Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76

5. Исчисление и приключенческое (Abenteuerliche) как его сопутствующее явление. Невычислимое (Unberechenbare)

Хайдеггер вводит понятие невычислимого (Unberechenbare) не как границы исчисления, а как того, что уже наступило, как только счёт (Berechnung) становится существенным для человеческого-бытия в его качестве субъектума — то есть для человека, понятого как несущее основание для сущего в целом. Субъектум здесь — не психологическое «я», а метафизическая инстанция, для которой сущее становится предметом исчисления. Невычислимое есть не произвольная величина внутри произвольного счёта, но само событие, начинающееся одновременно с господством исчисления.

Сначала те, кто стали прислуживать такому счёту, взяв на себя его ведение и управление, будут менее всего затронуты невычислимым — во всяком случае не так, чтобы оно само могло разрядиться в определяющее основное настроение (Grundstimmung). Невычислимое скрывает себя, и человек, не зная этого, находится в бегстве от него. Оба — человек и невычислимое — движутся прочь друг от друга, и всё же, по мысли Хайдеггера, они движутся навстречу друг другу в истине бытия-как-события (Seyn). Это парадоксальное «навстречу в удалении» и составляет глубинную динамику эпохи.

Бегство перед невычислимым, на какой ступени Новое время теперь стоит, принимает сначала образ культурного бизнеса (Kulturbetrieb). Этим дают себе уверение не презирать высочайшие ценности, а напротив, быть их герольдом. Так занимают как бы все пространства, из которых, быть может, всё же мог бы прорваться натиск непредвиденного. Хайдеггер показывает, что это приносит замедление в собственный ход эпохи и гонит её ещё раз в области прежнего производства (Betrieben), которое теперь просто изменяется и с другими средствами и целями делается заново. В «храме искусства», например (или «культурный зал» в Нюрнберге), производство культурной политики как производство само стало на место Бога, которому принадлежит «храм». «Храм» сам стал тем самым мероприятием и учреждением этого безбожного обожествления производства — процессом чудовищнейшей, но неудержимой и сущностно-соразмерной путаницы нововременного человеческого-бытия.

Последовательность, с которой меры напирают друг на друга, есть знак того, что здесь все вожди не только ведомые, но принуждённые — без того чтобы предчувствовать направление принуждения и само принуждение в его метафизической сущности. Сущность «искусства» и сущность «храма» стали здесь, в сцеплении их вырванного с корнем не-существа (Unwesens), оборонительным учреждением — и притом бессознательным — против непредчувствуемого невычислимого. Поэтому как бы ни было сделано по «качеству» ещё много «ничего плохого» для заполнения такого учреждения, никогда этим не может быть создано нечто исторически существенное. Причина в том, что такое делание заранее само себе застроило пространство, из которого преобразующие необходимости — прежде всего настраивающая власть (stimmende Macht) самого невычислимого — ударили бы человеку навстречу.

Здесь Хайдеггер совершает поворот к анализу полноты исчисления. Если, к чему теперь начинается начало, исчисление и планирование распространяется до «безусловной» полноты, то невычислимое одновременно перемещается в ближайшую близость и в образ полностью отсутствующего. То распространение, однако, начинается с того, что прежние, исторически выросшие, из необходимости бытия проистекшие формы «культа» (храм, места посвящения, места битв) и «культуры» на основе историографических знаний делаются производственными учреждениями. Так каждый может быть натаскан на их оперирование для всеобщей общеполезности.

Тогда приходит к славе тот двусмысленный, в основе же разрушительный род людей, который с большим искусством и даже прилежанием добывает себе всё прежнее «хорошее» в знаниях и суждениях. С этим снаряжением он ставит себя на службу исчислению, одновременно всё принижая и подозревая, что ещё могло бы возбудить видимость, будто оно способно ещё раз выступить на свет как источник тех знаний и мер. Хайдеггер констатирует: лежит в сущности исчисления и планирования, что оно нуждается в историзме (Historismus) во всех отношениях и во всех областях, укрепляет его и как исчисление вырабатывает и поддерживает фальшивомонетничество в стиле гигантского. Но эти процессы удерживаются уже вне «личных» намерений и установок и не являются более возможным предметом «критики». Однако даже если это усмотрено, всё ещё недостаёт предпосылок, чтобы внутри господства исчисления натолкнуться на невычислимое, не лишив его тотчас снова через объяснение и истолкование его настраивающей власти.

