Путь Хайдеггера. Том 28. Путеводитель по GA 99 - 100

IX. Общий итог: скрытая структура тома 99.

Том 99 можно понять как спираль обратного времени:

Внешний слой – обратная нумерация (IV → I), которая ведёт от мира к просвету.

Средний слой – отточия, обрывы, графические элементы, которые моделируют разрыв.

Внутренний слой – указатели, которые замыкают текст в лабиринт самоссылок.

Главный философский вывод: истина не даётся в ясности, а робко ждёт просвета, который никогда не наступает как событие, но всегда уже случился как забвение.

Главный языковой вывод: философия не может быть написана; она может быть только на-писана (in-schrift) – оставлена как след, по которому нужно идти, не достигая цели.

Главный спорный вопрос: можно ли после этого вообще что-либо публиковать? Автор публикует, но публикует как «не-публикацию» (надпись, а не книгу). Это парадокс, который делает «Четыре тетради» одним из самых самосознательных текстов о пределах философского письма.

GA 99: Anmerkungen XVI–XX (Schwarze Hefte) – Замечания XVI–XX (Чёрные тетради).

Четыре тетради I

[1947].

Происхождение из обычая и ремесло в мышлении, и возвращение/вхождение в мир

Но ясность возникает только в момент победы. (Кёрнер — Шиллеру, 25 апреля 1797 г.)

Как часто, однако, победитель становится слеп и упёрт?

О сказании (Sage) обычая (Brauch)

Сказание обычая как мышление в ином стиле.

Сказание (Sage) — это не передача информации и не поэтическое повествование, а событийный способ явления языка, в котором впервые обретает голос то, что обычно остаётся сокрытым. В контексте позднего мышления речь идёт о переходе от метафизического представления к мышлению, которое не оперирует причинами и основаниями, а внимает самой «сути дела» (Sache). Такое мышление требует иного стиля — не аргументативного, не диалектического, а удерживающегося в несказанном.

«Обычай» (Brauch) есть прежде-имя различия (Unter-schied).

Это имя не следует понимать в обиходном смысле привычки или обыкновения. Здесь «обычай» означает то, что «пользует» (brauchen) и «при-надлежит» к существу языка, направляя его в несокрытость мира. Как прежде-имя различия, он указывает на то различие, которое не есть ни логическая дистинкция, ни онтологическая дифференция между сущим и бытием, а есть исходное рас-своение (Enteignis) и событие мира.

Сказание со-бытийствует собеседованию различия.

Er-eignis — событие-присвоение, в котором сущее и бытие не просто соотносятся, а обретают своё исконное «собственное» (Eigenes). Сказание не создаёт собеседование как нечто внешнее; оно со-бытийствует ему, то есть даёт ему свершиться в пространстве языка. Собеседование различия — это не беседа лиц, а то «между», где различие говорит само.

Собеседование есть обыч-ающее собрание языка, к которому приходит не-сказанное, чтобы в нём оставаться не-сказанным.

Ungesprochene — не то, что ещё не высказано, а то, что по своему существу не может быть переведено в однозначное высказывание. Не-сказанное не есть недостаток речи; напротив, оно есть её скрытое изобилие. Собрание языка не исчерпывается произнесённым; оно включает в себя молчание, умолчание и то, что остаётся на грани произносимости.

Того самого языка, к которому приходит обычай, избегает со-бытие.

Здесь обнаруживается парадоксальное отношение: то, что делает язык возможным как событие, одновременно ускользает от него. Со-бытие не становится предметом языка, но именно благодаря этому ускользанию язык сохраняет свою свободу. Иначе говоря: событие не подлежит тематизации, но всякая подлинная речь уже происходит в его горизонте.

Язык внутри сущего всегда сохраняет характер средства.

В горизонте метафизики язык понимается как орудие коммуникации, как медиум передачи мыслей. Здесь уже господствует присутствование представления как цель говорения. Под Gegenwärtigung подразумевается то, что заставляет отсутствующее стать присутствующим в акте представления — например, когда мы говорим о столе, мы «имеем его в виду» как присутствующий образ. Представление задаёт цель: сделать не-наличное наличным. Присутствование покоится в напоре присутствующего — в той настойчивости, с какой вещи и факты выдвигаются в поле внимания. Присутствующее же противится со-бытию смерти. Смерть здесь мыслится не как биологический конец, а как событие, которое не может быть представлено; она выламывается из присутствования и потому исключается языком, ориентированным на наличное.

