Процессор времени

– Чтоб тебя! – прошипел Марат и добавил громко, чтобы быть услышанным. – Хватит там плескаться! Всю рыбу распугаешь!

– Не распугаю! – донеслось в ответ. – Сейчас я ее!

Вербицкий окаменел. Павлик дошел до края. Вытащил из воды донку и победно демонстрировал своего подлещика. Марат в сердцах бросил леску. Течение ее тут же услужливо подхватило. Теперь донка обязательно запутается. Ну и пусть. Вербицкий плюхнулся задницей на горячий песок, поднял подсыхающий стебель водоросли и принялся его яростно жевать. Сок был горьким. Его хотелось сплюнуть, но Марат продолжал работать челюстями. Пусть ему будет хуже. Все равно день безнадежно испорчен.

А как славно все начиналось! Готовиться начали три дня назад. Долго возились, выпиливая в толстом куске пластмассы форму в виде капли. Бывалые рыбаки считали, что именно так должны выглядеть грузила. Покончив с формой, развели в огороде костер. Плавили и заливали в форму свинец, предварительно вставляя туда тонкую медную проволоку. На другой день накупили лески, крючков. Хватило этого добра на пять полноценных, двадцатиметровых донок. Сделаны они были по все правилам рыболовецкого искусства – идеальные петли, тройные узлы. Утро испытаний дожидались с огромным нетерпением. Едва забрезжило солнце, Марат уже стоял у дома Павлика с противогазной сумкой, в которую были бережно уложены донки. Их расставили в лучшем месте – на песчаной косе. Засекли полчаса и…

До берега оставалось меньше десяти метров. Павлик, в облаке водяных брызг, мчался со своей добычей к Марату. Счастливейший из смертных. Пятнадцатилетний мальчишка в синих плавках, украшенных позолоченным якорьком.

По всей видимости, он что-то заметил. Даже попытался швырнуть подлещика на берег, но было поздно. Рыбина сорвалась с крючка, плюхнулась в Днепр. Вот и все. Допрыгался. Просили тебя лезть раньше батьки в пекло?

Марат вскочил. Хотел сказать растерянному Павлику что-нибудь обидное, но не нашел нужных слов. Просто отвернулся и принялся смотреть на заросли конского щавеля, колышущиеся на гребне холма.

– Ну, извини… Я же не знал, что так выйдет. Марат, весь день впереди. Мы еще поймаем много рыбы. Обязательно.

Мокрая рука Ладеева легла Вербицкому на плечо. Ощущение не из приятных уже потому, что рука была холодной. Рука холодная, а вина – безмерная! Упустить такого подлещика!

Брезгливым движением плеч Марат сбросил руку друга.

– Отвали!

Тишина. Вербицкий намеренно не оборачивался. Пусть, падла, прочувствует всю глубину своего падения. Где-то вдали послышался протяжный гудок и дробный стук колес поезда. Этот стук должен был затихнуть, постепенно растаять в плотном, горячем воздухе летнего дня. Вместо этого нарастал. Заглушал плеск волн о песчаный берег. Пение птиц и голоса рыбаков, начавших оккупировать берег. Тревога, которую Вербицкий почувствовал в самом начале, нарастала. Скачкообразно. Становилась паникой. Удары колес о рельсы сделались невыносимо громкими. Больно били по барабанным перепонкам. Марат закрыл уши ладонями.

– Прекратите!!!

Выкрикнув свое требование в пустоту, Вербицкий обернулся к другу. Днепр изменился. Вода перестала напоминать расплавленное золото. Она была темной, почти черной и настолько тяжелой, что гасила любые волны. Но не это было самым страшным. Насколько хватало взгляда, из реки торчали памятники. Самых разных форм и размеров. От выбитых в граните имен, фамилий, дат и стихотворных эпитафий у Марата зарябило в глазах. Ближайший памятник – громадина из черного гранита возвышался у самого берега. Точно на том месте, где совсем недавно стоял Павлик. Теперь он смотрел на друга с гладкой, отполированной до блеска поверхности мрамора. В неподвижных глазах Павлика навсегда застыл немой укор.

