Сен-Жюст. Человек за монументом
- -
- 100%
- +
Когда он открыл глаза, то не узнал себя в маленьком оловянном зеркале. Коротко остриженные волосы, бледное лицо, мешковатая сутана, которая была ему велика. Он стал безликим. Одним из многих.
— Теперь ты один из нас, — сказал монах. — Запомни: подъем в пять тридцать. Утренняя молитва в часовне. Занятия с семи до полудня. Обед в двенадцать. Снова занятия до шести. Вечерняя молитва. Ужин. В девять — отбой. Свечи гасят, двери запирают. Вопросы?
— Нет, — ответил Сен-Жюст.
Он вышел в коридор, оставляя позади свои волосы, свою куртку и свою детскую наивность.
Я не буду носить эту одежду вечно, — подумал он. — Когда-нибудь я сниму ее. И надену то, что выберу сам.
III
Колледж был миром правил.
Каждый час, каждая минута были расписаны. Молитвы, уроки, еда, сон — все по звонку. Никакой свободы, никакого выбора. Даже мысли были под запретом — или, по крайней мере, их следовало прятать.
Дортуары не отапливались. Зимой температура падала так низко, что чернила замерзали в чернильницах. Мальчики спали, не снимая сутан, укрываясь двумя одеялами, но все равно дрожали до рассвета. Болели часто — простуда, лихорадка, чахотка. Каждый год кто-то умирал.
Еда была скудной: овсяная каша по утрам, хлеб с водой — в обед, жидкий суп — вечером. По пятницам и воскресеньям — рыба, часто тухлая. Мясо давали только по большим праздникам.
Но Сен-Жюст не жаловался. Он быстро понял: здесь выживают только те, кто умеет молчать. И он научился молчать.
Он выполнял задания, не спорил с наставниками, не нарушал правил. Он был идеальным учеником — покорным, прилежным, тихим. Но его глаза выдавали его.
Наставники видели этот взгляд — холодный, пристальный, оценивающий. Будто он изучал их, разбирал на части, искал слабые места. Это пугало их.
Особенно одного — брата Жозефа.
IV
Брат Жозеф преподавал латынь.
Он был высоким, сутулым, с лицом, похожим на маску из пергамента. Его руки вечно были холодными, а голос — скрипучим, как несмазанная дверь. Он носил четки с тяжелым железным распятием и любил перебирать их во время урока, медленно, ритмично, как метроном.
Ораторианский устав запрещал телесные наказания. Но брат Жозеф нашел обходной путь. Он не бил розгами. Он бил линейкой — по пальцам, по ладоням, по костяшкам. Или ставил на колени на рассыпанный горох. Или запирал в чулане без окон, где пахло плесенью и крысиным пометом.
С самого первого дня брат Жозеф почувствовал, что Сен-Жюст — не такой, как другие. Он не боялся. Он не плакал. Он смотрел — и в этом взгляде было что-то, что заставляло брата Жозефа чувствовать себя маленьким.
— Ты слишком горд, — сказал он однажды, когда Сен-Жюст ошибся в переводе Цицерона. — Гордость — это грех. Первый из смертных грехов. Ты должен быть смиренным.
— Я смиренен, — ответил Сен-Жюст тихо, не опуская глаз.
— Ты лжешь, — сказал брат Жозеф и ударил его линейкой по рукам.
Сен-Жюст не вскрикнул. Он не отдернул руку. Он просто смотрел — и в его глазах было не боль, не страх, а спокойное, ледяное презрение.
Брат Жозеф ударил еще раз — сильнее. Сен-Жюст молчал. Еще раз. Костяшки пальцев покраснели, вздулись, но он не издал ни звука.
— Ты будешь плакать? — спросил брат Жозеф. Его голос дрогнул.
— Нет, — ответил Сен-Жюст.
— Почему?
— Потому что слезы — это слабость. А я не буду слабым.
Брат Жозеф опустил линейку. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он понял, что этот мальчик не забудет. Не простит. И однажды — он не знал когда, но знал точно — он заплатит за каждый удар.
— Вон, — сказал он глухо.
Сен-Жюст встал и вышел из класса, держа избитые руки перед собой. Он не плакал. Он не злился. Он запоминал.