6. Искусство

Мнимое преодоление «эстетизма» XIX века сегодняшним искусством, по мысли Хайдеггера, отнюдь не знаменует собой преодоления эстетики как таковой — то есть первенства переживания (Er-leben) и красоты. Напротив, происходит нечто обратное. Поскольку переживание изъято из гедонизма единичных (эстетов) и обобщено на всех, первенство переживания становится хотя и неприметно само собой разумеющимся, но выигрывает от этого в упорстве. «Эстетизм» показывается теперь только как робкая прелюдия массового учреждения; он не преодолён, а впервые поставлен на полную свободу. Хайдеггер приводит доказательство: чтобы спасти «художественность» нового искусства полностью как новую, необходимо апеллировать к «задаче», которой, например, определённые постройки «служат». Через это очевидно выступает на свет, насколько здесь эстетическое поставлено на службу политическому и тем самым именно как эстетическое и оказывается. Решающим здесь является одно только политическое, чья сущность проявляется в том, чтобы со всей решительной полнотой брать всё на свою службу.

Это учреждающее исчисление (einrichtende Berechnung) есть нечто новое. Хайдеггер совершает поворот: но это новое состоит не в искусстве и его необходимости, а в том, как искусство как таковое — вообще как нечто прежнее — смещается на службу самообеспечения (Selbstsicherung) субъектума. Субъектум здесь — человек, понятый как несущее основание, которое стремится обеспечить самое себя через овладение сущим. И вопрос стоит не так: является ли искусство «новым»? Вопрос стоит так: имеет ли оно ещё изначальную необходимость? Само искусство должно сперва пройти через решение, которое, однако, по своей сущности не может пасть «над» искусством, как будто бы это был наличный и всегда подлежащий пестованию предмет. Решение падает в сущности самого бытия-как-события (Seyn): нуждается ли его вынужденная им истина в искусстве как её в-произведение-установлении (Ins-Werk-setzen). «В-произведение-установление» означает здесь такое свершение истины, при котором она обретает своё место и форму именно в произведении искусства.

Хайдеггер фиксирует единственное этого решения. Оно лежит в условиях, которые должны быть выполнены, чтобы решение стало осуществимым. Это, во-первых, освобождение от всего привычного художественного производства (Kunstbetrieb), от всех как раз теперь чрезмерно сильных принуждений исторического знания и прежде всего исторических «обязательств». Во-вторых, это вы-ставление (Sichaussetzen) нужде бытия-как-события — риск блуждания (Irre) и долгой нерешаемости (Unentscheidbarkeit). В-третьих, это мужество обходиться без «искусства», то есть без того, что теперь единственно возможно, без исторического художественного производства, и на время — для существенных людей — рисковать высочайшим: покинутостью бытием (Seinsverlassenheit) сущего как исторической истиной. Под «покинутостью бытием» понимается такое состояние, когда сущее предстаёт как лишённое своей бытийной основы.

Но мы, кажется, от этого дальше, чем когда-либо, уже потому, что всякое рискующее в этой решающей точке зрения необходимо подозревается как слабость и недостаток уверенности и тем самым заранее пресекается под апелляцией к образцам «красота» и «сила». Хайдеггер подводит итог: знание о происхождении произведения искусства проистекает единственно из обдумывания единственной решающей точки западной истории. Эта точка формулируется как вопрос: нуждается ли истина бытия-как-события и потому должна быть основана против прежнего господства ввергнутого в не-существо (Unwesen) сущего? Истина бытия-как-события понимается здесь как не-сокрытость (Unverborgenheit) — как для-себя-стояние просвета бытия.

7. Наука как производство (Betrieb)

Эта характеристика — называние науки «производством» (Betrieb) — вызывает возражение, даже если уверяют, что слово не означает ничего пренебрежительного, а нечто, что принадлежит к сущностному строению нововременной науки. Хайдеггер отмечает: несмотря на это уверение, думают слишком извне, и — что больше и собственно препятствует — не решаются принять всерьёз эту сущность науки. Ибо это требует, чтобы отсюда бытие-исследователем (Forschersein) имело следствием решительную чеканку человека, чья внутренняя форма ещё не схвачена, чьё пространство ещё перегружено — несмотря на все изменения — оснасткой и украшениями учёности. Поэтому при слове «производство» всё же держат в ухе нечто предосудительное и не думают о том, чтобы присвоить себе это словоупотребление как понятийно обоснованное.

