнего апломба, лишь усталое, выжженное раздражение. Он снял пилотку, провёл ладонью по взмокшим, слипшимся волосам. Его вера в материальность мира трещала по швам с каждым часом.
В этот момент с правого фланга, где шёл Сашка, раздался звук. Негромкий, сухой, чёткий щелчок, похожий на ломающуюся ветку. И сразу за ним — приглушённый, вырвавшийся из самого нутра вскрик. Не крик боли. Крик чистого, животного ужаса.
Тело сработало само, рефлекторно, выдрессированое месяцами войны. Все партизаны как один, повалились на землю. Вжались в мох, за камни, за стволы. Сердца, уже измученные, заколотились, пытаясь вырваться из груди. Прошло три секунды молчания. Пять.
Иван поднял голову. Сашка стоял у огромной валежины, покрытой ярко-зелёным мхом. Он был белее снега, его рот был открыт в беззвучном крике, глаза выпучены, полные слёз. От его ноги к двум деревьям уходила тонкая, блестящая на свету стальная проволока. А у самого ствола, искусно замаскированная под безобидный комок хвои и лишайника, висела ручная граната-«лимонка». Чека была выдернута. Ударник щёлкнул.
И граната не взорвалась. Брак. Случайность. Чудо.
Паренёк не двигался, застыв в позе человека, уже увидевшего свою смерть. По его вискам и щекам текли крупные, солёные капли пота.
— Видишь? — прошипел Иван, не отрывая глаз от Григория. Его пальцы впились в карту, готовые разорвать её. — Это не просто отход. Они рубят хвосты, боятся что кто-то может пойти за ними. Значит именно это нам и надо сделать. Что бы они там не искали. В конце концов — РККА мы или кто?
Григорий поднялся. Он смотрел не на бледного Сашку, а на эту смертельную железяку, висящую на проволоке. В его глазах, обычно умных, ироничных, теперь горел холодный, безжалостный огонь ненависти. Весь его скепсис, всё интеллигентское высокомерие сгорели в этом пламени. Остался только солдат, увидевший грязную, подлую игру врага.
Мирон Степаныч медленно, с трудом, будто его кости были из свинца, поднялся во весь рост. Его лицо было не просто каменным. Оно было ликующим в своём мрачном решении. Все сомнения отпали.
— Ладно, лейтенант, — произнёс он, и его голос звучал как скрежет камня о камень. — Веди. К своей «Обители». К чёртовой матери. Но смотреть во все глаза. Уши — на макушке. Если они устроят засаду на господствующих высотах… — Он не договорил. Все и так всё понимали.
— Тогда мне не придётся краснеть перед твоими орлами, — горько, без тени юмора, сказал Иван. — Потому что нас всех уже не будет. И мы оба это понимаем.
Он свернул карту, спрятал её в широкий карман галифе, рядом с ледяным обломком чужого металла. Точка «Обитель Сѫмрака» перестала быть легендой. Она обрела своё название, стала географическим фактом, координатами их возможной гибели. Гигантской, древней ловушкой, расставленной самой природой или чем-то похуже. И они, и те, кого они преследовали, неслись к ней с неумолимостью падающих камней. Ветер, гулявший по верхушкам мёртвых сосен, нёс с собой запахи: хвои, болотного зловония, холодной оружейной стали и первобытного, всепроникающего страха. Они уже почти чувствовали на своих лицах её ледяное, каменное дыхание.
Часть 2. Тени прошлого
Глава 12. Врата в иной мир
Вход на территорию объекта «Гранит» ребята нашли уже под вечер, в сумерках. Да и нашли почти случайно, и это был жестокий удар по их страйкбольной гордости, по всем их разговорам и следопытским навыкам. Оказалось, что с неработающим GPS ориентироваться в лесу Карельского перешейка без выраженных ориентиров типа дорог и просек очень сложно, и можно целый день блуждать без всякого результата. Если бы не упорство Алексея, вцепившегося в выцветшие линии дедовой карты, и не сверхъестественная точность прорисовки местных ориентиров, будто нанесённых рукой, знающей будущее, они бы прошли мимо. Приняв вход за обычный, ничем не примечательный склон древнего моренного холма, поросшего сосной и ольхой.
Тот, кто проектировал этот вход, мыслил категориями не лет, а столетий. Это были не ворота. Это была часть ландшафта, его злокачественная опухоль. Массивный бетонный портал, вмурованный в каменное основание холма, был скрыт под многометровым, нанесённым искусственно слоем грунта. На этом грунте за десятилетия выросли настоящие, взрослые деревья — корявые сосны, берёзы, их корни, как сети, опутали бетон, создавая настоящую природную маскировку. Сами ворота — две исполинские, многотонные створки из толстой стали, рассчитанной на прямое попадание танкового снаряда — теперь представляли собой единый, покрытый бурой чешуёй окислов и чёрными подтёками конгломерат. Время, вода, морозы Карелии сделали своё дело. Но щель, зиявшая между одной из створок и бетонным полом, была неестественной. Она была не просто результатом коррозии. Она была неровной, рваной, будто её не разъело, а вырвало изнутри колоссальным давлением. Высота — чуть больше метра, ширина — чтобы протиснуться боком, задержав дыхание. Чёрная пасть, глотающая свет.