V
Отец Обри был другим.
Он преподавал риторику — сухой, педантичный старик с добрыми глазами и тихим голосом. Он никогда не кричал, никогда не бил, никогда не ставил на горох. Он просто говорил — и его слова проникали в душу вернее любых наказаний.
Отец Обри первым заметил талант Сен-Жюста.
— У тебя острый ум, — сказал он однажды после урока. — Но склонный к парадоксам. Ты видишь мир не так, как другие.
— Это плохо? — спросил Сен-Жюст.
— Это опасно, — ответил отец Обри. — Люди боятся тех, кто видит иначе. Они будут бояться тебя. Но если ты научишься облекать свои мысли в правильную форму — они будут не бояться, а слушать.
Он дал Сен-Жюсту книгу — «Жизнеописания» Плутарха, в переводе Амио. Старую, потрепанную, с пожелтевшими страницами.
— Читай, — сказал он. — Здесь ты найдешь людей, которые жили так, как ты хочешь жить. И умерли так, как ты, возможно, умрешь.
Сен-Жюст взял книгу. Он читал ее ночами, при свете свечи, спрятавшись под одеялом. Ликург, спартанский законодатель, пожертвовавший всем ради идеального государства. Брут, убивший Цезаря во имя Республики. Катон, который предпочел смерть жизни под властью тирана.
Эти люди стали его героями. Его образцами. Его судьбой.
VI
Но главной книгой был Руссо.
В библиотеке колледжа, среди пыльных фолиантов, Сен-Жюст нашел «Общественный договор». Это было запрещенное издание — ораторианцы не одобряли женевского еретика. Но книга была там, спрятанная за рядами творений отцов церкви, и Сен-Жюст нашел ее.
Он читал ее при свете огарка, под одеялом, когда все в дортуаре уже спали.
«Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах».
Эти слова жгли его, как огонь. Он перечитывал их снова и снова, пока не выучил наизусть. Он переписывал целые пассажи в тетрадь — мелким, убористым почерком, экономя бумагу.
«Общественный порядок — это священное право, которое служит основой для всех остальных. Но это право не исходит от природы; оно основано на соглашениях».
Вот оно — объяснение всего, что он чувствовал, но не мог выразить. Несправедливость, угнетение, тирания — все это не от Бога, а от людей. И если люди создали это, люди могут это изменить.
Он читал Руссо и видел перед собой отца — старого капитана, который никогда не стал полковником, потому что родился не в той семье. Видел мать, которая продавала серебро, чтобы накормить детей. Видел себя — мальчика в грубой сутане, запертого в холодном дортуаре.
Мы должны изменить мир, — думал он. — Но сначала мы должны понять, как он устроен. А потом — разрушить его и построить заново.
Он закрыл книгу и посмотрел в окно. За решеткой было видно небо — темное, бесконечное, усыпанное звездами.
Я освобожу вас, — пообещал он звездам. — Я освобожу всех.
VII
В 1783 году, когда Сен-Жюсту было шестнадцать, его вызвал к себе директор.
Отец Проспер был старым человеком с седыми волосами и усталыми глазами. Он управлял колледжем уже тридцать лет и видел тысячи мальчиков. Но этот мальчик был особенным. Он следил за ним все эти годы — и видел то, чего не видели другие.
— Садись, — сказал он, указывая на стул.
Сен-Жюст сел. Он не знал, зачем его вызвали, но не боялся. Он уже не боялся ничего.
— Я наблюдал за тобой шесть лет, — сказал отец Проспер. — Ты лучший ученик в этом колледже. Твой латинский безупречен. Твоя риторика великолепна. Ты усваиваешь знания быстрее, чем любой из твоих сверстников. Но у тебя есть проблема.
— Какая? — спросил Сен-Жюст.
— Ты не веришь в то, что мы тебе преподаем. Ты принимаешь наши знания, но не нашу веру. Ты не веришь в Бога.
Сен-Жюст молчал.
— Я знаю, что ты читаешь запрещенные книги, — продолжал отец Проспер. — Руссо, Монтескье, Вольтер. Я знаю, что ты не согласен с тем, что мы тебе говорим. Но я не собираюсь наказывать тебя. Я хочу сказать тебе кое-что.
