Цивилизация Вавилон. Предчувствие

Он устало прислонился к стене, закрыв глаза: «Нет, так больше нельзя, можно сойти с ума… Одни догадки, отрывочные сведения, мало фактов…». Словно пытаясь стереть навязчивое изображение треугольников на карте, он провёл ладонью по лицу, ощущая щетину, небритую вторые сутки. Где-то хлопнула дверь общежития, и чьи-то шаги по коридору заставили его инстинктивно прикрыть карту газетой. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь тиканьем будильника и далёким гулом трамвая на Менделеевской. Дрожащие пальцы нервно перебирали края блокнота, переворачивая страницу за страницей. Записи, сделанные за эти два года, теперь казались хаотичными, не связанными между собой: «Воркута… Тайга… и, теперь, Молебка…». Он остановился на последней странице, где среди чертежей символов плиты мелькнула случайная запись: «Спросить Семёныча про архивные отчёты геологов 50-х» … Уже не спросить…

Шум дождя за окном превратился в монотонный стук, словно кто-то методично постукивал по стеклу. Василий медленно завернул осколок в кусок плотной ткани, когда услышал резкий стук в дверь. Три удара – чётких, требовательных, будто отбивающих такт. Его пальцы непроизвольно сжали ткань с артефактом. Стук повторился громче, настойчивее. Василий инстинктивно оглянулся на стол, где лежали карта и заметки, затем глубоко вдохнул и отодвинул стул. Скрип половиц под ногами казался оглушительным в тишине комнаты. Василий глубоко вздохнул и отодвинул стул ещё дальше, поставив его у стены, где он обычно и стоял. Шаги его по скрипучему полу комнаты казались оглушительными, словно крики в тишине тайги после остановки экскаватора. Он подошёл к двери с шаткой ручкой и медленно повернул ключ в замке, который скрипнул как старый болт. За дверью стоял комендант общежития Николай Андреевич со своим привычно хмурым лицом и засаленной кепкой набекрень. За его спиной в полумраке коридора маячила фигура невысокого мужичка. Комендант, Николай Семёнович, молча кивнул на фигуру за спиной и сказал глубоким сипловатым голосом тяжёлым, как глина в траншее:

– Василий, это комендант… Тут с тобой хотят поговорить… – мужичок шагнул вперёд.

Он был невысокого роста крепкого телосложения, в мешковатом сером пальто, которое висело на нём как на вешалке. Под пальто виднелась серая водолазка с высоким плотным воротником, который, казалось почти душит его горло своим уютным тесным давлением. Лицо его было самым обыкновенным: круглое, гладковыбритое, словно стандартное лицо агента службы безопасности из учебника оперативной работы, без единой запоминающейся черты, исключая разве что волевой подбородок, который слегка выдавался вперёд как бульдозерный отвал, готовый проложить себе дорогу сквозь любые препятствия. Его взгляд был цепким, и одновременно расфокусированным, как будто он одновременно видел комнату Василия и ещё что-то за окном возможно мокрые крыши Питера, а возможно…

– Сидоров, – произнёс человек в мешковатом пальто и, дружелюбно улыбнувшись, протянул руку. Улыбка была механической, тренированной до автоматизма где-то в коридорах власти или спецслужб. Ладонь оказалась сухой и крепкой, как обожжённая глина из сибирской траншеи. Василий машинально пожал руку, почувствовав холод металлических колец часов под манжетой водолазки Сидорова, словно скрытый артефакт под слоем обыденности. Николай Семёнович крякнул и исчез в темноте коридора, словно слившись с тенью от батареи отопления, которую Василий всегда забывал закрыть заслонкой.

– Савельев, – машинально ответил он, почуяв запах влажной шерсти пальто, смешанный с отдалённым ароматом табака, который висел в комнате общежития словно призрак прошлого. Сердце Василия застучало под рёбрами. Словно гусеница бульдозера по гравию. Его стопы почувствовали мнимый склон траншеи, мягкий и скользкий под сапогами той давней сибирской жары рядом с прохладной, тёмной плитой. Сидоров уже шагнул в комнату, минуя коменданта, который исчез как тень за захлопнувшейся дверью. Его темно-карие глаза скользнули по столу, словно искали что-то конкретное: лампа «Лермонт» криминалистический микроскоп, журнал «Материаловедение», приоткрытая сумка на стуле, журнал «Советская молодёжь», из-под края которого виднелся уголок серого платка с синей каёмкой, скрывающего осколок плиты, будто свидетельство преступления, которое надо спрятать от следователя за секунду до обыска.