Марат попятился. Ноги его запутались в брошенной леске. Стараясь не смотреть на кошмарное водное кладбище, он пытался выбраться из ловушки. Стук колес поезда резко оборвался. В наступившей тишине послышался другой звук. Шуршание песка и пощелкивание. Вербицкий поднял глаза. Подлещик, бегство которого он не мог простить другу, вернулся. Тоже мертвым. Часть чешуи рыбина потеряла. Из этих пролысин торчало белое мясо. Круглые глаза неестественно выпучились, а пасть беспрерывно открывалась и закрывалась. Отсюда и пощелкивание. Отталкиваясь плавниками и хвостом, рыбий монстр полз к Марату. За ним песке оставался след, который тут же наполнялся водой. Там плавали чешуйки, вперемешку с кусочками мертвой плоти. Щелк! Ты попал, пацан. Щелк! Выбирай: мой укус или поезд. Щелк! И помни: первое значительно болезненнее, чем второе. Я укушу, так уж укушу. Не хуже гадюки, поверь мне, мальчик. Щелк! Думаешь, у нас подлещиков нет зубов? Ха. Полюбуйся-ка на это!

Рыба-мертвец разинула пасть. Марат увидел загнутые внутрь, острые, как рыболовные крючки зубы. Белое, бугристое нёбо. У живых рыб оно красное. Мясо белеет, когда рыба тухнет.

– Так ты сделал свой выбор? – подлещик подобрался к самым ногам Вербицкого и заговорил вслух. – Поезд скоро будет здесь. Я уже слышу, как грохочут колеса этой махины. Стук-перестук. Стук-перестук! Они раздавят тебя очень быстро. В лепешку. Боли почти не почувствуешь. Не веришь мне, спроси у другана. Кому-кому, а Павлухе прелести поезда знакомы не понаслышке. Его ведь, как тебе известно, собирали по кусочкам. Хрясь и пополам!

Откровения подлещика заглушил стук колес. Рыбина все еще открывала рот, упражняясь в своих замогильных издевательствах, но разобрать слов Марат уже не мог…

Он дернулся так, что едва не свалился с сиденья. От кошмара остался только стук колес поезда. Вполне нормального поезда. Вербицкий просто уснул, а страх, засевший в подсознании со времен юности, воспользовался его беспомощностью.

Страхам вообще свойственно умение выжидать, подкрадываться и нападать, когда этого меньше всего ждешь. Марат, как носитель железнодорожной фобии не раз размышлял над природой страха. К определенным выводам так и не пришел, но решил, что ужас – штука коварная. Попавшись к нему в лапы однажды, ты можешь только на время ослабить липкие объятия. Избавиться навсегда – ни за какие коврижки.

Трагедия Павлика – классический пример. Вербицкий вдрызг разругался с ним на берегу из-за злосчастного подлещика. Наотрез отказался возвращаться домой на багажнике мопеда. Павлик поехал один. Эта картина навсегда врезалась Марату в память. Полевая дорога, разделенная пополам узкой полоской травы. Газовый мопед, словно бы застывший на ней. Сизое облачко дыма из выхлопной трубы и голая спина друга.

Полчаса спустя Вербицкий стоял у железнодорожного переезда и, столбенея от ужаса, наблюдал за тем, как люди в оранжевых безрукавках вытаскивают из из-под колес скорого «Ленинград-Кишинев» изуродованные остатки мопеда. Труп, Павлика, с которым Марат так и не успел помириться, по разговорам, намотало на оси…

Вербицкий тряхнул головой, чтобы прогнать навязчивое видение.

Сегодня он сел на поезд. Сел, и как видите, едет. Как знать, может это первый шаг на пути избавления от фобии? Пора взрослеть, паря. Взрослеть и оставлять за спиной старые страхи.