Собеседование есть начальное собрание со-бытия.

Начальное — то, что не выводится из чего-либо иного и не является результатом развития. Собрание (Versammlung) — центральный жест мышления, противоположный аналитическому рассеянию. Собеседование не добавляется к со-бытию извне; оно есть способ, каким со-бытие изначально собирает себя в языке.

Собеседование воз-страивает существо языка в местность мира.

Ortschaft — не географическое место, а смысловое топос, в котором мир становится событийно присутствующим. Язык не просто отражает мир, но возводит его существо в некую «местность», где оно может обитать.

Говорение друг с другом мыслящих говорит из собеседования.

Это ключевой поворот: даже диалог философов — не исходное явление. Исходно — само собеседование языка и различия. Мыслящие могут лишь вторично черпать из него. Собеседование не состоит в том говорении, которое осуществляют люди; напротив, человеческое говорение есть лишь осколок или след этого более изначального собеседования.

Собеседование как язык обычая есть властвующее посылание со-бытия в его рас-своении.

Geschick — не судьба в фаталистическом смысле, но то, что посылается событием в историческое бытие человека. Enteignen — процесс, посредством которого нечто перестаёт быть «своим» в смысле собственности субъекта и возвращается в свободное пространство события. Собеседование не просто говорит о рас-своении; оно само есть способ, каким рас-своение осуществляется.

Собеседование есть между, внутри которого мыслящие, говоря друг к другу, совершают сказание.

Zwischen — не пустота между субъектами, а событийная средина, которая одна только и делает возможным подлинное касание мысли к мысли. В этом между сказание не производится мыслящими, а совершается через них. В данном пункте автор (Хайдеггер) эксплицитно фиксирует решение: собеседование не является ни формой, ни содержанием человеческой речи, но тем измерением, в котором речь только и может стать событийной.

Сказание о собеседовании

Сказание следует за собеседованием и так хранит язык, к которому оно приходит.

Исходное отношение здесь обратно привычному: не собеседование возникает из сказания как его продукт, но сказание вторично — оно следует, отвечает, откликается. Хранение (wahren) — не пассивное сохранение, а деятельное блюдение, позволяющее языку оставаться тем, что он есть. Язык, о котором идёт речь, не совпадает с системой знаков; это язык как событие мира, куда «приходит» само сказание.

Сказание оставляет позади собеседование и укрывается в языке, которого собеседование избегает.

Этот парадокс описывает круговое отношение: сказание происходит из собеседования, но чтобы быть подлинным, оно должно оставить собеседование позади как нечто уже свершившееся. Укрытие (sich bergen) — не бегство, а способ пребывания в истоке. Собеседование «избегает» того языка, в который укрывается сказание, потому что собеседование всегда ещё держится в стихии обмена и ответа, тогда как язык тишины не терпит такой двойственности.

Вымышленное и записанное собеседование служит формой, чтобы представить живость совместного говорения.

Когда философ создаёт диалог как литературный жанр (от Платона до современных форм), он стремится показать не столько содержание, сколько саму динамику мысли. Такое говорение простирается от поверхностной болтовни (Gerede) — где слова лишь проносятся мимо — до обязательного объяснения и «освобождения себя для решений». В последнем случае язык перестаёт быть описанием и становится поступком. Здесь совершается важный поворот: даже самое глубокое записанное собеседование остаётся формой, а не существом дела; оно представляет (darstellen) живость, но не есть она сама.

Сказание собеседования есть сказание, которое говорит в между обычая как существо языка, рас-сваивающее округ со-бытия.

Zwischen (между) — не промежуток, требующий заполнения, а событийная средина, где только и возможно подлинное говорение. Обычай здесь — не привычка, а то, что «пользует» язык, направляя его в несокрытость. Существо языка (Wesen der Sprache) не есть некая скрытая сущность за наличными высказываниями; оно проявляется именно как это рас-сваивающее (enteignend) действие. Рас-сваивая округ со-бытия (Bezirk des Er-eignisses), язык лишает событие статуса владения или предмета и возвращает его в свободное пространство.

Существо собеседования есть тишина мира.