Сидоров ещё раз улыбнулся широко и неестественно, будто тренировался перед зеркалом в каком-то учебном центре КГБ для работы с интеллигенцией, где учат, как усыплять бдительность будущих адвокатов и учёных перед ударом ножа в спину их надеждам и мечтам. Улыбка его была как щит, за которым скрывалась стальная холодность, которая уже чувствовалась Василием сквозь воздух комнаты, наполненный запахами старых книг и его собственного пота на ладонях от волнения, перед нежданным визитом незнакомца в сером пальто – слишком простом, чтобы быть настоящим, слишком мешковатом, чтобы казаться обычным.

– Василий Андреевич? – Спросил Сидоров мягким голосом, будто проверяя реакцию на имя-отчество. Глаза его скользнули по столу, задержавшись на газете с заметкой о Молебке. Василий вдруг подумал, что осколок плиты под журналом, завёрнутый в платок, лежит слишком на виду, будто кричит о своём существовании от близости этого человека. Василий кивнул, машинально показывая рукой на единственный свободный стул в углу комнаты, где висел потрёпанный плакат с цитатой Ленина о праве и государстве словно ирония судьбы над всей ситуацией, которая разворачивалась сейчас в его комнате общежития юрфака ЛГУ.

Сидоров посмотрел на стул, стоящий у стены, его глаза словно сканер бесшумно двигались по поверхностям, по стопкам книг, по столу, где лежал журнал «Материаловедение», открытый на странице с микроснимками сплавов для гиперзвуковых аппаратов США, которые, имели странное структурное сходство с тем, что Василий минуту назад разглядывал под окуляром микроскопа на краю маленького осколка. Осколка, который лежал сейчас под журналом и книгой по уголовному праву на столе, словно труп под тонким слоем песка, который надо было скрывать любой ценой перед глазами этого человека в сером, пальто которого пахло не Питером, а скорее холодом кабинетов Лубянки или коридоров зданий без вывесок, где решались судьбы людей, узнавших слишком много о слишком странных вещах, найденных в траншеях стройбата Красноярского края в 1987 году.

– Вижу, вы немного озадачены моим визитом, – сказал Сидоров, мягко усаживаясь на стул. Его пальцы сложились перед собой, будто он готовился читать лекцию, а не вести допрос, хотя допросом это пока ещё не было, но напряжение в комнате было таким плотным, что Василий почувствовал его на коже, как влажность перед грозой в тайге, когда тучи сгущаются над просекой, где теперь зарыта плита, по приказу Тарасова. Сидоров, или человек, представившийся Сидоровым, сидел, слегка улыбаясь, и смотрел на него глазами, которые видели все и ничего одновременно.

– Озадачен? – прокряхтел Василий, пытаясь скрыть дрожь в голосе, которая поднималась из живота, где холод осколка будто ожил снова жгучим пятном воспоминания о том, как Гибадуллин шептал про Виманы, глядя на стену транше, – скорее удивлён неожиданному визиту в восемь вечера перед подготовкой к защите диплома, – добавил он, делая шаг к столу и подавляя желание скрыть угол платка с синей каёмкой, где лежал осколок плиты, словно улика, которую вот-вот изымут из-под тонкого слоя бумажной маскировки.

Сидоров помолчал пару секунд, словно забыв, зачем пришёл.

– Ах да… – сказал Сидоров, внезапно оживляясь, словно его заводная пружина внутри, наконец, провернулась до нужного паза. Он полез в карман пальто, из которого сначала появилась пачка «Казбека», а затем гибкая темно-синяя корочка с выпуклой золотой печатью и кислотной зелёной каёмкой по краю – знак особого статуса в иерархии грозных ведомств, где слово имеет вес пули. Василий машинально принял удостоверение, почувствовав на пальцах холодный винил и запах типографской краски, смешанный с табаком. Его глаза скользнули по тексту в полумраке комнаты: «Иван Иванович Сидоров, Комитет Государственной Безопасности СССР» и ниже уже неразборчивым штампом что-то про «5 й отдел», что заставило сердце Василия сжаться, как пружина от старого будильника, готовую сорваться в тревожной вибрации внутри грудной клетки, где бульдозерный шум давности вдруг оглушил его звоном гусениц по щебню.