Гроза закончилось. По крайней мере, по окну уже не стекали струйки воды. В такт подергиванию поезда за окном прыгала луна. Мимо проносились поля, темные пятна лесов и фонарные столбы. Сколько он проспал? Вербицкий взглянул на часы и разочарованно хмыкнул. Встали, черт бы их побрал. Гаишники никогда не раскошелятся на что-нибудь стоящее. Жлобы. Что тут скажешь? Сувениры, небось, поручили купить какому-нибудь толстозадому сержанту с парой извилин-вмятин на мозгу от фуражки. Умишка, само собой хватило лишь на китайскую дешевку. Спасибочки. Проще всего будет выбросить подарок в ближайшую урну.

Поезд замедлил ход. Дернулся и застыл у какого-то полустанка. Свет фонаря выхватывал из темноты простейшую по конструкции остановку. Четыре столба подпирали тонкую плиту крыши. Никаких стен. Скамейка, опять-таки собранная из бетонных паззлов. Простота достойная египетских пирамид. Всю эта полустаночную прелесть раскрасили в красный, зеленый и белый цвета. Миленько и очень верноподданно. Акция «За процветающую Беларусь!» шествовала по стране семимильными шагами.

Марат улыбнулся и в это мгновение увидел прямоугольник вывески с названием станции. Три дробь четыре. Охренительно. Лучшего названия для такой станции и не придумаешь. Деревня Тричетвертово? Поселок Три Четверти. Жителей этой местности называют тричетвертянами. Жаль, ох, как жаль, что ни один из тричетвертян не сел в поезд. Хотелось бы взглянуть на его рожу. И тут Вербицкого осенило. Вокзал! Он никак не мог понять, что его там удивило. Разумеется кроме призраков. На самом деле, вся соль была в расписании. В нем не нашлось места для букв. Остановочные пункты обозначались цифрами. Целыми и дробными. Понятное дело, из-за особенностей своего образа жизни он немного отставал от новых веяний. Но не настолько же! Как случилось так, что замена милых сердцу Кленовок и Липовок на мерзкие цифровые обозначения прошла для него незамеченной?! Да, он из рук вон плохой журналист, но пропустить подобного события не мог. Узнал бы из новостей. Не мог не узнать. Что, мать вашу так, вообще происходит? Прощу прощения, но я ощущаю себя Алисой, путешествующей вниз по кроличьей норе. Чем дальше – тем страньше.

Поезд тронулся. Вербицкий решил поискать ответа у других пассажиров. Пусть поделятся новостями, которые он пропустил. Пусть расскажут о новом бессмысленном указе, который от нечего делать сочинили депутаты.

Марат встал. С выбором собеседника особо не привередничал. Просто сел напротив мужика, наряженного в синий комбинезон.

– Здрасте!

Мужик с улыбкой кивнул.

– Добрый вечер…

Прежде чем продолжить разговор, Вербицкий внимательнее рассмотрел пассажира. Ничего экстраординарного в мужике не было. За исключением комбинезона. Тот резал глаз своей новизной. Такие комбинезоны немыслимы без оранжевой каски. Может, именно она лежит в белом пластиковом пакете, который стоит у ног пассажира?

Мужику было лет сорок на вид. Чисто выбрит. Темные с проседью волосы пострижены очень коротко. Карие глаза, в глубине которых таилась какие-то подозрительно озорные искорки. Возможно, хлебнул на дорожку. В таком наряде противопоказано щеголять трезвым. Куры обхохочутся.

Пухлые губы мужика продолжала кривить улыбка. Словно лицо свело судорогой. Он ждал продолжения беседы, но Вербицкий уже потерял всякую охоту вступать в контакты третьей степени. Пусть тричетвертянин продолжает лыбиться.

Вставая, Марат заметил, что из накладного кармана синего комбинезона торчит сложенная газета. В названии были заметны только буквы «А» и «В». Еженедельник «Гав» для собаководов? Или… Жаль, что «говно» пишется через «о». Газетенка с таким названием весьма органично вписалась бы в облик улыбчивого мужичка.

Через два сиденья расположились женщина и пацан лет девяти. Марат видел их только со спины, но уже знал – они тоже будут ему улыбаться. Недаром же мальчишка напялил на себя уменьшенную копию знаменитого комбинезона, его мамаша, обряженная в синее платье с матросским воротничком, держит в руке ту же газету, что и мужик.

