Рюрик
- -
- 100%
- +
И тогда он услышал.
Сначала — голос Буривого. Насмешливый, злой. Потом — смех детей. Потом — удар, падение, боль в ободранных ладонях.
— Эй, гляньте! — кричал Буривой, указывая на него пальцем. — Это тот самый, который в прошлом году упал в обморок от дождя! Он думал, что Перун его покарает!
Буривой был старше — ему было девять. Он был широкоплечим, с наглой ухмылкой и кулаками, которые уже оставляли синяки на полдюжине сверстников. Его отец был боярином — богатым и уважаемым. Буривой знал это и вёл себя так, будто вся площадь принадлежала ему.
Дети засмеялись. Рарог стоял на коленях, глядя на свои ободранные ладони. Кровь выступала мелкими каплями, смешиваясь с пылью.
— Убери руки от него, Буривой.
Голос был низким, тяжёлым. Как у мальчишки, но слишком низким, слишком уверенным. Таким голосом могла бы говорить земля, если бы умела.
Все обернулись.
Лада стояла на пригорке. Ей было шесть лет, как и Рарогу. Но она была выше его на целую голову. Плечи у неё были квадратными, как у взрослого мужика. Лицо — широкое, с круглыми скулами и носом картошкой. Волосы — жёсткие, нечёсаные, заплетены в одну корявую косу, перевязанную кожаным ремешком. На ней была старая рубаха, перешитая из отцовской, и понева, подоткнутая за пояс. На ногах — ничего, только застарелые цыпки и шрамы.
Она была некрасивой. Она была похожа на маленького медведя. Но она не боялась Буривого.
— Ты кто такая? — фыркнул Буривой. — Иди к своим девкам, коромысло.
Лада спустилась с пригорка. Подошла вплотную. Её широкая ладонь легла на плечо Рарога — тяжёлая, тёплая, уверенная.
— Я сказала: убери руки, — повторила она. — Он — мой маляка. Тронешь его ещё раз — я тебе челюсть сверну.
Буривой усмехнулся, но в его глазах мелькнула неуверенность. Лада была широкой, тяжёлой. Её кулаки выглядели серьёзно. И что-то в её взгляде было такое, от чего у него вдруг засосало под ложечкой.
— Забирай своего больного цыплёнка, — сказал он, отступая. — Только знай: он будет всю жизнь прятаться за юбку. Смех!
Он развернулся и ушёл, уводя за собой свиту. Дети рассеялись, как стайка воробьёв, спугнутая кошкой.
Рарог стоял, не поднимая головы. Лада взяла его за руку.
— Пойдём, — сказала она. — Я покажу тебе одно место. Там тихо. Там никто не достанет.
Она повела его через площадь, через толпу взрослых, которая уже собиралась вокруг костра. Рарог шёл за ней, чувствуя, как её рука сжимает его пальцы — не больно, но крепко, как будто она боялась, что он убежит.
И в этот момент начался ритуал.
IV.
Жрица подняла бубен над головой. Её седые космы взметнулись, как змеи. Белые глаза смотрели в небо, но, казалось, видели что-то другое — то, что скрыто от живых.
— Кровь к небу! — закричала она, и голос её был как скрежет камня о камень. — Колос к земле! Перун, услышь нас! Дай нам силу! Дай нам победу! Дай нам урожай!
Мужчины подхватили. Запели. Глухо, гортанно, отбивая ритм ладонями по бёдрам. Женщины вторили, высоко и пронзительно. Бубен бился в этом гуле, как сердце огромного зверя.
Жертвенного быка вывели из загона. Белый, с рогами, обмотанными красными лентами, с венком из колосьев на шее. Он не сопротивлялся, жевал жвачку, глядя на людей доверчивыми чёрными глазами, в которых отражался огонь костра. Его вели двое мужчин — крепких, бородатых, в кожаных передниках. Бык переступал копытами, и земля под ним вздрагивала.
Рарог замер. Он смотрел на быка. На его глаза. На то, как он переступает копытами, как его шкура вздрагивает от мух. Ему казалось, что бык смотрит прямо на него, что он что-то знает, что он прощается.
— Не смотри, — сказала Лада, дёрнув его за руку. — Пойдём.
Но он не мог отвести взгляд.
