Бабушка русского флота. Севастопольские грёзы

Она мысленно представила его – своего внука, высокого, несуразного, с добрыми и умными глазами. Он сейчас один. Один с маленькой дочкой на руках, с перстнем Петра на пальце, с памятью о бабке, которая ушла в прошлое и не вернулась. А она здесь, в этом проклятом XIX веке, перевязывает раны солдатам, которые давно уже стали прахом.

– Зачем? – прошептала она в темноту, сжимая в кулаке письмо от Гаврилы. – Господи, зачем всё это? Какой смысл в этом бесконечном круговороте? Я спасаю одних, чтобы потерять других. Я вижу, как умирают те, чьи праправнуки будут жить в мире, который я уже не застану.

Она схватила все письма, вся её хлипкая связь с другими жизнями, и поднесла к тлеющим углям в печке. Один взмах – и не будет этой боли. Не будет этой вечной раздвоенности. Не будет этой тоски по домам, которых не существует.

– Бабушка? – тихий, испуганный голос заставил её вздрогнуть и отдернуть руку.

В проёме двери, затенённой простынёй, стояла Нюрочка. Девушка смотрела на неё большими, полными ужаса глазами.

– Вы… вы плачете? – прошептала она.

Валерия быстро вытерла лицо рукавом, сунула письма обратно в свёрток и задвинула его в саквояж.

– Пыль, – буркнула она хрипло. – В глаза надуло. Иди спи, Нюра.

Но девушка не уходила. Она сделала несколько неуверенных шагов вглубь землянки.

– Это… это от родных письма? – робко спросила она. – От детей?

Валерия резко, почти грубо, махнула рукой.

– Нет у меня детей. И не было. Иди, говорю.

Но Нюрочка, обычно такая застенчивая и послушная, вдруг проявила упрямство. Она подошла ближе и села на ящик напротив.

– У меня тоже нет, – тихо сказала она. – Родители в Симферополе умерли от холеры в прошлом году. Брат… он где-то здесь, на бастионе. Я его уже месяц найти не могу. – Голос её дрогнул. – Иногда мне так страшно и одиноко, что я тоже ночью плачу. Только стараюсь тихо, чтобы никто не услышал.

Валерия смотрела на эту девочку, на её худенькие плечи, ссутулившиеся под грузом чужой боли и собственного страха. И её собственная, вековая тоска вдруг отступила, уступив место чему-то другому – острой, почти материнской нежности.

– Глупая, – сказала она, но голос её смягчился. – Нашла у кого спрашивать. У меня своя груза хватает.

– А вы сильная, – с наивной верой произнесла Нюрочка. – Вы всех держите. И меня… когда я в первый раз ампутацию видела, меня чуть в обморок не бросило, а вы меня за руку схватили и сказали: «Не смотри, делай дело». И я сделала.

Валерия вздохнула. Да, она говорила так. Говорила многим. И сама себе повторяла эту mantra вот уже триста лет. «Не смотри, делай дело». Не смотри на ужас, на кровь, на смерть. Просто делай то, что должен. Возможно, в этом и был единственный смысл её бесконечного странствия.

– Сила, Нюра, – медленно проговорила она, – она не в том, чтобы не бояться. А в том, чтобы бояться, но делать что должно. Понимаешь?

Девушка задумалась, потом кивнула.

– Кажется, да. Как вот наш Степан. Он ведь тоже боится. Я вижу. Но он всегда первый идёт под обстрел, когда раненых выносить нужно.

– Вот именно, – Валерия снова почувствовала усталость, но теперь она была не такой гнетущей. – Все боятся. И я… я тоже.

Она встала, подошла к саквояжу и снова достала свёрток. Но теперь она не сжимала его в бессильной ярости. Она просто положила его на колени.

– Иди спать, Нюрочка, – сказала она мягко. – Завтра рано вставать. И принеси мне, кстати, с утра тот большой котёл. Бинты кипятить будем. Новую партию раненых скоро принесут, чувствую я.

Девушка послушно встала и, кивнув, вышла за простыню. Валерия осталась одна. Она снова развернула письма. Теперь она смотрела на них не с отчаянием, а с горькой, пронзительной нежностью. Да, это была боль. Но это была и её жизнь. Её единственное, невероятное, страшное богатство. Она была связью. Между эпохами. Между людьми. Между Петром и Гаврилой, между Ильёй и этой юной Нюрочкой. Она была живой нитью, протянутой сквозь время.