Чуть дальше, лицом к Вербицкому сидели две девицы. Блондинки в одинаковых бело-синих блузках. Само собой с матросскими воротничками. Тоже улыбаются, чтоб им пусто было. Прям, не поезд, а крейсер «Варяг» перед затоплением. Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает… Не надо себя обманывать, мистер мыслитель. С вокзала призраков ты попал в поезд идиотов. Если не хуже. Разве не видел за окном полустанок странного вида, обозначенный цифрами? А сам вагон?! Признайся, Маратушка, что эти жесткие сиденья, дешевая бесцветная пластмасса на потолке и стенах, сводящий с ума аскетизм во всем оформлении вагона ты видишь впервые. Новый вокзал, новая станция, странные пассажиры в однотипной одежде с одинаковыми газетами и белыми пластиковыми пакетами без рисунка! Ты вляпался… Вот только во что?

Вербицкий опустился на ближайшее сиденье. Положил папку себе на колени. Вытащил из кармана сотовый телефон и наушники со спутанным в немыслимый узел проводом. Музыка. Вот, что поможет ему успокоиться.

Дверь вагона откатилась в сторону. Вошла женщина в форме железнодорожницы. Ничего страшного, что цвет пиджака и юбки синий. Проводницам положено носить такую форму. А что до улыбки… Им на роду написано улыбаться и быть приторно-вежливыми. Марат искренне обрадовался появлению проводницы. Вспомнил, что так и не купил билет. Наблюдая за приближением вагоновожатой, выудил из кармана мятую купюру.

– Девушка, будьте добры. Один до Минска.

С девушкой он явно переборщил. Бабе было под пятьдесят, а собранные в тугой узел волосы и полное отсутствие косметики делали ее еще старше. Брови железнодорожницы поползли вверх. Глаза округлились от удивления. Вцепившись в ручку сиденья, она смотрела то на «десятку» в руке Марата, то на его сотовый телефон.

– Вам чего, гражданин?

– Билетик, гражданка, – Вербицкий нервно хихикнул. – А вы думали интимных услуг? Так это – немного позже.

– Оставайтесь на месте, гражданин. Вам помогут, – выдав эту тираду, проводница поджала свои и без того тонкие губы и повторила для пущей вескости. – Вам помогут.

– Что?!

Не удостоив Марата ответом, железнодорожная богиня поплыла в конец вагона. Ее породистая, обтянутая синей тканью задница качалась, когда поезд дергался на стыках рельс. Вербицкий с трудом подавил желание нагнать гражданку и пнуть ногой. Нельзя. Шутки в сторону. Оставаться на месте. Ему ведь помогут. Ага, так он и остался. Дайте только подтянуть штаны и начистить бляху. В ожидании помощи.

Насвистывая, чтобы придать себе беззаботный вид, Вербицкий направился к выходу. Минуя девиц, заметил, что каждая держит в руках по газете. Пусть себе читают, раз уж помешались на периодической прессе.

Выйдя в тамбур, Марат воткнул наушники в уши и прислонился к стене. Нажимая кнопки телефона, он заметил, как дрожат пальцы.

Мы стояли на плоскости, с переменным углом отражения.

Наблюдая закон, приводящий пейзажи в движения.

Повторяя слова лишенные всякого смысла, но без напряжения…

Спокойный голос Бориса Гребенщикова вселял надежду. Очень робкую надежду на то, что когда он сойдет с поезда, все образуется. Странности объяснятся. Сдвинувшиеся устои мироздания вернутся на прежнее место, а закон, приводящий пейзажи в движение, начнет действовать.

Марат увидел прямо перед собой дверь туалета. Надавил на ручку. Ни по-маленькому, ни тем более, по-большому Вербицкому не хотелось. Просто в этом поезде он чувствовал себя пришельцем, изучающим незнакомый мир. Так почему бы не узнать побольше о месте, где улыбчивые люди в одинаковой одежде отправляют естественные надобности?

Дверь качнулась и открылась. Всего на четверть. Марат увидел фонтанчик с питьевой водой. Точную копию того, из которого пил на вокзале. Рот, согласно закону Павлова и его собак, тут же наполнился сладковатым, приторным вкусом. «Дай мне напиться железнодорожной воды», – сказал поэт. Не эту ли воду он имел в виду?