Кузнец — огромный мужчина с руками, как дубовые корни, с опалёнными волосами и чёрным от сажи лицом — вышел из толпы. В руках он держал топор на длинном топорище, с широким лезвием, блестевшим на солнце. Он подошёл к быку, поднял топор.
Бык дёрнулся. Но его держали крепко.
Удар.
Кровь брызнула фонтаном, окатив стоящих рядом. Она была ярко-алой, почти оранжевой в свете костра. Бык захрипел — низкий, утробный звук, от которого у Рарога всё похолодело внутри. Он упал на колени, потом на бок. Его глаза — всё ещё доверчивые — смотрели на небо.
А потом Рарог услышал.
Бубны забили быстрее. Громче. Женщины закричали — высоко, пронзительно. Мужчины запели — низко, гортанно. И всё это слилось в один звук, который входил в него через уши, через кожу, через пальцы, через каждый волос на теле. Он видел, как бык умирает, но он видел не быка. Он видел что-то другое.
Языки пламени над костром. Они извиваются, сплетаются, образуют узор. Птицу. С огромными крыльями, с тремя острыми зубцами на конце каждого крыла. Она парит над быком, над людьми, над костром. Она смотрит на него. Прямо на него. Её глаза — чёрные, глубокие, как ночь, как вода в озере, как бездна.
Рарог почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как воздух становится слишком тяжёлым, слишком густым, чтобы дышать. Как звук бубнов оборачивается вокруг его головы и сжимает, сжимает, сжимает.
Он упал.
Не как падают — плавно, на колени, подкошенные слабостью. Он упал как мешок, как камень, как подрубленное дерево, ударившись головой о край старого пня, что торчал у края площади. Кровь потекла из рассечённого лба — тонкая струйка, смешиваясь с пылью и потом.
— Рарог! — крикнула Лада.
Она опустилась перед ним на колени, но он не слышал её. Он слышал только птицу. Она билась внутри его головы, она кричала, она звала его.
«Ты — мой. Ты — тот, кто видит. Ты — тот, кто слышит. Мы — с тобой. Всегда».
Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог. Голос пропал. Вместо крика — только хрип, тонкий и жалкий. Он потерял сознание.
Лада смотрела на него. На его тонкое, бледное лицо. На кровь, которая текла по виску, стекая в глаз, в ухо, на шею. На пальцы, которые всё ещё дрожали, царапая землю, как будто он хотел что-то нарисовать — или что-то схватить.
— Маляка, — прошептала она. — Ты только не помирай. Ты только не уходи.
Она взяла его за руку и почувствовала, как его пальцы сжали её. Слабо, но сжали.
— Я с тобой, — сказала она. — Я с тобой.
На коре рядом с ним, случайно начерченная его пальцем, когда он падал, была птица. Крыло с тремя зубцами. И она была похожа на языки пламени.
Птица, которая смотрела на небо, которое уходило из-под ног.
V.
Вечером, когда праздник закончился и костёр прогорел до углей, когда пьяные мужчины разбрелись по домам, а женщины унесли детей, Рарог очнулся в тёмном тереме.
Голова болела, лоб был перевязан тряпкой, пропитанной настоем полыни и подорожника. Пахло дымом, сухими травами и чем-то кислым — может, квасом, может, ржаным тестом.
Он открыл глаза и увидел, что кто-то сидит у двери, упершись широкими плечами в косяк.
Это была Лада.
Она грызла сухую рыбу и ждала, пока он очнётся. Увидев, что он открыл глаза, она подошла. В руке у неё была обгоревшая палочка — из костра, тонкая, с заострённым концом.
— На, — сказала она, сунув её в его ладонь. — Тонкая. С ней сподручней рисовать. Я нашла.
Рарог смотрел на палочку. Потом на неё.
— Ты ждала меня, — сказал он.
— Я всегда буду ждать, — сказала она. — Ты — мой маляка. Я — твоя скала. Только не помирай больше, ладно?
Он улыбнулся. Впервые за этот день.
— Хорошо, — сказал он.
Она села рядом. Её широкая, грубая ладонь накрыла его пальцы.
— Ты нарисуешь мне птицу? — спросила она. — Ту, которую ты видел? Я хочу посмотреть.
Он кивнул. Взял палочку. Взял кусок коры, который она принесла.
И начал рисовать.