Но Сидоров уже выхватил корочку обратно движением фокусника и говорил мягко, как будто они старые приятели, случайно встретившиеся в библиотеке, а не в комнате общежития, где на столе лежал запретный артефакт из тайги:

– Я из отдела прикладной науки… – он сделал паузу, изучая эффект своих слов, как бильярдист, просчитывающий траекторию удара шаров по сукну. Василий заметил, как его глаза скользнули к окну, где пузырьки дождя плыли по холодному стеклу окна, словно повторяя микроскопические поры материала.

«Интересно, какому отделу науки нужны агенты КГБ с такими удостоверениями?» – Подумал Василий.

– Прикладной науки? – переспросил он еле слышно, чувствуя, как горло пересохло, будто он лизал пыль с гравийного слоя над плитой, которую засыпали по приказу Тарасова, чей призрак стоял сейчас за спиной Сидорова, словно тень в углу комнаты, полной книг по праву, которые стали вдруг бесполезными, как ломы о гладкую поверхность древнего артефакта под бетоном взлётки подскока, где теперь, возможно, садились перехватчики МиГ-31, охранявшие нёбо над Сибирью от невидимой угрозы.

Темно-карие глаза Сидорова сузились, словно диафрагма фотоаппарата «Зенит» перед щелчком затвора, записывающего улику, которую сейчас будут изымать из-под тонкого слоя легальной ширмы студента юрфака, изучающего материалы экстремальных сред. Возможно, слишком экстремальных для советской науки конца восьмидесятых, где перестройка ещё не добралась до пятого отдела комитета госбезопасности, который специализировался на делах, не имевших аналогов в Уголовном кодексе РСФСР. Особенно если за преступлением скрывалось нечто большее, чем человек или группа людей, замешанных в государственной измене или шпионаже в пользу вероятного противника. Противника, который, возможно, был не с запада, а с других звёзд или времён, что казалось Василию ещё более безумным, чем диплом по криминалистике, который он писал вместо сна последние два месяца, пока изучал микросрезы осколка под лупой, пытаясь найти рациональное объяснение угловатому символу, похожему на микрогравировку, но не на земной язык, известный лингвистам, а что-то куда более древнее и чужое.

– Специальный отдел прикладной науки… – повторил Сидоров мягко выделяя каждое слово, будто кладя монеты на стол перед крупной ставкой в покере, где ставкой была судьба Василия и его осколка плиты из сибирской траншеи, которую засыпали по приказу капитана Тарасова, чей приказ, возможно, исходил из каких-то высоких кабинетов, таких же, как тот, из которого пришёл Сидоров, который теперь сидел в его комнате общежития и смотрел на него глазами, видевшими плиту в тайге через отчёты Тарасова. Или, может быть, видел через другие отчёты о других подобных находках, которые случались в СССР за последние пятьдесят лет стройки коммунизма на костях политзаключённых и солдат стройбатов, где находили артефакты, не вписывавшиеся в марксистско-ленинскую картину мира и, поэтому зарытые бетоном новых объектов, как та взлётка подскока для перехватчиков в глубине Красноярской тайги, место, где теперь, возможно, садились самолёты на древнюю платформу для виман, если верить Гибадуллину, который, для своего места и времени, оказался почти пророком…

Василий почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. Пальцы его непроизвольно сжались, касаясь края стола, где лежал журнал, прикрывающий осколок. «Отдел прикладной науки» звучало как оксюморон из языка партийных бюрократов – что-то между «военной археологией» и «секретной теологией». Зачем он, Василий понадобился Сидорову? Словно услышав этот немой вопрос Василия Сидоров перешёл к делу.

– Хотел вас спросить… – Сидоров сделал паузу, и Василию вдруг показалось, что осколок плиты под книгой по уголовному праву на столе как будто пульсирует сквозь ткань платка, излучая тонкую вибрацию, которую он раньше не замечал. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы боли, напоминающей удар стального лома о поверхность плиты под землёй в тот день, когда стержень отскочил, не оставив царапины. Сидоров тем временем продолжал, его голос оставался мягким, но в нём теперь проступали стальные нити неизбежности: – Точнее, кое-что показать и спросить… – Василий замер, переводя дыхание. Его взгляд упал на руки Сидорова, которые медленно двигались к внутреннему карману мешковатого серого пальто, пахнущего не питерской сыростью, а холодом архивов и пыльных коридоров зданий без номеров, где хранились секреты страшнее атомной бомбы.