Он встал, подошел к окну и посмотрел на город, раскинувшийся внизу.
— Из тебя выйдет либо великий священник, либо великий бунтовщик, — сказал он. — Я не знаю, кем ты станешь. Но я знаю, что ты будешь великим. Ты слишком умен, чтобы быть обычным человеком. Ты слишком страстен, чтобы быть смиренным. Ты будешь менять мир — или умрешь, пытаясь это сделать.
Сен-Жюст поднял глаза на директора.
— Я буду тем, кто сметет и священников, и королей, — сказал он тихо. — Я не буду ни слугой, ни пастырем. Я стану тем, кто даст людям свободу.
Отец Проспер долго смотрел на него.
— Ты даже не представляешь, чего это будет стоить, — сказал он.
— Я знаю, — ответил Сен-Жюст. — Я заплачу любую цену.
VIII
Он покинул колледж летом 1785 года.
Шесть лет — с октября 1779-го по август 1785-го. Шесть лет холода, голода, молитв и книг. Шесть лет, которые превратили мальчика в юношу, а юношу — в человека, который больше не боялся ничего.
Он стоял у ворот колледжа и смотрел на серые стены. Он не чувствовал ностальгии. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал только облегчение — будто с его плеч сняли тяжелый груз.
Отец Обри вышел проводить его. Старик был уже совсем седым, но глаза оставались ясными.
— Ты свободен, — сказал он. — Иди и делай то, что должен делать. Но запомни одно: мир не прощает тех, кто пытается его изменить. Он будет сопротивляться. Он будет ломать тебя. Он попытается уничтожить тебя. Но если ты будешь сильным — ты выживешь.
— Я выживу, — ответил Сен-Жюст.
— И еще, — добавил отец Обри. — Не забывай: когда ты разрушаешь старый мир, ты строишь новый. И то, что ты построишь, должно быть лучше того, что ты разрушил. Иначе ты станешь тираном, а не освободителем.
Сен-Жюст посмотрел на старого учителя. Впервые за шесть лет он почувствовал что-то похожее на благодарность.
— Я не забуду, — сказал он.
Он повернулся и пошел по дороге, ведущей из Суассона. В его руках была книга — «Общественный договор» Руссо, его Библия, его путеводитель по миру, который он собирался изменить.
Впереди был Блеранкур. Мать, которая ждала его. Дом, который он не видел шесть лет. И целая жизнь, которую он собирался прожить.
Он шел вперед, и в его глазах горел тот же холодный огонь, который видел брат Жозеф в тот день, когда он отказался плакать.
Он шел вперед, потому что знал: мир не ждет. Мир нужно менять сейчас. Или никогда.
ЧАСТЬ II. ПЕРВЫЙ ШАГ.
ГЛАВА III. «ОРГАНТ»: ПОЭМА ДВАДЦАТИЛЕТНЕГО БУНТАРЯ
I
В Блеранкуре было тихо.
Слишком тихо для человека, в котором кипела революция. Деревня спала по ночам, просыпалась с петухами, жила своей размеренной жизнью — урожай, скотина, налоги, молитвы. Никто не ждал конца света. Никто не верил, что мир может измениться за одно мгновение.
Но Сен-Жюст верил.
Он вернулся из Суассона в августе 1785 года — восемнадцатилетний юноша с дипломом колледжа, но без профессии, без денег, без связей. Мать постарела за эти годы. Сестры выросли. Дом на улице Буржуа стал еще беднее — стены облупились, сад зарос, мебель продана. Но он был дома.
Первые месяцы он не знал, чем заняться. Пытался изучать право в Реймсе — бросил. Слишком скучно, слишком душно, слишком много компромиссов. Вернулся в Блеранкур и погрузился в чтение. Руссо, Монтескье, Вольтер, Плутарх, Тацит — книги стали его единственной отдушиной.
А потом он начал писать.
Каждую ночь, когда все в доме затихало, он садился за маленький стол у окна, зажигал свечу и склонялся над бумагой. Он писал быстро, нервно, почти не задумываясь — будто слова рождались сами собой, будто кто-то диктовал их ему из темноты.