Языки пламени. Крыло. Птицу с тремя зубцами на конце.
Ту, которая была с ним всегда.
Так началась эта история. С костра, с бубна, с жертвенной крови, с птицы, привидевшейся мальчику в самый страшный миг его жизни. Тогда никто не знал, кем он станет. Никто не знал, что этот бледный мальчик, упавший в обморок от звука бубна, через много лет поведёт за собой народы, построит города и даст начало государству, которое переживёт его на тысячу лет.
Никто не знал. Кроме, может быть, одной некрасивой девочки с серыми, как болотная вода, глазами, которая сидела рядом, держала его за руку и ждала, пока он очнётся.
Она всегда ждала. Она всегда будет ждать.
Так начинаются легенды.
ГЛАВА 2. КРЫЛО НА КОРЕ
Утро после праздника. Дом, в котором живёт семья Рарога. Солнце едва поднялось над лесом, и свет его, просачиваясь сквозь щели в крыше, лежал на земляном полу длинными золотыми полосами. В доме было тихо — так тихо, как бывает только после больших праздников, когда все спят, утомлённые медовухой, песнями и жертвенным дымом. Где-то за стеной мычала корова, недовольная тем, что её доят позже обычного. Где-то на дальнем конце городища пел петух, но голос его звучал неуверенно, как будто он сам не верил, что наступил новый день.
Сруб из толстых сосновых бревен, проложенных мхом, двускатная крыша, крытая дерном, в котором уже успела прорасти трава. Внутри — одна большая комната, разделённая на две половины занавеской из грубой шерсти. В одной — печь-каменка, сложенная из больших валунов без раствора, с открытым устьем. Вокруг печи — глиняная посуда: горшки, кринки, плошки. В другой половине — полати, широкий деревянный настил, на котором спала вся семья. Под полатями — сундук с одеждой, пара коробов с зерном, лукошки. Над всем этим — пучки сухих трав, подвешенные к потолочным балкам: полынь, зверобой, душица, богородская трава. Они пахли горько и сладко, и запах этот пропитал все бревна, всю одежду, весь воздух.
На стене, напротив печи, висели пустые ножны отцовского меча. Кожа на них выцвела, затвердела, но рукоять, которую Ратибор сжимал перед последним походом, всё ещё хранила отпечаток его ладони. Рарог не помнил отца, но знал: этот меч был тяжёлым, а рукоять — слишком широкой для его тонких пальцев.
Рарог проснулся от того, что кто-то тяжело дышал ему в затылок.
Голова гудела, как пустой котёл, по которому ударили палкой. Лоб был перевязан тряпкой, пропитанной чем-то горьким и липким. Пахло полынью, дымом, мокрой шерстью и ещё чем-то кислым, как ржаное тесто, которое мать ставила на закваску.
Он лежал на полатях, укрытый старой медвежьей шкурой, вытертой до блеска. Свет из щели в крыше падал прямо ему на лицо. Он зажмурился. Во рту было сухо, как в печи.
— Проснулся.
Голос был хриплым, низким. Знакомым.
На краю полатей, у самой стены, сидела Лада. Она не спала. Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на него. В руках у неё была обгоревшая палочка — та самая, которую она принесла вчера вечером. Рядом с ней на досках лежал кусок березовой коры, свернутый в трубку.
— Ты давно здесь? — спросил Рарог. Голос его был слабым, как будто он не говорил, а шептал.
— С вечера, — сказала Лада. — Твоя мать просила посмотреть за тобой, пока она к ведунье ходила.
— К ведунье?
— За травами. Она сказала, у тебя жар был. Ты всю ночь ворочался и бормотал про птицу.
Рарог медленно сел. Голова закружилась, и он ухватился за край полатей. Лада не пошевелилась, чтобы помочь ему. Она знала: он не любит, когда его трогают, когда он слаб. Она просто сидела и смотрела.
— Я видел птицу, — сказал он. — Вчера. У костра.
— Я знаю, — сказала она. — Ты упал. И рисовал. Пальцем. На земле.
Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы были перепачканы сажей, под ногтями — грязь. На ладони — царапины от вчерашнего падения, уже начавшие затягиваться тонкой розовой кожицей.
— Я хотел нарисовать огонь, — сказал он. — Но получилась птица. Я не хотел. Она сама.