— Ничего себе, — тихо, с профессиональным, почти любовным чувством присвистнул Борода, проводя рукой в перчатке по стыку стали и камня. — С воздуха — часть склона. Со спутника — лесной массив. С земли — бурелом. Это не просто военная часть, командир. Это практичекси капсула времени. Предки строили на века. Рассчитывая на то, чтобы туда никто не попал. Или всё, что внутри, осталось внутри навсегда.
Команда в полной боевой выкладке, с касками на головах и оружием в руках, замерла у чёрного провала. Алексей чувствовал, как у ребят загораются глаза азартом первооткрывателей, но его собственное сердце билось с иным ритмом — тяжёлым, тревожным, отстукивающим отсчёт. Игра кончилась. Они стояли на пороге настоящей тайны, только пахла она не романтикой, а озоном короткого замыкания, сладковатой гнилью горелой изоляции и чем-то неуловимо древним, сухим и холодным, словно дыхание распечатанного саркофага.
— Внимание на меня, — голос Алексея прозвучал чётко, перекрывая нарастающий гул в ушах. — Проползаем по одному. Без паники, без давки. Я первый. За мной — Олег. Интервал — пятнадцать секунд. Замыкающий — Сергей. Все будьте в готовности.
Он подошёл к щели. Чёрный прямоугольник казался живым и пульсирующим. Сделав неглубокий вдох, он пригнулся и нырнул внутрь.
Холод. Не просто сырость, а пронизывающий, цепкий холод старого бетона и стали, въевшийся в сам материал. Темнота была абсолютной, густой, словно физическая субстанция. Он прополз метр, другой, чувствуя, как рюкзак скребёт по бетону, а разгрузка цепляется за рваные края металла. Ещё один рывок — и пространство вокруг него разом расширилось, сменившись ледяной пустотой.
Он выкатился внутрь, вскочил на одно колено, вскидывая карабин. Луч налобного фонаря, дрожащий, как шпага, прорезал сумерки.
— Всё чисто, — его голос, отдавшийся многократным, глухим эхом, прозвучал в рации, искажённый помехами, будто проходя сквозь толщу воды. — Проход узкий, внимание на выступ справа. Олег, двигай.
Олег, тяжело дыша, последовал за ним. Он с трудом протиснулся в щель, толкая перед собой рюкзак. На секунду показалось, что сталь сомкнётся, заживо похоронив его в этой каменной утробе. Адреналин ударил в голову, он рванул вперёд — и вывалился внутрь, подняв клубы вековой пыли, закрутившейся в луче фонаря, как споры неведомого гриба.
И его взору открылся иной мир.
Широкая, как взлётная полоса, главная аллея из потрескавшегося, разломанного корнями деревьев бетона уходила вглубь, под сень искусственного холма-купола. По бокам, словно декорации к спектаклю о конце цивилизации, стояли полуразрушенные здания. Казармы с выбитыми окнами-глазницами. Склады с провалившимися крышами. КПП, где ещё висел перекошенный шлагбаум, облезлый от времени. Всё было выдержано в мёртвой, утилитарной палитре: грязно-серый бетон, болотная зелень краски, угольно-чёрные провалы дверей. Стены покрывали не только морщины трещин, но и яркие, идиотские граффити сталкеров — последний писк человеческого «я был здесь» перед лицом абсолютного забвения. Но главным было не это. Главным была тишина. Не отсутствие звука, а его поглощение. Звук здесь умирал, не успев родиться, всасывался пористой, ненасытной материей места. Дыхание отдавалось в ушах оглушительным рокотом.
Один за другим, как через игольное ушко, протиснулись остальные: Виктор с каменным лицом, Ольга с прижатым к себе карабином, «Борода», даже Одуван… Каждый, выходя, замирал на секунду, подавленный масштабом молчаливого плаца.
Следующим в очереди был Чиж. Самый юный, самый впечатлительный. Он уже нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд, полный суеверного страха, был прикован к чёрному зеву.
— Давай, Чиж, соберись! — подбодрил его сзади Сергей, но в его голосе тоже звучало напряжение.
Чиж кивнул, судорожно сглотнул. Его лицо в свете фонарей было бледным, восковым. Он сделал неглубокий, прерывистый вдох и рванулся вперёд, в темноту.
И тут случилось необъяснимое.