Он писал поэму.
Полное название заняло бы полстраницы: «Органт, поэма в двадцати песнях, найденная в библиотеке Ватикана и переведенная с латыни господином де Сен-Жюстом». Это была мистификация — по моде того времени. Никакой древней рукописи не существовало. Все двадцать песен, все четыре тысячи строк были написаны здесь, в этой комнате, при свете оплывающей свечи.
II
«Органт» был сатирой.
Но не легкой, изящной сатирой в духе Вольтера, где порок высмеивается с улыбкой. Это была тяжелая, мрачная, почти непристойная сатира — будто Вольтера пропустили через мясорубку и приправили желчью обиженного подростка.
Сюжет был нарочито нелепым. Рыцарь-крестоносец Органт — образ, списанный с героев рыцарских романов, — отправляется в Святую землю. Но он не благороден, не храбр, не благочестив. Он глуп, похотлив и жесток. Его подвиги — цепь нелепых случайностей. Его добродетели — притворство. Его вера — суеверие.
Сен-Жюст вложил в эту поэму всю свою ярость. Ярость против монархии, против аристократии, против церкви, против лицемерия, которое он видел повсюду. Он писал о королях, которые забыли, что они люди. О священниках, которые проповедуют добродетель, а сами погрязли в разврате. О вельможах, которые кичатся титулами, но не имеют ни чести, ни совести.
Самые скандальные строки касались королевской власти:
Он забыл по небрежности, я полагаю,
Что был человеком и стал лишь королем.
Но что с того? И что такое трон,
Как не простая глыба, на которой каждый может восседать?
Для 1789 года — года, когда монархия еще стояла, — это был почти призыв к цареубийству.
III
Но самыми шокирующими были эпизоды насилия.
Сен-Жюст описывал их с ледяной, почти медицинской точностью. Вот нимфы кастрируют спящих рыцарей — сцена, которая заставила бы покраснеть даже бывалых читателей маркиза де Сада. Вот герой совершает насилие над женщиной, а автор описывает это с таким спокойствием, будто речь идет о разделке туши.
Она кричала, но никто не слышал,
И небеса, глухие к ее мольбам,
Не разверзлись, не покарали злодея.
Эти строки озадачивали критиков больше всего. Что это? Юношеская бравада? Подражание Вольтеру, который тоже не чурался фривольностей? Или что-то более темное — та самая «холодность», которую позже будут приписывать Сен-Жюсту его враги?
Возможно, он сам не знал ответа. Он просто писал — изливая на бумагу всю свою злость, всю свою боль, всю свою ненависть к миру, который он хотел разрушить.
Поэма была закончена в начале 1789 года. Сен-Жюсту был двадцать один год.
IV
Он отправил рукопись парижскому издателю Пьеру-Франсуа Дидо — племяннику знаменитого типографа. Дидо согласился напечатать книгу, но предупредил: «Будьте осторожны, молодой человек. Ваши стихи могут навлечь на вас неприятности. В них слишком много... смелости».
Сен-Жюст усмехнулся. Смелости? Он считал это честностью.
Книга вышла в мае 1789 года — в те самые дни, когда в Версале собирались Генеральные штаты, а на улицах Парижа уже пахло революцией. Тираж был скромным — несколько сотен экземпляров. Без имени автора на обложке. С предисловием, которое состояло из одной фразы:
«Мне двадцать лет. Я сделал плохо. В следующий раз я сделаю лучше».
Сен-Жюст держал в руках напечатанный экземпляр — плод двух лет ночной работы — и чувствовал странное волнение. Это была его первая книга. Первая часть его души, которую он отдал миру.
Он не знал, что мир ответит ему насмешкой.
V
Отклики пришли через несколько недель.
Они были убийственными.
Критики снисходительно похлопывали автора по плечу: молодо, зелено, мальчик старался. Читатели не понимали его сатиры. Друзья советовали писать что-то более безопасное.
Но один отзыв задел его за живое.
Камилл Демулен — журналист, бунтарь, человек, который сам сжигал столбы своим пером — написал в своем журнале «Революции Франции и Брабанта» короткую, но язвительную заметку. Он процитировал эпиграф Сен-Жюста и добавил:
«"Вы, молодой человек, уже попрощались со здравым смыслом?" В таком случае я должен признать, что он действительно попрощался. И, кажется, навсегда».
