Бога нельзя выдумать

Красоту можно также увидеть, если смотреть на ситуацию не в целом, а в более мелком масштабе. Я помню, как во время войны лежал животом на траве во время обстрела. И так как я старался не высовываться, я не видел ничего, кроме травы и того, что происходило в ней. А происходило вот что: стоял то ли май, то ли июнь, трава была ароматная, зеленая, свежая, и в этой траве был один муравей, который полз и нес маленькую веточку для каких-то своих целей. И знаете, это было так невероятно красиво – голубое небо над головой, солнце, эта зеленая трава и этот муравей, занятый своим строительством, что бы он там ни строил, – и это помогло мне забыть о стрельбе вокруг. Это было слишком красиво, чтобы думать о чем-то другом. И, мне кажется, мы можем научиться сами и научить других видеть красоту в мелочах. Как-то отец Александр дал мне почитать книгу как раз с таким названием – «Малое прекрасно».

Если бы мы, вместо того чтобы смотреть на маленькую панораму, недостаточно большую для Бога, но подходящую по масштабу для газет или для наших страхов, если бы вместо этого мы смотрели ниже или выше, мы бы увидели красоту и значение в самых незначительных вещах.

– Но смотреть – это одно, а что-то делать, что-то нужное, важное, – совсем другое…

– Я приведу вам один пример. Я работал в русской школе, это было очень давно, и вот неподалеку от нее у дороги сидел нищий. И наши ученики увидели, как один из учителей, проходя мимо, остановился, снял шляпу, что-то сказал нищему – и пошел дальше. И когда он говорил с нищим, тот вскочил и обнял его. Когда учитель подошел к школе, дети обступили его и стали расспрашивать: «Это ваш родственник? Знакомый? Почему вы сняли шляпу? Почему он стал вас целовать? Вы ведь ничего ему не дали!» (На самом деле у этого учителя не было денег, он жил в неописуемой бедности и позже во время немецкой оккупации умер от голода.) Дети не отступали, и в конце концов учителю пришлось рассказать, что он шел своим путем – и увидел того человека. Он не мог дать денег, но почувствовал, что если пройдет мимо, глядя в сторону, тот человек может подумать: «Вот еще один из тех, кто хорошо позавтракал. Я могу умереть, но для него это ничего не значит», – и так он потеряет последнюю надежду на человеческое участие. Поэтому учитель остановился и сказал: «Я вам глубоко сочувствую» – и снял шляпу, чтобы показать, что они на равных. Он стал не просто прохожим, он стал человеком, который говорит с другим человеком. «Извините, – продолжил он, – мне нечего вам дать. Я пришел пешком с другого конца Парижа, потому что не мог заплатить за метро, но простите меня». И нищий его обнял.

Вскоре я познакомился с тем нищим. Он был профессиональным попрошайкой и, вероятно, довольно циничным человеком, но он сказал мне: «За всю мою жизнь никто не дал мне столько, сколько тот человек, который не положил денег». То даяние шло от сердца к сердцу, а не из кармана в шляпу.

Если позволите, я приведу вам еще один пример. Когда я впервые попал в больницу как студент-медик, я увидел ее с двух сторон. С одной стороны, были люди, которые страдали, боялись, умирали. Это была темная сторона. Но там же была и чудесная сторона. Она заключалась не в том, что больные поправятся, – потому что некоторых было невозможно вылечить, их страдание можно было облегчить лишь отчасти, это был 1934 год, и у нас не было таких возможностей, как сейчас. Но чудо заключалось в том, что медсестра, врач, даже студент-медик могли сделать нечто дивное для конкретного человека – не для множества больных, но для того или иного человека, – подходя к нему, давая ему почувствовать, что его увидели, что он не просто пациент из 31-й палаты, а живой человек, со своим лицом, глазами, голосом, со своей болью, со своим страхом.

Это не так сложно. Нужно совсем немного времени – все зависит от того, как вы смотрите на человека, и тот чувствует: его увидели или просто оглядели. И даже когда вы совершенно беспомощны, даже когда вы знаете, что этот мальчик, или этот молодой солдат, или этот старик, или женщина умрут, что вы больше ничего не можете сделать, и этому человеку придется и дальше страдать, – такое отношение может означать, что вы не оставляете больного. И вместо того чтобы в слезах сетовать: «Я больше ничего не смогу для вас сделать», просто делайте то немногое, что можете. А можете вы нечто невероятное!