Неспешно, почти ритуально, Сидоров вытащил небольшой плоский пенал, обшитый синей матовой тканью, похожей на бархат, но более жёсткой. Он положил его на журнал «Материаловедение», прикрыв микрофотографии американских гиперзвуковых сплавов. Пальцы Сидорова расстегнули крючок с тихим щелчком и раскрыли пенал с торжественностью жреца, открывающего реликвию перед посвящёнными. На тёмно-синей подкладке из грубого сукна лежал предмет. У Василия перехватило дыхание. Это был тёмно-серый осколок с характерной тёмно-серой поверхностью, переливающейся слабым матовым отсветом под светом лампы «Лермонт» – почти точная копия того, что он два с половиной года прятал в матерчатом мешочке в шкафу и, который, сейчас лежал, завернутый в платок под журналом и книгой на столе, но в пять раз больше размером, размером с пол-ладони и явно с одним гладким краем и другим – неровным сколом, как будто отбитым с огромным усилием. Структура пор казалась идентичной под косым светом, только масштабнее.

– Скажите, Василий Андреевич… – голос Сидорова был мягким, почти исповедальным, но глаза цеплялись за каждый мускул на лице студента, фиксируя малейший оттенок шока, – вам никогда не доводилось видеть нечто подобного? В вашей… практике? Или в чтениях? – Он слегка подвинул пенал ближе к краю стола, где рука Василия непроизвольно дрогнула в воздухе, чуть не коснувшись артефакта. Он вспомнил траншею, запах корней свежесрубленных сосен и тот влажный холод, исходящий от гладкой плиты под землёй, разглядывая артефакт, который показывал ему Сидоров. Этот кусок отдавал пыльно-металлической стариной и чем-то… тихим и глубоким, как пространство между звёздами.

Василий с усилием проглотил комок в горле. Его взгляд метнулся к тому месту с книгой по криминалистике, где под слоем бумаги лежал его осколок. Сердце колотилось неистово, глухо отдаваясь в висках звуком гусениц по гравию поверх древней плиты.

– Я.… я студент-юрист, – прохрипел он, чувствуя приливы то жара, то озноба, – мне материалы такого рода вряд ли знакомы… – он остановился, заметив ледяную усмешку в уголках губ Сидорова. Ладонь офицера КГБ медленно легла поверх пенала, закрывая артефакт полностью – знакомая до боли манера Тарасова приказывать молчанием. Сидоров посмотрел на него внимательно и усмехнулся.

– Ладно, давай начистоту… – Он снова полез в карман своего необъятного пальто и достал листок бумаги, свёрнутой вчетверо. Бумага была тонкой, желтоватой от времени, с характерным фиолетовым штемпелем «вх. №» в углу.

– Читайте, это копия рапорта капитана Тарасова от 5 июня 1987 года… – Василий принял листок дрожащими пальцами, ощутив шершавость копировальной бумаги и слабый запах архивной пыли. Его взгляд упал на знакомый угловатый почерк командира батальона, выведенный фиолетовыми чернилами шариковой ручки с нажимом человека, пишущего под давлением:

«Докладываю об аномалии при производстве земляных работ на объекте «Высота-7». На глубине 3,8 метров бульдозерист Савельев В. А. обнаружил монолитную плиту неизвестного происхождения. Поверхность не поддаётся механическому воздействию (отбойные молотки, зубила). Предполагаю искусственное происхождение. Бульдозер ДЭТ-250 при попытке разработки получил повреждение ковша. Требую срочной консультации специалистов ЦНИИ КС или…»

Последнее слово было вымарано фиолетовыми чернилами так густо, что бумага протёрлась до дыр, но сквозь слой краски угадывались угловатые буквы «5 ОТД». Василий почувствовал, как пот выступил на спине холодными каплями, словно таёжный дождь сквозь «хэбушку». Его глаза на миг задержались на дате доклада: «5 июня 1987 г.» – тот же день, когда Тарасов приказал засыпать плиту. Значит, командир пытался сообщить о находке, прежде чем получил распоряжение молчать навсегда.

– А бульдозерист Савельев В. А. это кто-о-о? – Сидоров протянул фразу с лукавой ноткой, словно струну расстроенной балалайки, но тёмные глаза горели аналитическим холодом сканера. Его палец коснулся строки с фамилией Василия, оставив едва заметный отпечаток на фиолетовом тексте.