Демулен назвал автора «варваром, который пишет стихи топором». Он высмеял и сюжет, и стиль, и саму идею поэмы. «Это не сатира, — писал он, — это клинический бред. Автор, кажется, сам не понимает, что он хотел сказать».
Сен-Жюст перечитал эти строки несколько раз. Его лицо оставалось спокойным, но внутри закипала холодная ярость.
Он смеется надо мной, — думал он. — Этот человек, который сам считается бунтарем, смеется над моим бунтом. Почему? Потому что моя правда — не его правда? Потому что я осмелился написать то, что он побоялся бы?
Он отложил журнал и подошел к окну. За окном был все тот же Блеранкур — тихий, сонный, равнодушный.
— Я поеду в Париж, — сказал он себе. — Я встречусь с ним. И скажу ему все, что думаю.
VI
Но сначала он должен был решить семейную проблему.
Мать прочитала «Органта» и пришла в ужас. Не из-за политики — она мало интересовалась политикой. Из-за непристойностей. Из-за сцен насилия. Из-за того, что ее сын, ее Луи-Антуан, написал такое.
— Это позор, — сказала она. — Ты опозорил имя отца. Ты опозорил нашу семью.
Сен-Жюст выслушал ее молча. Он не спорил. Он знал, что она не поймет. Она выросла в другом мире, в мире, где честь семьи была важнее правды.
Мари-Анн попыталась скупить тираж. Она ходила по книжным лавкам, спрашивала экземпляры, сжигала их в камине. Но было поздно. Книга уже разошлась — ее читали в Париже, в Реймсе, в Суассоне. Имя Сен-Жюста уже было связано с ней.
Сын не остановил мать. Он просто продолжал писать — новую книгу, не поэму, а политический трактат. О том, какой должна быть Франция. О том, как построить справедливое общество.
Он назвал ее «Дух Революции и Конституции Франции».
VII
В Париж он приехал в конце 1789 года.
Город был уже не тем, что он помнил. Революция изменила все. Улицы бурлили митингами, газеты кричали заголовками, люди носили трехцветные кокарды и спорили о правах человека. Воздух пах порохом и надеждой.
Сен-Жюст шел по бульварам и чувствовал, что он наконец-то дома. Это был его город. Его время. Его эпоха.
Он нашел Демулена в кафе на улице Ансьен-Комеди. Камилл сидел за столиком, окруженный друзьями, и что-то оживленно обсуждал. Ему было двадцать девять — на семь лет старше Сен-Жюста. Яркие глаза, быстрые жесты, голос, который перекрывал шум зала. Он был человеком, который умел говорить так, что люди слушали.
Сен-Жюст подошел к столу.
— Камилл Демулен?
— Да, а вы? — ответил Камилл, поднимая глаза.
— Луи-Антуан де Сен-Жюст. Автор «Органта».
Камилл улыбнулся — но в его улыбке было нечто такое, что заставило Сен-Жюста напрячься.
— А, поэт, — сказал он. — Тот самый, который пишет топором. Я читал вашу поэму. Присаживайтесь.
Сен-Жюст не сел.
— Я пришел сказать вам, что вы неправы. Моя поэма — не просто безумная дерзость. Это манифест. Это призыв к действию. Я хочу изменить мир, а не просто смеяться над ним.
Демулен поднял бровь.
— Изменить мир? — переспросил он. — Знаете, молодой человек, я тоже хочу изменить мир. Но революция — это праздник. Толпа, песни, танцы, разрушение старого и строительство нового. Это карнавал. Не нужно быть таким серьезным. Карнавал сам все сделает.
— Карнавалы кончаются бойней, — ответил Сен-Жюст холодно. — Я хочу, чтобы бойня кончилась карнавалом.
За столом на мгновение стало тихо. Друзья Демулена переглянулись. Камилл перестал улыбаться.
— Вы серьезный человек, — сказал он. — Это хорошо. Но помните: серьезность иногда убивает. Революция не терпит слишком серьезных людей. Она сжирает их.