Лада ничего не сказала. Она развернула бересту, которую держала в руках, и протянула ему.
— На, — сказала она. — Я принесла. Рисуй.
Он взял кору. Она была шершавой, ещё сырой, с прожилками, как вены на старой руке. Пахла лесом, дымом и чем-то сладким — может, мёдом, который был на пальцах Лады.
— Твоя мать сказала, ты малюешь, — сказала она хрипло. — Давай. Намалюй мне что-нибудь.
Рарог взял палочку. Пальцы дрожали.
Он закрыл глаза.
И сразу увидел.
Пламя. Танцующие языки, переплетающиеся друг с другом, острые, как щучьи зубы, тянущиеся вверх, к небу, которое трескается от жара. Они были живые. Они двигались, дышали, пели. И среди них — птица. Она расправляла крылья, и каждый конец крыла заканчивался тремя острыми зубцами, как три языка пламени, вырвавшиеся из одного корня.
Он открыл глаза. Начал водить палочкой по коре.
Быстро. Судорожно.
И вдруг пальцы его перестали слушаться.
Они двигались сами, выкручивая суставы так, что хрустело запястье. Рарог смотрел на свою руку со стороны — чужую, птичью, с длинными узловатыми пальцами, которые жили своей жизнью отдельно от него. Он не мог остановить их. Он не мог заставить их рисовать то, что хотел. Он был зрителем в собственном теле.
Лада подошла ближе. Она дышала ему в макушку. Её широкая тень накрывала его, но ему не было страшно. Он вёл палочку вверх, вниз, закручивал спираль, выводил острые кончики. Он не видел, что получается, — он видел только огонь, который танцевал перед его внутренним взором.
Кончик палочки шипел, впиваясь в сырую бересту. Запахло горелым мёдом и древесной смолой — тот самый запах, что шёл от крыльев белого сокола в ту зимнюю ночь. Огонь вернулся, но теперь он пах деревом.
Он остановился. Смотрел на кору.
И там — не пламя.
Там была птица.
Она смотрела на него с коры. Распахнутое крыло, резкое, рубленое, с тремя расходящимися в разные стороны зубцами. Не живое крыло, а знак. Как будто сама кора треснула и явила этот рисунок изнутри. Как будто она всегда там была, а он просто снял верхний слой.
Рарог швырнул палочку. Его трясло.
— Я хотел нарисовать огонь, — прошептал он. Голос был тонким, как у девочки. — Я хотел нарисовать пламя. А получилась птица. Я не хотел. Она сама.
Лада смотрела на кору. Её серые, болотные глаза сузились. Она протянула свою широкую, обветренную руку и прикоснулась пальцем к острию нарисованного крыла.
— Что это? — спросил Рарог, указывая на три расходящихся луча.
— Тризуб, — хрипло бросила Лада, даже не взглянув на него. — Знак Перуновой секиры, когда она бьёт в камень. Или коготь. Бабка говорила, таким знаком старые князья скот метили перед жертвоприношением. Только они его огнём выжигали, а ты кровью нарисовал.
— Я не кровью, — сказал он. — Я палочкой.
— Ты упал вчера, — сказала она. — У тебя на руке была кровь. Она смешалась с сажей. Ты не заметил, но ты рисовал кровью.
Рарог посмотрел на свои пальцы. На подушечках, там, где он содрал кожу при падении, остались тёмные следы. Он не заметил. Он не чувствовал.
Она взяла кору, обернула её куском старой холстины, трижды поплевала через левое плечо и сунула узелок глубоко за пазуху, к самому телу.
— Если найдут у тебя голую, — сказала она, — решат, что ты душу Велесу продал. А завернутую — подумают, просто малюешь. Она знала правила леса, потому что лес забрал её бабку.
— У меня бабка говорила, — сказала она медленно, — что у некоторых людей руки светятся. Что они видят то, что спрятано в дереве. Мою бабку сожгли, потому что она лечила порченых. — Она подняла на него взгляд. — Ты тоже порченый, Рарог. Ты не девка. Ты — знахарь. Ты рисуешь не то, что хочешь, а то, что сидит в тебе.
Рарог смотрел на неё. Его глаза наполнились слезами.
— Я не хочу быть знахарем, — прошептал он. — Я хочу быть воином. Как отец.