Stille — не отсутствие звука и не психологическое молчание. Тишина есть событийный покой, в котором мир не представлен, а присутствует как самодостаточное свершение. Всякое подлинное собеседование, если оно достигает своей цели, приводит не к шуму мнений, а к этой тишине. Мир здесь — не сумма сущего и не космос, но четырёхчастное (Geviert) неба, земли, смертных и божественных, собранное в языке. Тишина мира есть то, что даёт собеседованию быть, а не только происходить.

Мир есть раз-личная середина различия.

Unter-schiedliche Mitte — средоточие, которое само удерживает различие, не снимая его. В диалектике середина часто примиряет противоположности; здесь же она, напротив, держит их в различии. Мир не есть нечто нейтральное, лежащее «между» сущим и бытием; он есть само событие их различения.

Полевой путь

Полевой путь — не вымышленное собеседование, а язык мышления: послание внезапности поворота.

В данном пункте автор эксплицитно вводит центральную метафору позднего периода. Feldweg — не литературный жанр и не аллегория; это образ того, как мысль движется, не прокладывая заранее известной дороги. Внезапность (Jähe) означает, что поворот (Kehre) — переход от забвения бытия к событию различия — совершается не постепенно и не в результате накопления знаний, а единым, невыводимым образом. Послание (Geschick) указывает на то, что этот поворот не производится человеком, а посылается ему событием.

Путь в свободное внезапности поворота.

Freye — свободное не как произвол, а как открытое пространство, где ничто не навязывается, где удерживание (Schonen) и высвобождение идут вместе. Войти в это свободное — значит перестать искать причины и основания и научиться пребывать в том, что само себя дарит.

Собеседование есть собрание со-бытийствующего собирания рас-сваивающего обычая в мир-ующий раз-личие.

Ereignenden Sammlung — собирание, которое не объединяет разрозненные элементы по заранее заданному правилу, но само со-бытийствует с тем, что собирает. Мир-ующий (weltend) — глагольная форма, означающая, что мир не есть неподвижная структура, а действие, событие. Различие здесь начинает звучать как динамическое рас-сечение и вместе с тем связывание.

Собеседование в смысле полевого пути — не форма говорения. Оно есть со-бытие мирского существа языка.

Это решительное размежевание с любой формальной или риторической трактовкой. Собеседование не есть способ что-то сказать; оно есть то, что делает язык событийным. Послание со-бытия говорит само — человек лишь внимает ему, если ему это удаётся.

Всё историческое отпало.

Historische — не история как событийный процесс, а историография как способ представления прошлого через причины, следствия и нарративы. Когда говорит само послание со-бытия, нужда в таком представлении исчезает. Остаётся только то, что было, но как присутствующее, а не как факт.

В собеседовании говорит дело. Оно есть спор раз-личия.

Sache — не предмет исследования, а то, что само себя ставит на обсуждение. Спор (Streit) не есть конфликт, требующий разрешения; он есть изначальная напряжённость, в которой только и может проявиться различие. Без спора различие остаётся плоской дистинкцией; со спором оно становится событием.

Мыслящие собеседования приносят то, что грядёт: прибытие рас-своения; мир: поворот забвения различия.

Ankunft — прибытие, которое не планируется и не вычисляется. Мыслящие не производят будущее; они приносят его как то, что уже идёт к ним навстречу. Рас-своение (Enteignis) есть оборотная сторона события-присвоения (Er-eignis): не владеть миром, но быть отпущенным в него. Мир как поворот забвения — здесь, в заключительном тезисе, автор фиксирует радикальное решение: мир не противостоит забвению, а есть сам поворот, которым забвение оборачивается своей противоположностью. Забвение различия не есть потеря, которая когда-то будет восполнена; оно есть способ бытия мира, его изначальная тишина.

Четыре тетради (v. H.)

Четыре тетради — это гранит не-сказанного. Полевой путь — его язык.

Vier Hefte — не просто сборник заметок и не черновик для будущих публикаций. Здесь автор вводит жанровое самоопределение: «гранит» (Granit) указывает на твёрдость, неподатливость, устойчивость к выветриванию времени. Не-сказанное (Ungesprochene) обретает в этих тетрадях не пластичную, а кристаллическую форму — форму, которая сопротивляется произвольному пересказу и интерпретации. Полевой путь как язык этого гранита означает, что само движение мысли (путь) и есть то, что говорит, а не содержание, которое можно было бы извлечь и перенести в иную среду.

Не-сказанное сберегает своё обыч-ающее собрание. Оно остаётся и в таком пребывании становится не-предписанным.