Во время войны один немецкий солдат был тяжело ранен, он лежал без сознания, и у нас был молодой священник пресвитерианской церкви, владевший немецким языком. Он немного посидел с больным, пока тот мог еще хоть как-то реагировать на слова капеллана, а потом вышел и со слезами на глазах сказал мне: «Я больше ничего не могу сделать для этого человека. Он не может никак ответить на мои слова». А я ему говорю: «Не дури. Иди к нему, сядь у постели, чтобы он знал, что рядом с ним кто-то есть, и читай ему по-немецки Евангелие, начиная с воскрешения Лазаря».

И этот молодой священник, мой ровесник, – нам обоим тогда было примерно по 25 лет – в течение трех дней по несколько часов сидел и читал больному, делал перерывы, а потом вновь принимался читать. Перед смертью тот солдат пришел в себя и сказал мне: «Спасибо, что заставили его читать мне Евангелие. Я слышал каждое слово, и это так много значило для меня, но ответить я никак не мог». Так что даже в такой мелочи был смысл. И, я думаю, мы должны научиться видеть красоту в том, что достаточно мало́, чтобы быть красивым, но слишком мало́, чтобы быть очевидным, – порой всего лишь улыбка, как, например, у детей, порой то, что на тебя кто-то смотрит и говорит, что видит тебя.

Я вспоминаю, как работал в той же русской школе, о которой уже говорил, и там была девочка, которая весь мой урок проплакала (не из-за того, как я преподавал). Когда она выходила из класса, я ее остановил и сказал: «Никогда не отчаивайся, всегда найдется выход». И все. Двадцать пять лет спустя она случайно нашла меня (она не знала, что я стал священником) и сказала: «Я всегда помнила об этом, потому что в тот день благодаря вам я смогла жить дальше». А ведь это была такая мелочь, и я не знал, в чем была проблема.

В этом смысле можно сделать очень много, но нужно самому научиться видеть красоту, видеть или воплощать любовь, и тогда можно что-то передать. Можно превратить жизнь во что-то иное, а не в ад, который мы творим, говоря: «Раз я не могу сделать много, не буду делать и мало».

– Некоторые вещи сегодня звучат иногда странно – о девственности, например. Можно ли сказать, что чем больше свободной любви, тем меньше нравственности? И не сложнее ли поэтому сегодня строить отношения с Богом, чем сто лет назад?

– Сто лет назад люди говорили: «Пятьдесят лет назад все вокруг было по-другому, а сейчас перед нами новый мир». За свою короткую жизнь (я имею в виду, что это не сто и не двести лет) я знал один мир ребенком, другой мир подростком и молодым человеком и третий мир с разнообразными изменениями, которые произошли за последние сорок лет. Каждый раз это был новый мир. Например, в течение целого отрезка времени у меня не получалось найти общий язык с молодыми людьми, рожденными после Второй мировой войны, – возможно, потому, что сам я вырос между двумя войнами. Несколько лет назад, мне кажется, я начал понимать этих людей, и они стали понимать меня. Каждое поколение сталкивается с такой проблемой.

Другое дело, что есть трудности, которые возникают не оттого, что люди не верят в Бога, а потому что они не видят, как так или иначе разрушают себя самих. Один французский писатель в пьесе «Юдифь» вложил в уста своей героини такую фразу: «Беда в том, что никто не знает, что такое девство, пока не лишится его». И очень многое происходит именно так. Мы не понимаем, кто мы и чем обладаем, мы понимаем лишь, что мы утратили. Утешение в том, что, в частности, девственность – это не медицинское определение, это нечто намного большее, охватывающее всю личность. Я помню, как в беседе о браке Карен[2] сказала: «Девственность – это не то, что нам дано, а то, чего нужно достичь». На самом деле это совпадает с тем, о чем говорит святой Василий Великий (так что, как видите, Карен, оказывается, может мыслить как Василий Великий). Он говорил: «Я никогда не знал женщины, и все же я лишен девственности, потому что по-разному отношусь к мужчинам и женщинам. Мне здесь далеко до гармонии». Поэтому для меня это не вопрос нравственности или церковных указаний: «Ты должен вести себя так или иначе», а вопрос: «Что ты делаешь с самим собой, поступая так? Что ты этим разрушишь (быть может, нечто еле уловимое)?» Всякий раз, говоря: «Мне и так хорошо» или «Я сделаю, как мне хочется, а там посмотрим», ты умаляешь себя, теряешь свое достоинство. Поэтому, я думаю, здесь снова идет речь о том, кто такой и что такое человек. Кто я – нечто незначительное, просто развитое животное или животное, которое может думать о себе в категориях величия, красоты и целостности?