Василий почувствовал прилив крови к лицу – жаркий, яростный, будто от выхлопа бульдозера в замкнутой траншее. Его взгляд метнулся к столу с книгой по криминалистике, где платок с осколком давил на совесть тяжестью в сорок граммов.

– Я был просто водитель машины, – выдавил он сквозь стиснутые зубы, – выполнил приказ засыпать аномалию. Что тут особенного?

Сидоров вздохнул. Звук вышел неожиданно усталым и человечным – будто сбросил чужую маску. Лицо его смягчилось, складки у рта обвисли.

– Я пришёл за советом, и за помощью… – прошептал он вдруг, и взгляд его стал мягким, почти беспомощным, – а вы сразу в несознанку… – он потянулся к пачке «Казбека», дрожащими пальцами достал папиросу, но так и не закурил, лишь вертел фильтр в руках, словно чётки. Василий замер, поражённый изменением в облике собеседника. Перед ним больше не было фанерного агента – сидел измотанный мужик в мешковатом пальто, с синюшными мешками под глазами.

– Этот обломок изъяли наши коллеги на таможне у группы энтузиастов, которые приехали из Перу… – голос Сидорова вдруг сорвался в скрип, будто ржавая петля, – слышали что-нибудь про Мачу-Пикчу? Василий кивнул, машинально рисуя в воображении картинку из свежего номера журнала «Вокруг света»: инкские руины в облаках Анд, где ещё вчера студенты физфака мечтали о практике, а сегодня там копают нечто совсем иное.

– Что вы об этом думаете? – спросил Сидоров, показывая взглядом на открытый пенал, где лежал перуанский осколок, переливчатый, как нефрит под лампой. Его пальцы нервно барабанили по столу, уже не скрывая нетерпения, словно бульдозерист, что гнал двигатель ДЭТ-250 вхолостую, ожидая команды капитана Тарасова, который тогда колебался, прежде чем гаркнуть «Засыпать!». Василий почувствовал, как его пробил озноб предчувствия прикосновения к великой тайне, даже более масштабной, чем все его смелые фантазии.

– Можно? – спросил Василий, показывая на перуанский осколок, повинуясь внезапной жажде прикоснуться к доказательству того, что он не сошёл с ума в тайге два года назад, – подержать?

– Да, конечно, – оживился Сидоров, словно ждал этого вопроса десятилетиями, – смотрите… – Его пальцы, густо покрытые табачными пятнами, аккуратно пододвинули пенал к краю стола, где журнал «Материаловедение» лежал открытым на странице с микрофотографией титанового сплава. Василий медленно протянул руку, словно ощущая шероховатость артефакта ещё до прикосновения. Затем, кончики его пальцев коснулись глазурованной поверхности.

– Это обломок… – сказал Сидоров, – и мы не знаем точно, это осколок *чего*… – он снова сделал паузу, – но, похоже, вы один из немногих, кто видел *это* целое и.… наверное, единственный, кто может про это целое вразумительно рассказать… пока, во всяком случае… – Сидоров замолчал и посмотрел на Василия внимательным изучающим взглядом. Василий увидел в этом взгляде что-то неуловимое – почти страх и.… восхищение одновременно – то самое сочетание чувств, что испытывал сам Василий возле той плиты в сибирской траншее два с половиной года назад.

– Вы ведь помните? – спросил Сидоров почти шёпотом. Василий кивнул и с трудом сглотнул слюну:

– Как будто вчера…

Василий посмотрел на артефакт из Перу, лежащий перед ним на столе, и вдруг ясно понял, что он и его осколок из Питера под книгой на стуле, и этот кусок из Перу, и Плита в тайге – всё это части одного Целого, и это Целое огромно как гора и древнее, как сама Земля и оно не просто было закопано, оно было спрятано умышленно и тщательно замаскировано природой. И вот теперь его по частям находят в разных уголках мира, и каждый, кто находит часть этого Целого, оказывается втянут в эту игру с очень серьёзными ставками, где его жизнь лишь малая часть на кону. Сидоров заметил изменение в выражении лица Василия и его взгляд стал ещё более изучающим, как будто он читал Василия как открытый рапорт.