Он перевёл взгляд на стену, где висели пустые ножны от меча отца. Кожа на них выцвела, затвердела. Рукоять была сделана для широкой мужской ладони. Рарог попытался обхватить её взглядом, представить, как сжимает железо. Но рукоять расплывалась. Зато деревянная ложка на столе виделась до последней занозы. Он зарычал от бессилия.
— Я не хочу быть слабым, — сказал он. — Я не хочу, чтобы меня называли девкой.
Лада молчала. Она смотрела на его тонкие пальцы, на сломанную палочку, на кору с птицей. Она понимала: его не сделают воином. Он слишком звонкий. Слишком слышит. Слишком видит то, чего нет.
Но она не сказала ему этого. Вместо этого она взяла кору, спрятала её за пазуху и сказала:
— Тогда я стану воином за тебя. Я сильная. Я буду драться, а ты будешь смотреть. И рисовать. Чтобы я не забывала, зачем я драться буду.
Она встала. Её плечи перекрыли свет из щели в крыше.
— Только никому не показывай эту птицу, — добавила она. — Если взрослые увидят, они скажут, что ты видел Велеса. А Велес не любит людей. Он забирает их в лес. — Она кивнула на дверь. — Я пойду. Мне нужно колоть дрова. Увидимся у озера вечером. Не сдохни до вечера.
Она ушла. Слышно было, как её тяжелые шаги гремят по доскам пола, как скрипнула дверь, как она спрыгнула с высокого порога. Потом — тишина.
Рарог остался один. Он смотрел на свои руки. На пальцы, которые всё ещё дрожали. На обожжённый кончик палочки, которой он вывел крыло.
Он ненавидел эту птицу. Он ненавидел свою руку, которая нарисовала её. Он сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.
— Я стану воином, — прошептал он. — Я убью в себе эту девчонку. Клянусь.
Но его голос звенел, как натянутая тетива. И за дверью, где стояла Лада и слушала его дыхание, она качала головой. Она знала: он не сможет. Он слишком мягкий. Слишком слышит. Слишком рисует.
И она, не оборачиваясь, пошла во двор колоть дрова.
Вечером Рарог пришёл к озеру.
Вода в нём была тёмной, почти чёрной, потому что озеро было глубоким, а дно его — торфяным. Вокруг росли старые ивы, склонившиеся к самой воде. Место это считалось нехорошим: говорили, что в озере живёт водяной, который утаскивает людей на дно, и что по ночам здесь слышны голоса утопленников. Но Рарог не боялся. Он приходил сюда, когда хотел побыть один.
Лада уже сидела на большом плоском камне у самой воды и кидала плоские камешки. Они прыгали по воде — пять, шесть раз.
— Ты принёс палочку? — спросила она, не оборачиваясь.
Он кивнул. Достал из-за пояса новую палочку — ровную, с острым концом.
— Я хочу нарисовать тебя, — сказал он. — Хорошо?
Она фыркнула.
— Я некрасивая. Зачем меня рисовать?
Он посмотрел на неё. На её широкие плечи, квадратное лицо, нос картошкой. Она и правда была некрасивой. Но он видел её иначе.
— Ты — скала, — сказал он. — Ты — крепкая. Ты — защита. Ты — как камень, который держит берег.
Она усмехнулась.
— Рисуй, маляка, — сказала она. — Только потом сожги в печи, под золой. Отдай духам очага, чтобы не болтали.
Он начал рисовать. Её широкие плечи, тяжёлые руки, лицо — грубое, но спокойное, глаза — серые, как вода перед дождём.
Когда он закончил, она посмотрела на рисунок. Долго. Молча.
— Ты сделал меня красивой, — сказала она. — Я не такая.
— Ты такая, — сказал он. — Ты красивая. Только ты не знаешь. И никто не знает. Но я знаю.
Она быстро отвернулась. Но он успел заметить, как блеснули её глаза.
— Ладно, маляка, — сказала она, вставая. — Пойдём домой.
Он спрятал рисунок за пазуху. И пошёл за ней, через лес, через луг, к городищу. Она шла впереди, широкая, тяжёлая, некрасивая, и её тень падала на него, закрывая от звёзд.
Ночью Рарог лежал на полатях, глядя в темный потолок.
