Океан в кувшине

ПРОЛОГ. Треснувший сосуд

Июль 2025 года.

Аномальная жара накрыла Москву еще в конце июня и теперь, к середине июля, выжгла в городе всё живое. Воздух над асфальтом дрожал густым, бензиновым маревом. Мегаполис плавился, но здесь, на пятидесятом этаже башни «Федерация», царила стерильная, искусственная зима.

Бесшумно дули скрытые кондиционеры. Пахло дорогим кофе, озоном от работающих экранов и ледяным страхом.

Марк сидел во главе длинного стола из полированного черного камня. Ему было сорок два года. Десять из них он потратил на то, чтобы построить свое архитектурное бюро. Он не просто рисовал здания – он создавал экосистемы. Он собирал свою команду по крупицам: гениальных инженеров, сумасшедших ландшафтных дизайнеров, въедливых проектировщиков, уникальных программистов. Они выигрывали тендеры, пережили локдауны, выстояли в экономические кризисы. Марк привык считать себя монолитом. Бетонной плотиной, которая сдерживает любой напор.

Но сейчас по этой плотине с оглушительным треском ползла сеть глубоких трещин.

Напротив него сидели трое. Представители инвестиционного холдинга, который оформлял «слияние». На деле это было рейдерское поглощение нового типа, чистое и безжалостное.

Молодой человек в безупречном льняном костюме – Марк даже не запомнил его имени, кажется, Артур – с легкой, снисходительной улыбкой водил лазерной указкой по огромному экрану плазмы. На экране светились графики оптимизации расходов.

– Марк Александрович, вы должны понять, мы не обесцениваем ваш вклад, – голос Артура был гладким, как тефлон. – Ваше имя останется на вывеске. Как бренд. Но держать штат из сорока проектировщиков в 2025 году – это, простите, управленческий рудимент.

Артур нажал кнопку на пульте. На экране появилась 3D-модель жилого комплекса. Сложная, красивая, с выверенной инсоляцией и идеальными линиями.

– Наша нейросетевая архитектура поколения «Омега-4» генерирует сто подобных концептов за три секунды, – с удовольствием произнес молодой человек. – С полным расчетом сопромата, сметой и интеграцией в городской ландшафт. Алгоритму не нужны больничные. Алгоритм не выгорает. Алгоритм не просит повысить зарплату, потому что у него родилась дочь. Мы оставляем вас в кресле номинального директора, Марк. Но вашу команду мы распускаем. С завтрашнего дня проектированием займется кластер серверов. Вы просто будете ставить свою подпись. Это эволюция. Вы ведь не станете воевать с эволюцией?

Марк молчал. Он смотрел на 3D-модель на экране и чувствовал, как внутри него что-то обрывается и падает в бездну.

Его команда. Живые люди, с которыми он сутками сидел над чертежами, пил остывший кофе, спорил до хрипоты, создавая нечто из ничего. Всё это только что обнулили. Превратили в математическую погрешность. Десять лет его жизни, его бессонные ночи, его разрушенный первый брак – всё это стоило три секунды машинного времени.

И тут началось.

Сначала исчез звук. Голос Артура отодвинулся куда-то бесконечно далеко, словно Марка внезапно погрузили на дно бассейна. Затем пришла нехватка кислорода. Марк попытался вдохнуть, но грудную клетку стянуло стальным обручем. Легкие отказались принимать ледяной, кондиционированный воздух.

«Только не сейчас. Господи, только не сейчас», – мелькнула паническая мысль.

Это была не первая его паническая атака за последний год, но определенно самая сильная. Пальцы, лежащие на столе, задрожали мелкой, противной дрожью. Сердце ударилось о ребра раз, другой, а затем сорвалось в бешеный, аритмичный галоп. Триста ударов в минуту. Кровь стучала в висках набатом.

Стены стеклянной переговорной начали сужаться. Ему казалось, что башня падает. Что толстое стекло сейчас лопнет, и внутрь ворвется раскаленный, удушливый московский смог. На лбу выступила холодная испарина. Он умирал. Он был абсолютно уверен, что сейчас у него разорвется сердце, прямо здесь, под равнодушным взглядом парня в льняном костюме.

Марк опустил взгляд, чтобы спрятать глаза. На полированном столе лежал его телефон. Экран внезапно загорелся – пришло уведомление из какого-то забытого канала про путешествия, на который он подписался сто лет назад.

