Тушёнка. Особая.

Он встал, доковылял до двери, выглянул в коридор. Пусто. Только радио бормотало за стеной и капала вода на кухне. Он закрыл дверь, запер на задвижку, привалился к косяку. Сердце колотилось где-то в горле.

На столе банка больше не светилась. Но лежала не там, где он её оставил. На пол-ладони левее. Рябинин готов был поклясться, что клал её у корки. Теперь банка стояла у края стола.

Кто-то был в комнате, пока он спал. Кто-то, для кого ключ Афанасия — не преграда.

Он подошёл к окну. На стекле, с внутренней стороны, распускался морозный узор. В комнате было плюс двенадцать. Узор не таял. Палец сам потянулся к стеклу — и отдёрнулся. Холод был такой, что обжигал даже на расстоянии. Рябинин задёрнул штору и отошёл к столу.

Стук в дверь. Три коротких, уверенных удара — так стучат люди, которые привыкли, что им открывают сразу и без вопросов.

— Кто? — спросил Рябинин. Голос был ровным, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле.

— Полковник Вараксин. Откройте, капитан. Разговор есть.

Имя он слышал. Вараксин ведал в их управлении какими-то особыми делами — то ли проверками, то ли режимными объектами. Ходили слухи, что он из смежного ведомства и подчиняется не совсем московскому начальству. Рябинин отодвинул задвижку и открыл дверь.

Он стиснул зубы. При Вараксине нельзя хромать. Нельзя тереть культю. Нельзя показывать, что больно.

На пороге стоял высокий, сухой человек в штатском — хорошее пальто, каракулевая шапка. Лицо узкое, с резкими складками у рта. Глаза светлые, почти жёлтые, как у волка. В комнате на секунду запахло мокрой шерстью. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, оглядел комнату — стол, кровать, банку на столе — и сел на единственный стул.

— Вы позволите? — спросил он, уже сидя.

Рябинин закрыл дверь, опёрся спиной о косяк. Стоять было удобнее — в случае чего можно быстро сместиться.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Слышал, вы тушёнкой занимаетесь. «Особой». Интересное дело. — Вараксин достал портсигар, щёлкнул крышкой, но закуривать не стал — просто вертел папиросу в пальцах. Пальцы были длинные, сухие, с аккуратным маникюром. Не похожие на руки военного. — Расскажите, что нашли.

Рябинин рассказал — не всё. Про банку сказал, про необычное качество продукта, про возможное хищение. Про сборщика, авоську и Зинаиду — ни слова.

Вараксин слушал, не перебивая. Потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Дело забираю себе. С завтрашнего дня работаете со мной.

— На каком основании?

— На том, что вы уже сутки носите в кармане магический артефакт четвёртого класса опасности и до сих пор живы. — Он наконец закурил, выпустил дым в потолок. — Четвёртый класс — предмет, отбирающий волю при контакте. Третий — при употреблении внутрь. Второй — создающий зону поражения. Первый мы пока не встречали. А обычно после контакта с такими предметами люди долго не живут. Значит, у вас иммунитет. Или удача. Мне пригодится и то и другое.

Рябинин молчал. Четвёртый класс опасности. Магический артефакт. Слова были чужие, казённые, но полковник произносил их так же буднично, как другие говорят «план по раскрываемости».

— Я не верю в магию, — сказал Рябинин.

— Я тоже, — Вараксин улыбнулся, и улыбка вышла неприятная — слишком много зубов. — Но это не мешает ей существовать. Жду вас завтра к девяти. Лубянка, третий подъезд. Пропуск закажут.

Он встал, одёрнул пальто, шагнул к двери — и вдруг остановился, обернулся. Взгляд упал на ключ, висящий на гвозде. Вараксин протянул руку, почти коснулся меди, но пальцы замерли в миллиметре.

— Хорошая вещь. Домовой подарил?

Рябинин не ответил.

— Берегите. — Вараксин отдёрнул руку. — Завтра в девять.

И вышел, притворив за собой дверь.

Утром, когда Рябинин проснулся, на столе лежала фотография. Своя. Довоенная. Он стоит с отцом на перроне — молодой, без протеза, улыбается. У него обе ноги. Он не помнил, чтобы делал этот снимок. Перевернул. На обороте детским почерком выведено: «Ты не помнишь?» Рябинин потёр глаза. Фотография была старой, выцветшей, но надпись казалась свежей, будто её написали минуту назад.

Он сунул фото в карман и пошёл умываться.

На полу, у порога, лежал жёлтый лист герани. Сухой, скрученный. С его подоконника. На нём — след подошвы. Чёткий, рубчатый.

Вараксин вошёл не через дверь. Или вошёл, но ключ Афанасия его не остановил. Или — он уже был внутри до того, как ключ повесили.

Рябинин поднял лист. Сжал в кулаке. Тот рассыпался в пыль.

Банка на столе потухла. Ключ на гвозде был холодным. Полковник знал про домового. Знал про ключ. И говорил о магии так, будто заведовал ею, как складом.

«Жду завтра к девяти». Как будто у него был выбор