Он смотрел на кору с рисунком — той, что нарисовал утром. Птица. Крыло с тремя зубцами. Она смотрела на него из темноты. Она была живой.
— Ты — кто? — прошептал он. — Зачем ты пришла ко мне? Я не хочу тебя. Я хочу быть воином. Я хочу быть сильным.
Птица молчала.
Он сжал кору в руке, хотел разорвать, сжечь. Но не смог. Вместо этого он спрятал её под подушку. Туда же, где лежала палочка.
Он закрыл глаза.
Во сне он снова видел её. Птицу, которая парила над ним, над озером, над городищем. Она была везде. Она была им.
И когда он проснулся утром, первое, что он сделал, — взял кору и посмотрел на неё. Птица была на месте. Она никуда не ушла.
Он улыбнулся.
Он спрятал кору под подушку. Завтра старший сын кузнеца снова толкнёт его в грязь за то, что Рарог не умеет держать деревянный меч. Завтра мать опять будет смотреть на него с жалостью. Но там, под подушкой, лежала птица. И пока она была у него, ни кузнец, ни вождь городища, ни даже старый конунг, приезжавший за данью прошлой осенью, не имели над ним полной власти. Эта власть была страшной, но она была его собственной.
Так в жизнь Рарога вошла птица. Не как знамение, не как проклятие, не как благословение. Она просто была — как была всегда. Он не знал ещё, что этот знак, нарисованный дрожащей рукой на куске березовой коры, пройдёт с ним через всю жизнь. Что он будет вырезан на его щите, вышит на его стяге, отлит в серебре. Что он станет знаком, под которым соберутся народы.
Но до этого было ещё далеко. А пока он был просто мальчиком, который боялся бубнов, ненавидел себя за слабость и любил одну некрасивую девочку, которая ждала его у озера.
Пока — просто мальчик.
Пока — просто птица на коре.
ГЛАВА 3. ВЕДУНЬЯ
Конец лета. Месяц серпень, время жатвы. Рожь уже сжата и связана в снопы, ячмень дозревает на полях, а по утрам над рекой стоит густой туман, белый и плотный, как овечья шерсть. Дни ещё теплые, но по ночам уже холодает, и в лесу появляются первые жёлтые листья — сначала на берёзах, потом на осинах, а к концу месяца и на дубах.
Прошло два месяца с Перунова дня. Рарог почти оправился от падения, только тонкий шрам на лбу, прикрытый волосами, напоминал о том, что случилось. Он снова рисовал — тайком, украдкой, пряча рисунки под полатями. Птица выходила у него по-разному: то грозной, с распахнутыми крыльями, то тихой, спящей, свернувшейся, как зародыш в яйце. Но всегда — с тремя зубцами на конце крыла. Всегда — смотрящей на него.
Лада держала слово. Она не показывала никому его рисунки, не рассказывала о том, что видела. Но она сама не могла забыть ту птицу. Она снилась ей по ночам — летящая над чёрной водой, над горящим костром, над городищем, и в глазах её было что-то, отчего Лада просыпалась с колотящимся сердцем.
Теперь она вела его к ведунье.
Они вышли из городища на рассвете, когда солнце ещё не поднялось над деревьями и трава была мокрой от росы. Лада шла впереди, раздвигая ветки руками, не обращая внимания на крапиву, хлеставшую по ногам. Рарог шёл следом, стараясь не отставать. На плече у него висел небольшой туесок с мёдом — подношение для ведуньи. Лада несла каравай ржаного хлеба, завернутый в чистую холстину.
Лес был старым. Сосны и ели стояли вплотную друг к другу, и солнце едва пробивалось сквозь их кроны. Под ногами — мох, мягкий и пружинистый, как медвежья шкура. Пахло грибами, прелой листвой и смолой. Где-то далеко стучал дятел, и звук этот разносился по лесу, как стук костяного молоточка по стволу.
— Далеко ещё? — спросил Рарог, переводя дыхание.
— Не ной, — сказала Лада, не оборачиваясь. — Бабка не любит, когда к ней приходят с жалобами. Она скажет — порченый, и выгонит.
— А ты уже ходила к ней?
Лада не ответила. Она шла дальше, продираясь сквозь заросли орешника. Рарог заметил, что она знает дорогу — она не останавливалась, не искала приметы, не осматривалась. Она шла так, будто ходила здесь сотни раз.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.