На экране появилась фотография.

Никакого текста. Только черно-белая башня старого маяка, стоящая на самом краю обрывистого, выжженного солнцем клифа. Под маяком, разбиваясь о голые скалы в белую пыль, бушевало темное, свинцовое море. Внизу мелким шрифтом была приписка: «Кыз-Аульский маяк. Самая одинокая точка Крымского полуострова».

Марк смотрел на это черно-белое, исполинское спокойствие. На камни, которым было плевать на эволюцию, на нейросети и на оптимизацию расходов. Вода на фотографии казалась живой. Она звала.

– Марк Александрович? – голос Артура пробился сквозь вату в ушах. – Договор у вас на столе. Нам нужна ваша подпись, и мы закончим.

Марк медленно поднялся. Ноги казались ватными, чужими. Он не взял ручку. Он не взял договор. Он даже не посмотрел на инвесторов.

– Марк? Вы куда?

Марк развернулся и пошел к стеклянной двери. Он толкнул ее и вышел в коридор.

Он оставил на столе из черного камня свой рабочий телефон, ключи от московской квартиры и десять лет своей жизни. Он зашел в скоростной лифт и нажал кнопку подземного паркинга. Лифт рухнул вниз, унося Марка на пятьдесят этажей ближе к земле. Перепад давления ударил по барабанным перепонкам, но Марк не обратил на это внимания. Ему нужен был воздух. Ему нужна была пустота.

Спустя десять минут черный внедорожник Марка вырвался с подземной парковки Сити на раскаленный асфальт Кутузовского проспекта.

Он не заехал домой за вещами. Он не позвонил бывшей жене. Он вырубил личный смартфон и бросил его на пассажирское сиденье. Включив климат-контроль на минимум, он вдавил педаль газа. В навигаторе, встроенном в панель машины, он вбил только одно слово: Кыз-Аул.

Двадцать часов.

Двадцать часов непрерывной, гипнотической гонки на юг по трассе М4 «Дон». Марк гнал машину на пределе, останавливаясь только для того, чтобы залить полный бак и выпить двойной эспрессо на безликих заправках.

Он бежал. Бежал от стеклянных башен, от алгоритмов, от чувства собственного ничтожества. Трасса сливалась в единую серую ленту. День сменился короткой, душной летней ночью, а затем снова наступил рассвет – пыльный, красный, знойный.

Когда он проехал Крымский мост, пейзаж изменился. Исчезла зелень. Потянулись бескрайние, выжженные керченские степи. Дорога становилась всё хуже, асфальт сменился разбитой бетонкой, а затем – просто накатанной грунтовкой, петляющей среди холмов, покрытых сухой полынью и ковылем.

Машину трясло. Пыль стояла столбом. Но Марк не сбавлял скорость. Его внутренний двигатель работал на износ, сжигая остатки адреналина.

Наконец, грунтовка резко пошла вверх и оборвалась.

Марк ударил по тормозам. Внедорожник замер в пяти метрах от обрыва.

Он заглушил мотор и открыл дверь. В салон мгновенно ворвался бешеный, плотный норд-ост – степной штормовой ветер, несущий с собой запахи йода, соли, сухой травы и древности. Ветер был такой силы, что Марку пришлось навалиться на дверь плечом, чтобы выбраться наружу.

Он стоял на краю земли. Внизу, под тридцатиметровым обрывом из ракушечника, ревело Черное море. Оно было не синим и не лазурным. Из-за шторма и поднятого со дна песка оно казалось графитовым, почти черным. Огромные волны с грохотом обрушивались на камни.

А справа от него, возвышаясь над обрывом, стоял он. Кыз-Аульский маяк.

Восьмигранная каменная башня, раскрашенная в широкие черно-белые полосы, казалась маяком на краю вселенной. Никаких поселков, никаких туристов, никаких признаков цивилизации на километры вокруг. Только степь, скалы и бушующий океан.

Марка колотило. Долгий путь, отсутствие сна и обезвоживание сделали свое дело. Голова кружилась, перед глазами летали черные мушки. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Ему отчаянно нужна была вода.

Он пошел к тяжелому, приземистому каменному дому, пристроенному к основанию маяка. Ветер рвал на нем дорогую офисную рубашку, которая за сутки покрылась пятнами пота и степной пыли.

Марк подошел к массивной дубовой двери, обитой потемневшим от соли железом, и тяжело постучал кулаком.