Алексей, стоявший в двух шагах от внутренней стороны щели, видел это своими глазами. Чиж, уже почти целиком скрывшийся в проёме, пропал. Его спина, его камуфляж, очертания рюкзака — всё вдруг потеряло чёткость, заструилось, как изображение на старом телевизоре, искажённое помехами. Края силуэта поплыли, растворились в темноте тени, как будто сама материя потеряла связность. И бесшумно. Совершенно бесшумно. Он не крикнул. Не шаркнул ногой. Просто испарился.
— Чиж?! — рявкнул Алексей, делая рывок к щели. Его голос, гулко отразившись от бетона, утонул в давящей тишине. Внутри прохода была только густая, непроглядная тьма и леденящий холод.
Воздух и даже эфир в рациях взорвался, перекрытый шипящими помехами.
— Где он?! — Провалился?! — Чиж! Отзовись! «Вепрь-8», приём!
Прошло пять томительных секунд. Десять. Пятнадцать. Тишина сгущалась, становясь осязаемо-враждебной. Ольга бесшумно сняла карабин с предохранителя, её взгляд, острый как бритва, сканировал щель, потолок, стены. Виктор стоял неподвижно, но его глаза были прищурены, в них горел не страх, а лихорадочный, аналитический азарт.
И тогда, так же внезапно, как исчез, Чиж появился.
Он не вышел из щели. Он материализовался в полуметре от неё, в воздухе, и грузно рухнул на бетонный пол, как кукла с перерезанными нитками. Звук падения был глухим и каким-то жутким в этой тишине.
— Господи… — простонал он, хватая ртом воздух, будто вынырнув из ледяной бездны.
Он был цел. Физически. Но его лицо было бледное, а губы посинели. Глаза смотрели в никуда, широко раскрытые, застилаемые шоком абсолютного, нечеловеческого переживания. Чиж лежал на бетоне, трясясь и глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Все замерли в шоке. Первым к нему рванул Олег — не Алексей, не Ольга, а именно Олег, всегда державшийся на дистанции. Он опустился на колено, придержал Чижа за плечо, не давая ему биться о пол, и сказал коротко, но твёрдо:
— Дыши. Медленно. Я рядом.
Чиж посмотрел на него мутными глазами, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Олег вытащил флягу, протянул:
— Пей. Маленькими глотками.
Все смотрели на эту сцену с удивлением. Олег обычно держался отдельно, холодно, почти отстранённо. Но сейчас в его движениях чувствовалась та самая забота, которую он прятал за маской безразличия. Маша стояла чуть поодаль и смотрела на него — и в её глазах мелькнула маленькая, тёплая искра, которую она поспешила погасить.
— Чиж! Ты меня слышишь? — Алексей тоже рухнул перед ним на колени, хватая за плечи. Кожа под его пальцами была ледяной. — Что случилось? Ты ранен?
Тот медленно, с трудом, будто шестерёнки в его мозгу сцепились не теми зубцами, перевёл на него взгляд.
— Я… я… — его голос был хриплым шёпотом, едва различимым. — Там… не темно…
Он замолчал, сглотнув слюну, и его взгляд снова ушёл внутрь, в тот кошмар, который он только что пережил.
— Что ты видел, Денис? — тихо, но с неумолимой настойчивостью спросила Ольга, присев с другой стороны. Её голос, спокойный и ровный, казалось, был единственной нитью, связывающей его с реальностью.
— Песок… — прошептал Чиж, и в его глазах отразилось жёлтое, выжженное солнце. — Горячий песок. Белый. До горизонта. И небо… небо не голубое. Жёлтое. Яркое, мёртвое, как натриевая лампа. И ветер… он не шумел. Он выл. Одиноко. Так, будто он единственный живой во всей этой… пустоте. А потом… — он содрогнулся, — …ветер стих. И наступила тишина. Но не такая, как здесь. Абсолютная. Без эха. Без своего сердцебиения. И… холод. Не как зимой. Космический холод. Он шёл изнутри. Из костей.
Он поднял руку, потрогал своё лицо, как бы проверяя, цело ли оно, из той ли плоти, что было минуту назад.
Алексей отвёл взгляд, встал. Его колени слегка подкашивались. Он отошёл к ближайшему бетонному столбу, поросшему лишайником. Провёл ладонью по шершавой, холодной поверхности. Обычный совесткий бетон, крошащийся от времени, вернул ему чувство реальности.
— Всем слушать! — его голос прозвучал резко, металлически, заглушая собственный страх. Он обернулся к команде. В глазах ребят читалась паника, едва сдерживаемая дисциплиной. — Осматриваем территорию! Группы по три человека! Не расходиться! Виктор, Борода — со мной. Олег, Маша — вы с Чижом, отводите его в тень у стены, дайте воды, не отпускайте. Сергей, Ольга, Одуван — третья тройка, Барс, Гном, Папаша — четвёртая. Рации на втором канале. Контрольный вызов каждые десять минут. И… — он сделал паузу, глядя на бледное, потерянное лицо Чижа, — держитесь вместе. Смотреть под ноги. Никакой самодеятельности. Это приказ.