Вагон качнуло. Дверь открылась полностью и… О Боже! Мочевой пузырь Вербицкого изъявил сильное желание воспользоваться толчком. Вот только место было занято. На унитазе, свесив руки между раздвинутых колен, восседал Жженый.

Его покрытая уродливыми шрамами лысая голова была опущена, но Марату не требовалось видеть лицо, чтобы узнать своего личного Фредди Крюгера. Выцветшая грязная рубашка цвета хаки, штаны с дырами на коленях и черные резиновые сапоги. Нет! Спутать Жженого с кем-нибудь другим было просто невозможно. Откуда здесь человек, которого он безуспешно искал столько лет?

Вербицкий попятился. Не стоило ему открывать дверь сортира. Любопытной Варваре… Перед тем, как проскользнуть в вагон, Марат набрался храбрости и вновь заглянул в туалет. Никого. Толчок был девственно пуст. Возможно, Жженый просто привиделся. Так же, как и Глухин. Но искушать судьбу Вербицкий больше не стал. Пусть вагон наполнен улыбчивыми идиотами, но они, по крайней мере, не призраки, а люди из плоти и крови. Из двух зол, как говорится…

Марат потянул ручку двери и, опасливо поглядывая на туалет, отступил в вагон. Он еще не видел, что делается за спиной, но уже понял – там его ждет новый сюрприз. Не ошибся. Обернувшись, оказался нос к носу с рослым детиной. Первое, что заметил Вербицкий кроме тяжеловесного подбородка, маленьких глазок и пегой кляксы усов под носом, был берет. Парень лихо сдвинул его на затылок, демонстрируя миру поразительно узкий лоб. На берете красовался двухцетный флажок и белая надпись «СНС». Из-за плеча узколобого выглядывал еще один красавец в черном берете. С таким же не обремененным мыслительным процессом лбом, бычьей шеей и блестящими, словно испачканными жиром толстыми губищами.

Вербицкий отступил в тамбур. Эсэнэсовцы последовали за ним. Только теперь Марат понял, насколько огромен пегоусый. Настоящий громила. Когда он вошел в довольно просторный тамбур, там сразу стало тесно. Вербицкому пришлось спуститься на одну ступеньку у двери и прижаться спиной к стеклу, игнорируя надпись «Не прислоняться».

– Капрал Байдак, – прогрохотал усач, козыряя. – Служба Национальной Стабильности. Вашу карту!

Теперь Вербицкий видел представителя СНС во весь рост. На черной, как вороново крыло форме отсутствовали знаки различия. Ни шевронов, ни петлиц. Гимнастерка с парой накладных карманов, узкие штаны, берцы с вентиляционными дырочками. Талию капрала туго перетягивал блестящий черный ремень. На одном боку висела кобура, на другом – резиновая дубинка угрожающего вида и тускло поблескивавшие наручники.

– Вытащи эту хрень из ушей! – рявкнул Байдак. – Карту, тебе сказано!

Карта у Марата была. Собираясь посетить Национальную Библиотеку, он купил красочный проспект с описанием этого белорусского чуда. К проспекту прикладывалась схема проезда и поэтажный чертеж самой библиотеки. Проспект лежал в папке, папка была в руке. Вот только Вербицкий сильно сомневался, что служитель стабильности имел в виду эту карту.

– Одну секундочку…

Нажатием кнопки Марат прервал музыкальные откровения Гребенщикова сунул наушники в карман джинсов и собирался отправить туда же телефон, но Байдак протянул свою лапищу и вырвал «Нокиа».

– Дестабилы совсем оборзели, – сказал он, рассматривая телефон. – Смотри, Петя, с какими штуками разгуливают! Правильно Верховный Председатель говорит: душить эту мразь всеми доступными силами и средствами.

– Ты на футболочку его посмотри! – согласился Петя неожиданно писклявым для своей комплекции голоском. – Ше… Ше Гуевара… От бля, дает! Ставь эту падлу раком, пакуем!