Ответа не было. Только вой норд-оста.

Он постучал еще раз, сильнее, сбивая костяшки.

– Эй! – крикнул он, но ветер мгновенно унес его голос в степь. – Есть кто живой?!

За дверью послышался скрип половиц. Лязгнул тяжелый металлический засов, и дверь медленно отворилась вовнутрь.

В проеме стоял старик.

Марк замер, тяжело дыша. Человек перед ним казался неотъемлемой частью этого скалистого пейзажа. Сухой, жилистый, с глубоко смуглой, задубевшей на солнце и ветру кожей. В его чертах безошибочно угадывалась древняя порода крымских караимов – народа, жившего на этих скалах столетиями. Жесткие седые волосы были коротко стрижены, а на лице выделялся крупный, орлиный нос. Но больше всего поражали глаза. Темные, глубоко посаженные, они смотрели на Марка без удивления, без страха и без гостеприимства. Они смотрели с абсолютным, первобытным покоем.

– Воды, – хрипло выдавил Марк, опираясь рукой о дверной косяк. – Пожалуйста. Дайте воды.

Старик молча окинул взглядом его мятую рубашку за триста евро, дорогие часы на дрожащем запястье, пыльный внедорожник за спиной. Затем он молча отступил в сторону, впуская Марка в полумрак.

Внутри пахло сухотравьем, крепчайшим кофе в медной джезве и старым, просоленным деревом. Кухня была аскетичной: массивная печь, грубый дубовый стол, пара табуретов и толстые, как в крепости, стены, которые глушили рев шторма снаружи.

Марк обессиленно рухнул на табурет у стола, обхватив гудящую голову руками. Его внутренний монолог не замолкал ни на секунду.

«Что я наделал? Зачем я уехал? Надо было подписать договор. Надо было торговаться. Кто я теперь? Просто безработный идиот посреди нигде. Мне сорок два. У меня ничего не осталось. Только этот гребаный ветер за окном».

Старик подошел к столу так тихо, что Марк вздрогнул.

Он поставил перед Марком кувшин.

Марк поднял воспаленные, красные от недосыпа глаза. Кувшин был потрясающим. Он был выдут из невероятно толстого, тяжелого кобальтового стекла глубокого синего цвета. Поверхность стекла была неровной, покрытой мелкими вмятинами и внутренними пузырьками воздуха, словно сосуд застывал не в печи ремесленника, а под колоссальным давлением океанских глубин. В полумраке кухни казалось, что кувшин сам по себе излучает слабое, вибрирующее синее свечение.

– Меня зовут Арам, – голос старика прозвучал низко и ровно, как гул прибоя.

Арам взял простую глиняную кружку и налил в нее воду из синего кувшина. Звук льющейся воды показался Марку оглушительно громким. Он ударил по пересохшим нервам.

– Выпей, – сказал Арам.

Марк жадно схватил кружку обеими дрожащими руками. Он поднес ее к губам и сделал огромный, отчаянный глоток.

В ту же секунду его горло сжало спазмом. Марк поперхнулся, закашлялся и инстинктивно выплюнул остатки воды на дощатый пол.

Вода была отвратительной.

Она была тяжелой, горькой, с едким металлическим привкусом. Казалось, он сглотнул горсть ржавых гвоздей пополам с желудочной желчью. Тошнота подкатила к горлу.

– Что это за дрянь?! – прохрипел Марк, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Она испорчена! В ней песок и железо! Вы что, из лужи ее набрали?!

Арам не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул на его выветренном лице. Он спокойно взял со стола ту же самую кружку, на дне которой оставалось немного воды, поднес к своим губам и сделал медленный, ровный глоток. Его глаза прикрылись от удовольствия.

– Это обычная дождевая вода, москвич, – тихо сказал Арам. – Я собрал ее вчера на галерее маяка, до того как степь накрыло штормом. Она чище, чем первый снег на горах.

– Но она горчит! Я же не сумасшедший! У меня на языке вкус ржавчины!

Старик медленно опустился на табурет напротив.

– Этот кувшин, – Арам коснулся синего кобальтового стекла узловатыми пальцами, – я поднял с генуэзской галеры, затонувшей у мыса Опук сотни лет назад.

Марк непонимающе моргнул.