Sparen — сберегать не как утаивать, а как бережно откладывать, оставлять в запасе. Обыч-ающее собрание (brauchende Versammlung) есть способ, которым не-сказанное само себя собирает, не нуждаясь во внешнем порядке. Пребывание (Bleiben) здесь не есть статическое нахождение; оно есть длящееся событие. Не-предписанное (Unbefohlene) — то, что не дано в виде приказа, инструкции или доктрины; его нельзя ни исполнить, ни нарушить, потому что оно не предъявляется как требование.

Сказание обычая есть послушание не-предписанному.

В этом тезисе совершается решительный поворот: послушание (Gehorsam) не есть подчинение внешней власти. Оно есть внимательное вслушивание в то, что никогда не приказывает. Сказание обычая — не свободное творчество, но и не рабское следование. Оно есть точное, благодарное движение мысли в том пространстве, где нет предписаний, но есть не-предписанный порядок.

В не-предписанном существо воли уязвлено.

Verwunden — уязвлено, ущемлено, но также и «излечено» (по игре слов с verwunden — ранить, и verwinden — преодолеть, перебороть). Воля, понимаемая метафизически как стремление к господству и полаганию, здесь теряет свою власть. Она не уничтожена, но ранена — то есть выведена из своего всевластного состояния. Автор фиксирует здесь решение: мышление после поворота не заменяет волю чем-то другим, но даёт ей уязвление, которое и есть её исцеление от самой себя.

Не-предписанное есть тайна забвения различия.

Ratsal — не загадка, которую можно разгадать, и не мистерия, в которую посвящают. Это тайна, которая остаётся тайной и при раскрытии. Забвение различия не есть простая потеря памяти; оно само событийно. Тайна забвения в том, что оно не устраняется знанием, но может быть только удержано в не-предписанном.

Имя «обычай» хранит мышлению, что оно в со-бытии мыслит рас-своение.

Имя не описывает, а хранит: оно даёт мышлению ориентир, не превращаясь в термин. Когда сказано «обычай», мышление уже предохранено от соблазна понимать со-бытие (Er-eignis) как нечто присваивающее, обретающее собственность. Напротив, со-бытие мыслится как рас-своение (Enteignis) — отпускание, потеря того, что казалось «своим».

О предполагании (Vermuten)

Что есть предполагание? Собирать в расположение не-броское.

Vermuten здесь не имеет ничего общего с гипотетическим суждением, которое могло бы быть подтверждено или опровергнуто в будущем. Скорее, это изначальная форма мысли, которая не ждёт фактов. Muot — древневерхненемецкое слово, означающее «мужество», «настроенность», «расположение духа». В отличие от обыденного психологического настроения, здесь расположение есть то, что собирает мысль в её сосредоточенности на сокровенном. Не-броское (Unscheinbare) — то, что не бросается в глаза, не выделяется, не стремится к эффекту. В обычной познавательной установке мы ищем яркое, значительное, бросающееся в вызов; предполагание же обращается к тому, что всегда уже есть, но остаётся незамеченным именно из-за своей простоты и близости.

Сияние не-броского сродни тихому свету раз-личия.

Unter-Schied — написание через дефис призвано подчеркнуть не только отделение, но и то между, которое соединяет, рассекая. Тихий свет — не ослепляющая вспышка очевидности, а мягкое свечение, которое не отменяет тьму, но позволяет различить очертания. Не-броское не сияет само по себе; оно становится видимым только в этом свете различия. Автор здесь совершает поворот: свет не противопоставлен тьме, но свет различия включает в себя и тьму как условие всякого проявления.

Предполагание постоянно отрешается от всякой находки и всё же никогда не впадает в пустое сомнение.

Находка (Fund) — результат целенаправленного поиска, тот предмет, который можно предъявить и зафиксировать. Предполагание отказывается от такого обладания, потому что то, к чему оно стремится, не может быть найдено как вещь среди вещей. Но это отрешение не ведёт к радикальному сомнению по образцу Декарта, где всё поставлено под вопрос в поисках несомненной опоры. Пустое сомнение остаётся в пределах того же самого — оно всё ещё хочет найти опору, просто пока не нашёл. Предполагание же с самого начала движется иначе.