– Спиной ко мне, – приказал Байдак. – Руки вместе. И не дергайся, если не хочешь дубинкой по загривку.

Вербицкий наблюдал за волосатой лапищей Байдака. Она тянулась к наручникам. Выполнить приказ и надеется, что там разберутся? Где там? Кто разберется? Марат задавал себе эти вопросы только для проформы. Он уже знал, что не станет подчиняться людям в черном. Они за стабильность. Он – нет. Наоборот, как раз сейчас его состояние было крайне нестабильным. В глазах потемнело. Кровь прилила к вискам и стала молотить в них, как молот. Такое случалось с Маратом не раз. Когда его оскорбляли несправедливо и незаслуженно, Вербицкий впадал в своеобразный транс. Ладони его сжимались в кулаки. В груди холодело. Сила и численность противников переставали иметь значение. Марат, что называется, терял голову и бросался в драку, не задумываясь о последствиях. Пару раз получал по шеям, но… Чувства все равно брали верх над разумом. Так было и сейчас. Вместо того, чтобы повернуться к Байдаку спиной Вербицкий от резко выбросил руку вперед. Он стоял ниже противника. Это делало позицию выигрышной. Кулак Марата впечатался точно в солнечное сплетение громилы. Капрал охнул и завалился на спину, задрав подбородок. Упускать такой шанс было просто преступлением. Новый удар Вербицкий нанес в подбородок. Клацнули челюсти.

– Ай-а-а-яй!

Падая, Байдак сбил с ног с ног Петеньку. Оба скатились по ступенькам в дыру у двери и барахтались, мешая друг другу подняться. Вербицкий сунул папку за ремень джинсов, подхватил выпавший из руки Байдака телефон и наугад пнул ногой в дергающуюся биомассу эсэнэсовцев.

– Лежать, твари!

Дел он наворотил предостаточно. Оставалось только быстро решить, как унести свою многогрешную задницу. Судя по яростным выкрикам капрала Байдака, он не собирался оставлять Марата в живых.

Вербицкий лихорадочно осматривался. Видел удивленные лица пассажиров. Привлеченные шумом, они привстали и смотрели на тамбур бараньими глазами.

Вот оно! Его спасением была ручка стоп-крана. Марат рванулся к ручке, с хрустом сорвал проволоку с пломбой. Рывок. От пронзительного визга тормозов заложило уши. Состав резко остановился. Сейчас должна была открыться дверь. Ну же! Секунда. Еще одна. Чертова дверь не собиралась его выпускать! Вербицкий оглянулся. Байдаку удалось встать. Барахтаясь в объятиях Пети, он потерял свой берет. На бритой голове поблескивали капельки пота и внушительная царапина – от темени до уха. Одной рукой Байдак опирался о пол, а во вторую вытянул в сторону Марата. Пистолет! Черный зрачок ствола прыгал. Пока Байдак не мог выстрелить прицельно, но амплитуда подпрыгиваний неумолимо уменьшалась.

И тут раздалось шипение. Для Вербицкого оно прозвучало как трубный зов. Двери открывались. Есть все-таки Бог на свете! Марат рванулся вперед. За спиной прогрохотал выстрел. Тамбур наполнился запахом порохового газа. Стекло покрылось паутиной трещин и взорвалось осколками. Один из них вспорол кожу на лбу Вербицкого. Резкая вспышка боли ускорила реакцию. Как только дверь открылась, Марат прыгнул в темноту. Земля ударила по ногам с такой силой, что он не смог удержать равновесия. Покатился по какому-то склону. Движение остановил бетонный столбик, встретившийся с головой Марата. Боли он не почувствовал. Просто перед глазами заплясали разноцветные огоньки. Прогремел второй выстрел. Вслед за ним – ругательства Байдака. Яростный писк Петеньки. Марат встал на корточки. Прополз таким манером метров десять. Выпрямился. Смахнул ладонью заливавшую глаза кровь и бросился бежать. За спиной слышался топот сапог. Преследователи были совсем близко. Байдак и Петя не собирались оставлять нарушителя стабильности в покое.