– Ты знаешь, что наше море мёртвое на глубине? – продолжил караим. – Там, ниже двухсот метров, начинается сероводородная толща. Там нет кислорода. Нет жизни. Нет распада. Нет времени. Это стекло три века лежало в абсолютной тишине бездны. Оно забыло всё, что происходило на поверхности. Вода, которая попадает в этот кувшин, обнуляется. Она теряет свою память и становится абсолютно пустой.

Арам пододвинул кружку обратно к Марку. На поверхности оставшихся капель мелкой, нервной рябью отражалось дрожащее пламя зажженной керосиновой лампы.

– Пустая вода не имеет своего вкуса. Она – идеальное зеркало. Она мгновенно перенимает свойства того, кто к ней прикасается, – голос старика звучал гипнотически, заполняя собой всё пространство тесной кухни. – Она горькая не потому, что испорчена вода, архитектор. Она горькая, потому что испорчен сосуд, в который она сейчас попала. Ты.

Марк замер. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что это антинаучный бред выжившего из ума отшельника, что вода не может иметь мистических свойств. Но металлический вкус всё еще стоял на корне языка. И этот вкус был слишком реальным. Он был безошибочно похож на вкус адреналина, утренней паники и безысходности, с которым Марк просыпался каждый день в своей стеклянной башне.

– Ты привез город с собой, – сказал Арам, глядя Марку прямо в глаза. – Твой разум взболтан, как мелководье в Керченском проливе после бури. Твой гнев, твой страх перед будущим, твое желание удержать контроль над тем, что тебе уже не принадлежит – всё это поднялось с твоего дна. Когда абсолютно чистая вода попадает в стакан, где бушует грязь, она сама становится грязью. Ты выпил собственный стресс, Марк. Ты выпил свой страх.

Защита архитектора, привыкшего выстраивать жесткие рамки, управлять процессами и спорить с подрядчиками, внезапно рухнула. Трещины на его внутренней бетонной плотине сошлись в одну, и плотина рассыпалась в пыль.

Плечи Марка опустились. Он почувствовал себя не сорокадвухлетним успешным бизнесменом, а потерянным, разбитым ребенком.

– И что мне делать? – его голос надломился, превратившись в жалкий шепот. – Как мне её очистить?

– Никак, – Арам плавно забрал кружку со стола. – Ты не можешь очистить воду, сражаясь с ней. Чем больше ты мешаешь грязь, тем мутнее она становится. Перестань трясти свой внутренний сосуд.

Старик отвернулся к небольшому окну, за которым в надвигающихся сумерках ревело невидимое море.

Марк смотрел на профиль Арама. Слабый свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака глубокие морщины на щеках старика, резкую линию челюсти, упрямый излом бровей

Арам, не оборачиваясь, произнес:

– Когда твое озеро станет гладким, Марк, вода снова станет сладкой. А пока… просто сиди. Слушай норд-ост. И учись не оставлять вмятин.

Снаружи, подтверждая его слова, ветер ударил в стены Кыз-Аульского маяка с новой силой. Но внутри каменной кухни, рядом с кобальтовым кувшином, впервые за много лет для Марка наступила абсолютная, звенящая тишина. Путь только начинался.

ГЛАВА 1. Поверхностное натяжение

Шторм умер на рассвете.

Марк открыл глаза и первое, что он осознал – это звенящая, оглушительная тишина. Вчерашний яростный норд-ост, который, казалось, пытался снести Кыз-Аульский маяк вместе со скалой в море, исчез, словно его выключили рубильником.

Он лежал на узкой деревянной койке в гостевой комнате маяка. Тело ломило так, будто его пропустили через бетономешалку. Это было похмелье особого рода – токсичное похмелье от перегоревшего адреналина, двадцати часов непрерывной гонки по трассе и той чудовищной панической атаки в стеклянной переговорной башни «Федерация».

Во рту до сих пор стоял фантомный привкус ржавчины и желчи. Вчерашняя вода из кобальтового кувшина. Вода, впитавшая его собственный страх.

Марк медленно сел на скрипучем матрасе и посмотрел на свое запястье. Черный экран Apple Watch Ultra безжалостно мигнул, реагируя на движение. На циферблате светилась цифра: 143 пропущенных уведомления.

Там, за две тысячи километров от этой выжженной солнцем комнаты, прямо сейчас разворачивалась катастрофа. Артур в своем идеальном льняном костюме наверняка уже запустил процедуру одностороннего отчуждения активов. Юристы холдинга разрывали его архитектурное бюро на куски. Серверы переходили под контроль нейросетей поколения «Омега-4». Его жизнь, его статус, его эго – всё это демонтировалось в реальном времени.