Я помню, как один молодой человек рассказывал мне, что довольно много экспериментировал в «свободной любви», и однажды, вспоминал он, «когда я сообщил своей последней девушке, что она мне надоела и что я нашел себе новую подружку, я вдруг внезапно осознал, как сильно это ее ранило. И я понял, что больше никогда так не поступлю». До этого он не чувствовал, как ранит другого человека, не говоря уж о том, что делает с самим собой. Поэтому опять-таки вопрос в том, какого качества человеком ты являешься. Оставьте Бога в покое, спросите себя: кто я? Это не вопрос дисциплины: «Я не буду воровать, потому что это запрещено. Я не буду делать это, я не буду делать то». Это вторично. Святой Августин говорил: «Люби и делай, что хочешь» – потому что любовь не позволит вам сделать очень многое из того, что может причинить боль или вред.

Мы очень легкомысленно пользуемся словом «любовь». Мы применяем его где угодно – от «я люблю клубнику со сливками» до «я люблю Бога». Вы читали «Письма Баламута»? Тогда вы помните, как старый бес объясняет, почему он не может понять, что имеет в виду Бог, когда говорит: «Я люблю Свои творенья». Потому что Он говорит, что любит вас, и отпускает вас на свободу. «Я тебя люблю, – говорит бес своему племяннику, – но это значит, что я хочу тебя взять в свои когти, тебя проглотить, тебя переварить так, чтобы от тебя не осталось бы ничего вне меня».

Что ж, именно так часто поступаем и мы – в большей или меньшей степени. Но это вопрос о человеке. Первый вопрос: «Человек ли я?» В зависимости от той меры, в какой я являюсь человеком, передо мной открываются новые горизонты. И пока я не человек, Бог для меня, должно быть, такой Бог, которого я готов отвергнуть, – это Бог-судья, это Бог-шпион, это Бог злопамятный, Бог-ужас. Если бы Бог был только таким и никаким больше, тогда Он был бы мне не интересен. Пусть бы тогда в конце времен Он отправил меня в ад, и с этим было бы покончено, потому что я ничего не мог бы с этим поделать. И, конечно, Он может так и поступить, но это уже другой вопрос.

– Как молиться по-настоящему, чтобы Бог слышал? Когда читаешь молитвы по молитвослову, иногда кажется, что молишься просто «на автомате».

– Не может быть ответа, когда нет призыва. Молитва становится подлинной не тогда, когда повторяет мистический опыт святого. Молитва подлинна тогда, когда я стремлюсь поговорить с Богом, когда я жажду Бога и в то же время готов к тому, что Он может и не откликнуться на мой зов – потому что Бог так же свободен, как я. Я не могу сказать Ему: «У меня тут выдалось свободных полчаса, я хочу с Тобой поговорить – предстань предо мной». Он не обязан выполнять этот приказ, пока мы не откроемся Ему и не скажем: «Господи, я распахиваю свою душу навстречу Тебе, я хочу быть с Тобой, хочу побыть с Тобой в тишине. Да, я буду произносить какие-то слова, но я постараюсь вложить в них всю свою душу, настолько полно, насколько смогу». Или: «Я хочу помолчать в Твоем Присутствии, и в эту тишину я вложу все мое стремление быть с Тобой, всю мою любовь к Тебе и всю мою веру». Выразить эту мысль можно по-разному. Но повторять слова молитвы автоматически – это все равно что подносить Богу хлеб и вино, сказав: «Хватит с Тебя и этого».

Я очень люблю историю, которая произошла с одним западным святым. Он был священником в приходе в окрестностях Лиона, в крошечной деревушке. И у него был пожилой прихожанин, который приходил и долго сидел в церкви. И вот однажды священник спросил: «Дедушка, зачем ты так подолгу сидишь в церкви? Твои губы не движутся, не шепчут молитв, ты не перебираешь четки… Что ты делаешь все это время?» И этот человек ответил: «Я смотрю на Него, Он смотрит на меня, и нам так хорошо вместе». Вот это я бы назвал таинством молитвы в самом глубоком смысле этого слова. Это и есть мистический опыт, общение на глубине, за пределом слов и эмоций, вне колеблющихся мыслей. Это приобщение одного существа другому, общение одной сущности с другой.