— Я знаю, — ответил Сен-Жюст. — Но я готов быть съеденным, если это поможет освободить народ.
Он развернулся и вышел из кафе.
VIII
Он возвращался в Блеранкур, но уже не тем человеком.
Париж изменил его. Встреча с Демуленом изменила его. Он понял: стихи — это только начало. Слова без действия бесполезны. Поэма без революции — просто бумага.
Он сел за свой стол, зажег свечу и начал писать новую книгу. Не стихи — политический трактат. О том, какой должна быть Франция. О том, как построить справедливое общество. О том, как освободить народ.
«Дух Революции и Конституции Франции».
Он писал ночами, как и раньше. Но теперь его муза была не яростью. Его музой была надежда.
А где-то в Париже Камилл Демулен — сам того не зная — только что нажил себе смертельного врага. Пройдет четыре года, и Сен-Жюст вспомнит эту встречу. Вспомнит и подпишет ордер на его арест.
Но это будет потом.
А пока он просто писал. Писал, потому что верил: слова могут изменить мир. И он был прав. Просто мир, который они изменят, окажется совсем не таким, как он мечтал.
ГЛАВА IV. ТРОПА К ТРИБУНЕ
I
Блеранкур проснулся другим утром.
14 июля 1790 года. Праздник Федерации — первая годовщина взятия Бастилии. По всей Франции люди выходили на площади, чтобы поклясться в верности нации, закону и королю. Даже здесь, в маленьком пикардийском городке, где, казалось, время остановилось, на площади перед церковью собралась толпа.
Крестьяне в грубых рубахах, ремесленники с мозолистыми руками, торговцы, женщины с детьми на руках. Все смотрели на помост, где стоял человек, которого они знали с детства — сын старого капитана де Сен-Жюста, тот самый мальчик, что уехал в колледж и вернулся странным, молчаливым, с книгами под мышкой.
Теперь этот мальчик стоял перед ними — высокий, бледный, с холодными голубыми глазами. На нем был мундир командира Национальной гвардии Блеранкура. Его избрали всего месяц назад, несмотря на молодость. Вернее, благодаря ей — старики не хотели брать на себя ответственность в смутное время, а этот юноша, казалось, не боялся ничего.
Сен-Жюст поднял руку, и толпа затихла.
— Граждане! — его голос разнесся над площадью. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы дать клятву. Но прежде чем мы сделаем это, я хочу сказать вам несколько слов.
Он говорил о свободе, о равенстве, о правах человека. О том, что старый порядок рухнул и никогда не вернется. О том, что теперь они — не подданные короля, а граждане Франции. Он говорил страстно, убежденно, но без жестов, без крика — его голос был ровным и холодным, как лезвие ножа.
— Мы должны помнить, — сказал он, — что свобода — это не праздник. Свобода — это труд. Это дисциплина. Это готовность отдать жизнь за то, во что мы верим.
Толпа слушала затаив дыхание. Старый мэр, стоявший у помоста, кивал седой головой.
Потом началась церемония. Сен-Жюст первым подошел к алтарю Отечества — деревянному сооружению, украшенному трехцветными флагами — и произнес слова клятвы:
— Клянусь быть верным нации, закону и королю. Клянусь защищать Конституцию. Клянусь отдать жизнь, если потребуется, ради свободы.
Но когда он произносил слово «королю», его губы едва заметно дрогнули.
Он уже знал то, чего еще не знала толпа: король — враг. Не друг нации, не символ единства, а враг, которого нужно уничтожить. Но говорить это вслух в июле 1790 года было еще рано. Даже для него.
II
После церемонии он остался на площади.
К нему подошли люди — крестьяне, торговцы, ремесленники. Они жали ему руку, хлопали по плечу, благодарили за речь. Одна женщина, старая вдова, сказала:
— Ваш отец был бы горд вами, господин де Сен-Жюст.
Он покачал головой:
— Не называйте меня «господином». Я гражданин. Просто гражданин.
Это было не просто слово. Это был принцип. Через несколько месяцев он официально откажется от дворянской частицы «де» в своей фамилии и будет подписываться просто «Сен-Жюст». Позже, в эпоху Террора, это спасет ему жизнь — но пока он об этом не знал.