Привычный рефлекс сработал мгновенно: пульс скакнул, в груди потяжелело, пальцы потянулись к экрану, чтобы открыть почту, начать звонить, ругаться, спасать, контролировать.

Но тут дверь комнаты бесшумно приоткрылась.

На пороге стоял Арам. Глубоко посаженные глаза, упрямая линия челюсти. Марку на секунду показалось, что он смотрит в невероятно жестокое зеркало, которое показывает ему его собственное лицо из будущего – лицо человека, потерявшего всё наносное и оставшегося один на один с вечностью.

– Оставь это, – тихо произнес Арам, кивнув на светящиеся часы. – Вода не терпит суеты. Мы идем на берег.

Спуск к морю оказался испытанием. Тропа вила крутыми зигзагами по отвесному клифу из белого ракушечника. Воздух густо пах солью, йодом и растертой в пыль полынью, которая цеплялась за кроссовки.

Арам шел впереди. Старик спускался босиком по острым камням так плавно и бесшумно, будто он не шагал, а перетекал с уступа на уступ, как струя тяжелой ртути. Марк же, в своих дорогущих лимитированных кроссовках, то и дело оступался, поднимая облачка белой пыли, тяжело дыша и злясь на свою неуклюжесть. В Москве он считал себя в отличной форме – три раза в неделю фитнес-клуб премиум-класса (поэтому в багажнике всегда была дежурная пара кроссовок и форма), кардио, железо. Но здесь, на этих диких камнях, его городская мускулатура казалась бесполезной, жесткой броней, которая только мешала.

Они спустились в скрытую от ветров бухту.

Марк замер, пораженный открывшейся картиной. Вчера он видел Черное море графитовым, ревущим чудовищем. Сегодня бухта представляла собой идеальное, неправдоподобно ровное зеркало глубокого сапфирового цвета. Ни единой морщинки на поверхности. Ни малейшей ряби. Вода была настолько прозрачной, что Марк видел каждый камень на дне, заросшем зелеными водорослями, в десяти метрах от берега.

– Раздевайся, – скомандовал Арам, скидывая с плеч ветровку. Под ней оказалось сухое, жилистое тело, испещренное шрамами старых порезов о рифы.

Марк стянул мятую, от долгого хранения в багажнике, форму и остался в плавках. Утренняя прохлада заставила кожу покрыться мурашками, но главным источником холода была не температура воздуха, а его собственные мысли, которые продолжали роиться в голове, как встревоженный улей.

Арам вошел в воду по пояс. Поверхность вокруг него почти не колыхнулась. Он протянул Марку простую силиконовую маску без трубки.

– Что мы будем делать? – спросил Марк, чувствуя, как ледяная вода обжигает бедра. – Плавать?

– Мы будем останавливать время, – ответил старик. – Это называется статическое апноэ. Задержка дыхания в неподвижности. Твоя задача – лечь лицом в воду, расслабить каждое мышечное волокно и просто быть. Ничего не делать. Никуда не плыть.

Марк надел маску. Внутри него мгновенно проснулся московский достигатор. Задержка дыхания. Отлично. Это просто физиология. Он привык оцифровывать любую задачу. Если есть метрика, ее можно улучшить. Если есть цель, ее можно пробить волей.

Он поднял левую руку и дважды тапнул по экрану Apple Watch, активируя секундомер. Водонепроницаемый гаджет пискнул, подтверждая готовность.

– Сколько нужно продержаться? – по-деловому спросил Марк, разминая плечи, как перед выходом на ринг. – Две минуты? Три? Какой норматив для новичка?

Арам посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом. В этих темных глазах на секунду мелькнула то ли жалость, то ли ирония.

– Нормативов нет, Марк. Вода – это не твой совет директоров. Ей не нужны твои отчеты. Океан не принимает вызовы.

Но Марк уже не слушал. В его голове включился режим антикризисного управления. Я руковожу людьми. Я принимаю решения стоимостью в миллиарды рублей. Я построил компанию с нуля. Неужели я, взрослый, здоровый мужик, не смогу задержать дыхание на какие-то жалкие две минуты? Дави волю! Просто терпи.