– Если я влюблен в девушку, стоит ли мне молиться о ней и просить Бога, чтобы она ответила на мое чувство?

– Вы можете молиться за тех, кого любите. Правда, при определенных условиях. Сейчас уже не вспомню, хотя стараюсь быть точным и, цитируя, всегда называть автора, но я не могу вспомнить, кто сказал, что если мужчина влюблен в девушку или девушка влюблена в мужчину, и их одолевает похоть и вожделение, лучше не молиться за предмет любви, а препоручить его Богу. Молитва в данном случает лишь сконцентрирует на предмете страсти, и дьявол может этим воспользоваться.

Кстати, тот же принцип, наверное, применим, если вы кого-то ненавидите. В какой-то момент вы можете оказаться не в состоянии нести собственное бремя, не то что взять на себя чью-то вину.

– Как молиться за людей, которые совершили какие-то страшные злодеяния?

– Есть место в трудах Макария Египетского, где говорится: «Молиться за кого-то – значит заявить перед Богом готовность взять на себя бремя этого человека». «Поэтому, – утверждает Макарий, – Церковь запрещает нам молиться о сатане, ибо только Христос может взять на Себя его бремя». Я думаю, что это относится также и к совершившим страшные злодеяния людям. Существуют те, кого, я бы сказал, нужно вверить Божьему попечению, а не брать на себя их тяготы.

– А за Иуду можно молиться?

– Это по силам святым, но будьте осторожны, беря на себя бремя, которое вам не по силам. Если сомневаетесь, обратитесь к Богу: «Господи, я не знаю, под силу ли мне молиться об этом, но я бы хотел, чтобы Ты спас Иуду. Я не могу молиться о нем, потому что не могу взять на себя его бремя. Я не знаю, насколько оно тяжело».

А за сатану таким же образом молиться невозможно.

Я сам как-то совершил ошибку. Когда-то я говорил приходившим ко мне жестоко искушаемым, попавшим в серьезную беду людям: «Когда дьявол приступит к вам, скажите ему: „Отправляйся к отцу Антонию“. И вы будете свободны от него». Это сработало, только не для меня. Меня чуть не погубила моя глупость, или гордыня, или уверенность, что священнический сан поможет устоять там, где другие устоять не в состоянии. Так или иначе, я был неправ. Сейчас я знаю это наверняка, поэтому и говорю, что не стоит молиться за другого, если вы не уверены, что сможете принять его тяготы на себя.

Повторюсь, иногда вы даже не можете знать, какое бремя собираетесь на себя взвалить. Вы не знаете, каково это – быть Иудой. Не знаете, что значит быть Каином или самим сатаной. Можно привести в пример и каких-нибудь современных чудовищных злодеев. Каким бы богатым ни было воображение, трудно представить, что значит быть доктором Менгеле или другим подобным ему извергом любой национальности, любой масти. Но всегда можно сказать: «Господи, я не знаю, могу ли я молиться, потому что бремя этого человека слишком тяжело или я просто не знаю, каково оно, но я прошу Тебя, чтобы Ты не оставил его». Конечно, Бог заботится о людях, даже если мы об этом не просим, и все же есть такая вещь, как сопричастность.

– Что происходит с людьми, за которых некому молиться?

– Думаю, о них заботится Бог.

– Но насколько нам вообще необходимо молиться за кого-то?

– Я думаю, это вопрос ответственности и любви. Вас никто не заставляет любить другого человека, но ведь кого-то вы любите. Ничто не может заставить вас брать на себя ответственность за другого человека. К примеру, почему врач или медсестра заботятся о больном? Почему полицейский рискует своей жизнью, чтобы предотвратить нападение на незнакомого пожилого человека? Зачем им все это? Можно просто пройти мимо, сказав, что это меня не касается, пока не нападут на меня лично. Но мы же так не поступаем. Если нам не чужды сострадание и чувство ответственности, нам приходится вмешиваться в такие ситуации.

Примечания