Сидоров проследил направление взгляда Василия к столу с книгой и его взгляд мелькну поволокой понимания, будто он уже знал, что где-то в этой комнате находится ещё один такой осколок, принадлежащий студенту юрфака, который держит его дома как необычный сувенир – память о двух годах службы в стройбате в Сибири на строительстве секретного объекта. Он медленно поднялся со стула, его пальцы нервно перебирали фалды пальто. Подошёл к окну, за которым мерцали огни питерских дворов, и медленно повернулся к Василию: – его лицо было теперь серьёзным, без тени искусственной улыбки или наигранной мягкости в голосе – только холодная чёткость кадрового офицера, который принимает решение и несёт за него ответственность перед кем то, кто сильнее и выше его по рангу в той таинственной структуре, к которой он принадлежит.

– Я жду вашего рассказа, Василий Андреевич, скажите мне правду сейчас или мы оба можем сильно пожалеть об этом позже, потому что время на исходе и другие уже знают про ваш камень и интересуются вами, – Сидоров замолчал и ждал.

Василий посмотрел на свои руки, которые всё ещё чувствовали фактуру перуанского обломка, лежавшего на столе среди книг по праву и материаловедению. Его пальцы дрожали, как тогда в траншее, когда он впервые прикоснулся к осколку, который передал ему из рук в руки Тимур Гибадуллин. Основная часть «этого» теперь лежала под бетоном взлётной полосы в сибирской тайге, где садились перехватчики, охранявшие небо над СССР от угрозы, которая, возможно, уже была здесь на Земле миллионы лет, но люди узнали о ней только сейчас, через такие находки, как эта плита и эти осколки, разбросанные по разным континентам, как части пазла гигантской мозаики, смысл которой был скрыт от человечества веками.

Василий медленно сдвинул в сторону тяжёлый томик по уголовному праву и поднял журнал, чувствуя, как хлопчатобумажный платок с синей каймой прилипает к пальцам, будто излучая тонкий статический заряд. Его ладонь дрогнула, когда он развернул ткань перед Сидоровым, чьи тёмные глаза сузились, словно лезвия ножей, готовых вскрыть истину. На шершавой поверхности платка лежал сероватый осколок размером с большую пуговицу с характерной матовой поверхностью и микроскопическими порами, которые можно было рассмотреть только под лупой.

– Этот… – прошептал Василий, ощущая, как ком в горле превращается в килограммовый булыжник, – мы откололи от плиты там в траншее, ломом, а потом, я его забрал у Гибадуллина и унёс с собой… после дембеля… – Его пальцы дрожали над знакомой поверхностью, как жезлы лозоходца над подземной рекой, шероховатость артефакта ощущалась сквозь тонкую ткань платка.

Сидоров не двинулся с места, лишь дыхание его стало чуть слышнее, словно работал старый вентилятор где-то в архивах Лубянки или Литейного. Василий протянул руку к столу. Его пальцы коснулись сначала перуанского обломка – гладкого, размером с ладонь ребёнка. Затем он взял свой осколок с платка – крошечный, шероховатый на сломанном краю. Оба артефакта положил рядом на раскрытую страницу журнала «Материаловедение», где микрофотография сплава НАСА казалась вдруг жалкой подделкой рядом с древними камнями. На столе лежали оба осколка. Один – размером с ладонь ребёнка, другой – с пуговицу от солдатского кителя. Перуанский – гладкий на ощупь, как отполированный нефрит для инкских ритуалов. Сибирский – шершавый по краю скола, но с одинаковой зернистой структурой под лучом лампы «Лермонт». Василий затаил дыхание, когда разглядывал, ища совпадения между ними, чувствуя, словно невидимая паутина соединила реликвии через океан и годы.

– Василий – Сидоров внезапно перешёл на «ты», словно стряхнув последние капли формальности, – ты можешь представить, сколько такого непонятного закопано в разных местах по Союзу? – Его пальцы коснулись перуанского артефакта почти с нежностью священника, обслуживающего реликвию, – не на глубине четыре метра, а где-то гораздо глубже… – Сидоров замолк на миг, и Василий ощутил холодок понимания слов представителя отдела «прикладной науки». Глаза офицера метнулись к окну, где за стеклом скулил питерский дождь, напоминая о бескрайних сибирских болотах.

– Сколько их? – прошептал Василий, внезапно почувствовав тяжесть земли над тайными плитами, как давящий покров могильного холма. Сидоров лишь покачал головой без слов, но взгляд его говорил ясно: не десятки – сотни. Возможно, больше.