Он сделал три глубоких, жадных вдоха, гипервентилируя легкие, как он видел в роликах на YouTube. Грудь вздымалась, закачивая кислород. На четвертом вдохе он с силой захватил воздух, стиснул зубы и рухнул лицом в холодную, обжигающую синеву.

Вода сомкнулась над затылком.

Сначала всё было неплохо. На периферии зрения виднелись округлые камни дна. Марк лежал, раскинув руки, как морская звезда, и смотрел на подводный мир.

Десять секунд.

Он почувствовал, как секундомер на запястье отстукивает мгновения. Это было легко.

Двадцать секунд.

Холод воды начал проникать под кожу. Внезапно тишина подводного мира перестала казаться умиротворяющей. Она стала давящей. Вакуум, который требовал заполнения. И мозг Марка, привыкший к ежесекундной обработке гигабайтов информации, начал заполнять эту пустоту единственным, что у него было – тревогой.

Перед внутренним взором возникло гладкое, сытое лицо Артура из холдинга. «Алгоритму не нужны больничные, Марк».

Сердце Марка ускорило ритм. Пульс подскочил до ста ударов в минуту.

Двадцать пять секунд.

Мышцы шеи рефлекторно напряглись. Плечи подтянулись к ушам. Он вспомнил, что оставил телефон на столе. Что если прямо сейчас его заместители подписывают акты приема-передачи? Он теряет всё. Он теряет контроль.

Тридцать секунд.

В крови начал стремительно расти уровень углекислого газа. Углекислота обжигала рецепторы в сонных артериях, посылая в мозг сигнал тревоги первой степени: «Смертельная опасность! Мы задыхаемся!»

Марк сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Терпи, мать твою! – крикнул он сам себе в этой водяной тишине. – Ты не сдашься! Дави их всех!

Его тело превратилось в сжатую пружину. Мозг, сжигая остатки драгоценного кислорода на поддержание этой бешеной мышечной и эмоциональной брони, начал бить тревогу.

Тридцать пять секунд.

Диафрагма дернулась в первом, болезненном спазме. Тело требовало вдоха. Грудь стянуло тем же самым стальным обручем, который вчера душил его в переговорной. Это была та же самая паническая атака, только теперь она происходила под толщей ледяной воды.

Темнота начала сгущаться на краях зрения. Я умираю. Если я не вдохну сейчас, у меня остановится сердце.

Сорок секунд.

Марк с громким, жалким мычанием выбросил голову из воды.

Он сорвал с лица маску и судорожно, с хрипом втянул в себя воздух, кашляя и отплевываясь. Его колотило крупной дрожью. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас сломает ребра. Он жадно хватал ртом воздух, чувствуя себя абсолютно побежденным, раздавленным и униженным.

Он посмотрел на часы. Сорок две секунды. Меньше минуты.

Ярость захлестнула его. Он с силой ударил кулаком по воде, подняв фонтан брызг.

– Это вода! – выкрикнул он, задыхаясь. – Она слишком холодная! И я гипервентилировал неправильно. Плюс стресс… Я сутки не спал, у меня истощение нервной системы, пульс исходно высокий! Мне просто нужно…

Он осекся, потому что Арам стоял в двух шагах от него и смотрел на эту истерику с абсолютным, безмятежным спокойствием. Ни осуждения, ни насмешки. Только холодная ясность.

Старик медленно опустился на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Марка. Он потянулся рукой к берегу и поднял со дна небольшой, острый кусок серого известняка.

– Посмотри на этот камень, архитектор, – сказал Арам, взвешивая кусок породы на ладони.

Марк, тяжело дыша, уставился на серый обломок.

– Это твои мысли, – произнес старик. – Твоя Москва. Твои конкуренты. Твой страх стать никем. Твоя злость на собственную слабость.

С этими словами Арам размахнулся и с силой бросил камень в зеркальную гладь бухты прямо перед Марком.

Камень с глухим бульканьем пробил поверхность. Вода послушно расступилась, образуя небольшую воронку. Брызги взлетели вверх. Камень устремился на дно, оставляя за собой шлейф серебристых пузырьков.

А Марк смотрел на то, что произошло дальше.

Секунда – и воронка захлопнулась. Две секунды – и легкая рябь, пробежавшая по воде, растворилась. На третью секунду поверхность бухты снова стала идеальным, ровным сапфировым зеркалом. Никаких следов. Никаких шрамов. Никакого сопротивления.