Хайдеггер разъясняет необходимую предпосылку: нужно удерживать, в какой последовательности строения сущность науки как исследования была разъяснена. Нельзя, правда, как бы снова забыть определения сущности, названные прежде под заголовками «набросок» (Entwurf), «строгость» (Strenge), «метод» (Verfahren), и затем только ещё учитывать, что исследование наконец есть также «производство». Напротив, характер производства есть сущностное завершение прежде указанной сущности. И выражение «производство» выбрано с умыслом, и причём не на основе лишь позитивного оборота «голого производства», но из воли придать здесь этому слову существенное содержание из самой «вещи». «Производство» в этом смысле — не массовое изготовление, а способ бытия самого исследования.

Здесь Хайдеггер совершает поворот к определению производства: производство есть побуждение (Treiben), которое само побуждается (getrieben wird) и как побуждение впервые собственно приводит это бытие-побуждаемым над собой. Побуждаемое — тем, что внутри предметной области становится предметным, и причём не только и не впервые отдельными «фактами», но предметной взаимосвязью, которая в облике каждый раз актуальных проблем предметна и закрепляет исследование в методе и его ведении. «Проблемы» определяют метод и то, как и как далеко в нём вообще ещё сущее становится предметным, а предметы, в свою очередь, приходят к «стоянию» и «устойчивости». «Проблемы» суть одновременно то, что «продвигается» (vorangetrieben wird), потому что они проблемы, потому что они пред-ставляют (dar-stellen) область в способе именно так-то и так-то обрабатываемого и не допускают никакой иной установки, кроме как вы-ведение (Hinaustreiben) пред-ставленного за него самого с помощью уже при-ставленного (Beigestellten). «При-ставленное» — это весь инструментарий методов, понятий и приборов, который всегда уже находится в распоряжении.

Побуждающее и бытие-побуждаемым лежит в сущности самого пред-ставления (Vor-stellens). Пред-ставление здесь понимается не как субъективный акт, а как способ, которым сущее становится противо-стоящим (Gegen-stand). А именно: пред-себя-принесение, которое как такое уже принесено за своё пред-принесённое. Хайдеггер констатирует: для сегодняшних ещё трудно видеть сущность пред-ставления. Причина в том, что, несмотря на то, что метод и «проблемы» уже имеют пред-господство, при всякой попытке «обдумывания» (Besinnung) сначала отвлекаются на результаты и устойчивое и оттуда, снова как нечто устойчивое, характеризуют «проблемную ситуацию» только как предварительную ступень будущих результатов. Поскольку сущность пред-ставления, его подспудное пред-побуждение (hintertriebenes Vor-treiben) самого себя, ещё едва увидена, не говоря уже о том, чтобы быть понятой из не-существа бытия-как-события (Seyn) — из махинации (Machenschaft) как способа, которым бытие скрывает себя в эпоху завершения метафизики, — поэтому подлинное содержание того, что «производство» здесь означает, ещё так трудно идёт в уши.

8. К докладу «Обоснование нововременной картины мира метафизикой»

Хайдеггер ставит вопрос: как немногие — число безразлично — способны из этого доклада испытать то, что стоит по сю и по ту сторону от «позитивного» и «негативного» и есть? Следует чуять это событийное (Ereignishafte), что остаётся независимым от всех точек зрения на обстоятельства и повод доклада, от всякой оглядки на затронутых слушателей и даже на докладчика. «Событийное» здесь — то, что принадлежит событию (Ereignis) как свершению истины бытия. Это есть вы-находить (herausfinden) то, что исходит только из Anfang’а (начала) истории бытия Запада. Следует схватывать то, что несомо указанием в будущее решение, принадлежащее тому Anfang’у. Быть может, для этого уже нужно знание о другом существе бытия-как-события (Seyn) — знание, которое не может быть передано, но должно быть вс-прыгнуто (ersprungen werden). «Вс-прыгнуть» означает не постепенное выведение, а решительный скачок в иной способ мышления.