Оно предполагает: копает руду охранения События — извлекает на свет.

mutet — от mutare (менять) или от sich vermuten (осмеливаться). Здесь обыгрывается связь с добычей полезных ископаемых. Руда — не готовый продукт, не чистое золото; она требует усилия, обработки, терпения. Охранение (Wahrnis) — не пассивное сохранение, а деятельное блюдение истины события. Seyn — написание, указывающее на событийное, не-метафизическое понимание бытия как различия. Предполагающий извлекает на свет не «факты» о событии, но само событие в его сокрытости, которое никогда не может стать полностью явным, но может быть выведено из чистой потаённости.

Предполагание внимает пра-вести События: это и есть посылающий язык.

Ur-Kunde — пра-весть, исходное свидетельство, которое не подтверждается ничем внешним, ибо само есть первое и последнее основание. Внимать (wahr-nehmen) — буквально «принимать за истинное», но не в смысле согласия с утверждением, а в смысле вступления в отношение. Посылающий язык (geschickliche Sprache) — язык, который не производится субъектом, а посылается событием. Человек не говорит на этом языке; он внимает ему и, внимая, становится говорящим.

В предполагании охранение События очевидно. Оно есть его весть, не нуждающаяся в свидетелях.

Offenkundig — очевидно, явно, не требует доказательств. Эта очевидность, однако, не есть очевидность математической истины или чувственно данного факта. Это та очевидность, которая даёт себя знать только в акте предполагания и нигде более. Свидетели нужны там, где есть сомнение и спор; здесь же весть события говорит сама за себя, и тот, кто её слышит, не может и не должен её кому-то передавать как доказательство. Автор фиксирует здесь решение: предполагание выводит мысль из юрисдикции публичной верификации и возвращает её в её собственное, одинокое и вместе с тем всеобщее пространство.

Сбытие (Seyt) / Событие (Seyn).

Сбытие: уязвление не-продуманной, потому что забытой, дифференции в со-бытие различия.

Проводится важное различение написаний. Seyn — событие бытия, понятого не метафизически, а из поворота. Seyt (вариант Scyt) — сбытие, то, что совершается, но не как процесс, а как единичное, внезапное свершение. Verwindung — уязвление, но также преодоление-через-уязвление: не отбрасывание забвения, а его исцеляющее ранение. Differenz (онтологическая дифференция между сущим и бытием) была забыта не случайно — забвение принадлежит её существу. Со-бытие (Ereignis) различия есть то, во что эта дифференция уязвлённо переходит, теряя свою жесткую разделительность.

Различие определяется не из дифференции, а из со-бытия мира.

Дифференция — это инструмент метафизики, различие же есть событийное поле, где мир себя являет. Дифференция становится опытно постижима в своём существе как забвение только из со-бытия, т.е. из отказа (Verweigerung). Отказ — не простое отсутствие, а активное утаивание, которое позволяет явлению быть. Различие мыслимо только из раз-личия (Unter-Schied), где дефис указывает на рассекающее-собирающее между. Раз-личие есть рас-своение (Enteignis) в не-сказанное мира: мир не присваивается языку, но отпускается в свою безмолвную событийность.

Дифференция принадлежит к ὄν (сущему) и его двусмысленности.

В греческом начале ὄν означает и присутствующее, и присутствие как таковое. Эта двусмысленность — не недостаток, а изначальное богатство. Однако метафизика использует эту двусмысленность и тем самым упраздняет её в онто-тео-логии — учении, которое сводит бытие либо к высшему сущему (Богу), либо к общему признаку всех сущих. Автор фиксирует здесь решение: дифференция становится соблазнительным знаком (verfängliches Zeichen) забвения различия; она манит мысль, но уводит от подлинной задачи.

Малое, широкое, редкое, терпкое, не-броское: вещь.

Перечисление определяет не свойства вещи среди других свойств, а саму событийность вещного бытия. Ding — не предмет, противостоящий субъекту, и не атомарная единица. Вещь есть то, что собирает мир в единичное присутствие. Охранение (Wahrnis) События — активное блюдение, которое не сохраняет неизменным, но удерживает в событийной открытости. Сбытие: поворот забвения различия. Поворот не отменяет забвение, но обращает его, так что забвение начинает светить своим собственным, тёмным светом.

О внезапности поворота.

В повороте впервые и только совершается в-хождение мира.

Kehre — не смена направления в уже существующем пути, а само установление пути как такового. Ein-kehr — вхождение, но также возвращение домой. Мир не есть нечто, в которое входят; мир есть само это событие вхождения. Поворот и вхождение — одно.