В Новое время и через него не-существо (Unwesen) φύσις исторически приходит к своему развёртыванию и изначальное бытие — к завершению своей сущности. Хайдеггер разъясняет: это завершение, однако, не означает сдвигаемой полноты мыслимых определений, но означает, что сущность теперь собирается к последнему толчку перехода в Иное. И что всё это далеко от всякого диалектического снятия (Aufhebung). Чтобы поистине постичь доклад из его постановки вопроса, нужно уже совершить преодоление метафизики и спросить вопрос о бытии-как-событии. Обратно, сам доклад есть снова только толчок, который даёт зазвучать необходимости и нужде такого преодоления. Хайдеггер фиксирует условие для слушания: чтобы быть здесь слышащим, нужно отказаться от всякой склонности просто разыгрывать друг против друга голые точки зрения и взгляды и выуживать из сказанного одновременно новый рецепт, как можно быстрее и благоприятнее справиться с теперешними состояниями Нового времени.

Напротив, мы должны впервые начать и учиться доводить до воздействия нововременное в его незаслонённой сущностной силе. Хайдеггер подчёркивает: мы должны знать, что если какое поколение, то это менее всего может себе что-то придумывать (sich etwas vormachen), если хочет быть под стать задаче, которая всё острее сгущается над ним. Мы должны отказаться от ложного и необоснованного рвения через пустые идеализмы лгать фальшивое значение (культурные ценности) тому, что в себе самом согласно своей гигантскости (Riesenhafte) давно имеет достаточно бездонного. «Гигантское» — не просто большие размеры, а способ явления сущего, при котором исчезает всякая мера. Это, правда, требует страстности трезвости (Leidenschaft der Nüchternheit) и уже тем самым есть предвестник сущностного завершения эпохи и перехода.

Хайдеггер констатирует: ещё ничего не чуется от этой страстности трезвости — как определяющего основного настроения — в собственной и, то есть господствующей (beherrschten) пере-нятии (Übernahme) исследования как установки. Ближайший знак этого основного недостатка есть неповоротливость, с которой решаются понимать характер производства не только не негативно и не только позитивно, но исторично-сущностно. Трезвость требует здесь знания о необходимости этого невычислимого и знания о будущем преодолении этой науки через то, чему она сама помогает завершиться. Вместо этой страстности трезвости даёт о себе знать новый вид обеспеченной уютности и добродушия, подчас ещё облечённой в «заботы» — не спускается ли слишком быстро «культура» и «интерес» к «духовным» вещам, — подчас снова освежённой надеждами. Знают себя защищёнными, потому что незаменимыми, и позволяют себе свободу задумчивого «образованного», но именно соучаствуют и выжидают, не станет ли в обозримое время так или иначе всё же «лучше». Для этого есть перспективы, поскольку престиж «высшей школы» благодаря рекламной работе снова растёт. От какого рода людей приходит это новое одобрение — от слишком поздно пришедших отпрысков образованности 90-х годов прошлого столетия — вовсе не спрашивается; довольно того, что и это рекламное учреждение обещает быть «успешным».

Хайдеггер разъясняет: всякая реклама есть знак неуверенности и не-устойчивости в сущности; в основе хотят этой рекламой вернуться к старому состоянию сияющих в блеске «культуры» высших школ; уклоняются от того шага в основное настроение и страстность, которые уже лежат в сущности исследования как требование и возможность; боятся этой формирующей силы этой сокрытой настроенности. И можно себе это всё хорошо и беспрепятственно позволять, потому что «производство» подыгрывает столько случаев, в которых взаимно и многосторонне утверждают себя в этой без-установочности (Haltungslosigkeit) и всё же одновременно уверены в требуемой «народной связанности» своего «побуждения». Отчего это, что учёные больше только тянуты и толкаемы своими науками и не способны из основных процессов исследования довести до значимости настроенную (gestimmte) форму человеческого-бытия и создать своим учреждениям принадлежащую им «атмосферу» и стать тем самым толчком, а не оставаться только пользой?

Главная причина, по Хайдеггеру, есть безысторичность (Ungeschichtlichkeit) исторической эпохи — не-сила дать западной истории стечься в простейшие события, снова и снова испытывать эти события и выдерживать в этих испытаниях. Здесь тоже средний (Durchschnitt) пребывает в той же «установке», что и учёные в переходные десятилетия от XIX к XX веку. Тогда были покрыты и поставлены в почёт через «культуру», теперь покрыты и обеспечены через участие в «народной общности». Каждый раз тот же отказ — из собственной задачи определяюще врасти в целое и рискнуть необычным. Сегодня возможности для этого, и причём внутренние, согласно ступени развёртывания Нового времени, ещё сильнее, чем прежде; но кажется, что предчувствие и сила воли ещё меньше, а удобство быть-подтверждённым (Sichbestätigtfindens) стало ещё больше. Да, младшее «поколение», кажется, почти вгоняется в новую форму «наслаждения» учёностью — повод для бегства и форма со-принадлежности в одном. Тем не менее спуск в обычность, чтобы не сказать в ординарное, нельзя не узнать; ибо при всей обывательщине учёности 90-х годов прошлого столетия она была ещё замалёвана видимостью некоторой «образованности». Сегодня недостаёт и этого. Хайдеггер вопрошает: является ли это преимуществом честности? И отвечает: едва ли.

9. Историзм (Historismus)

Хайдеггер вводит рассмотрение историзма как «исторического мероприятия истории» (historische Veranstaltung der Geschichte). Речь идёт не о случайном явлении, но о способе, которым эпоха организует своё отношение к прошлому, чтобы уклониться от вызова невычислимого. Историзм есть неосознанное бегство перед невычислимым. Здесь следует различать историю (Historie) как историографическое исследование и «историческое» (das Historische) как его предмет.

Хайдеггер перечисляет основные черты историзма:

1. Всё видят «исторически» — то есть как обусловленное, как ставшее, и на основе историографических знаний выбирают и судят. При этом то, что в XIX веке было выиграно как историзм, ещё не доросло до себя самого. Своей подлинной сути историзм ещё не достиг. «Историческое» (historisch) и «историчное» (geschichtlich) — судьбоносное, совершающееся — смешивают как одно и то же; само это не-различение многозначно и чревато последствиями.

2. Саму историю (Geschichte) как событие берут от историографии (Historie), то есть подменяют событие его исследованием.

3. Но существенно, по Хайдеггеру, что историография понимается как исследование (Forschung) — как особый способ представления (Vor-stellen). Отсюда проистекает моральное (!) оправдание как историзм. Речь идёт об «обязательствах» по отношению к прошлому, к преданию. Кто кого обязывает? Формально, как культурно-политический расчёт, это и есть собственное гибельность (das eigentliche Verhängnis) историзма. Различают хорошее и плохое — но тогда наступает безразличное и уже не способное к решению следствие (die gleichgültige und nicht mehr entscheidungsfähige Folge).

Хайдеггер совершает поворот к анализу способов действия историзма:

4. Историзм и журнализм (Journalismus) внутренне связаны. Оба оперируют с прошедшим как с материалом для текущего производства мнений.

5. Историзм означает: с прошедшим считаться (rechnen) — и именно так планировать «новое». Что «искусство» должно быть! — Историзм присутствует и там, и именно там, где счёт (Rechnen) заслоняется и удерживается только одно. Хайдеггер подчёркивает: историзм не только там, где многое тонет в безразличии (релятивирование), но также там, где нечто абсолютизируют. Абсолютирование — это и есть «экстремальнейший» историзм. Ибо и абсолют, понятый как вневременная ценность, всё равно устанавливается через противопоставление историческому становлению, оставаясь в том же горизонте.

Мнят избежать историзма, бросаясь очертя голову в современную современность (zeitgemäße Gegenwart), к которой относятся и планирования. Хайдеггер фиксирует: поскольку современность (Gegenwärtigkeit) как раз нововременно-представляюща (neuzeitlich vorstellend), она по разным причинам пустит в игру историзм, даже заранее произойдёт из него. Что касается искусства: что вообще «искусство» хотят — что само искусство становится предметом праздника, предметом помещения в храм. Что искусство празднуют — что против этого l’art pour l’art? Это только прелюдия. Мышление в стилях (Stil-Denken) — верный признак историзма, ибо стиль здесь понимается не как необходимая форма произведения, а как исторически классифицируемая категория. Точка решения (Entscheidungspunkt) — там, где историзм преодолевается не отрицанием истории, а вхождением в подлинную историчность (Geschichtlichkeit).