Сказать несказанное: мышление против языка от Гегеля к Хайдеггеру через Маркса.

И вот здесь язык упирается в почти непреодолимую трудность. Гегель не вводит для этой двойной оптики никаких формальных маркеров. Он не пишет: «С точки зрения сознания...», «С нашей же точки зрения...». Он заставляет контекст, интонацию, само развёртывание аргумента удерживать различие между für es и für uns. Читатель должен постоянно помнить, кто сейчас «видит»: то ли сознание, которое ещё не знает своей истины, то ли мы, которые уже знаем, чем всё кончится. Это требует от языка того, на что он не рассчитан. Естественный язык предполагает единого говорящего, единую точку зрения. Повествование с двойным дном — это удел романа, иронии, но не философского трактата. Гегель делает философский трактат ироническим, не впадая в релятивизм. Он говорит об одном и том же одновременно изнутри и снаружи. Например, когда он описывает, как чувственная достоверность приходит к крушению своей истины, он говорит языком, который одновременно и воспроизводит эту наивную достоверность, и подрывает её. Слова «это», «здесь», «теперь» употребляются так, как их употребляет само сознание, но в контекст они вставлены так, что их несостоятельность видна нам. Это тончайшая языковая работа: ни разу не сказать «мы-то знаем», но каждой синтаксической конструкцией дать понять, что мы знаем.

Кроме того, сама метафора орудия не просто опровергается и отбрасывается — она снимается. Гегель показывает, что представление о познании как о чём-то отдельном от предмета есть не просто ошибка, а необходимая ступень. Сознание с неизбежностью начинает с того, что мыслит себя и предмет как внешние друг другу. Язык этой ступени — это язык метафор орудия и среды. Феноменология не просто отбрасывает этот язык, она проходит через него, показывает его необходимость и его крах. Это значит, что метафорический язык не есть просто враг, которого нужно уничтожить. Он есть момент самого движения сознания. Гегель не может просто выбросить его, потому что тогда он выбросил бы и ту ступень опыта, на которой этот язык возникает. Он должен включить его в изложение, дать ему прозвучать — и дать ему разрушиться под собственной тяжестью. Это и происходит в Einleitung и затем в первых главах самой «Феноменологии».

Таким образом, в Einleitung Гегель продолжает и углубляет ту работу над языком, которую он начал в Vorrede. Там он показал, что спекулятивное содержание требует разрушения формы предложения. Здесь он показывает, что даже постановка вопроса о познании требует разрушения метафор, которыми эта постановка с неизбежностью пользуется. И то и другое — не просто критика языка, а демонстрация того, что язык является не внешней оболочкой мысли, а той стихией, в которой мысль живёт, ошибается, страдает и приходит к истине. Феноменологический метод есть метод, при котором язык сознания и язык философа расходятся, но остаются внутри одного и того же текста — и это напряжение между двумя языками, это невозможное сосуществование наивного и спекулятивного в одной фразе и есть то, что делает чтение «Феноменологии» опытом, а не просто получением информации. Гегель мыслит против языка, потому что язык всегда уже склонен занять одну точку зрения, зафиксировать её и остановить движение. А феноменология требует движения, перехода, снятия — и язык должен быть насильственно принуждён к этой текучести, которую его грамматическая природа всячески отвергает.

5. Чувственная достоверность: «это» и «моё»

Локализация: «Феноменология духа», раздел A. Bewußtsein, I. Die sinnliche Gewißheit oder das Diese und das Meinen. В издании Meiner страницы 69–79, в Suhrkamp том 3 — страницы 82–92.

Этот раздел — возможно, самый знаменитый во всей «Феноменологии» и бесспорно самый важный для нашей темы. Именно здесь тезис о «мышлении против языка» не просто реализуется в практике гегелевского письма, но становится прямым предметом высказывания. Гегель здесь не обличает некий частный философский язык, как он делал с формализмом в Vorrede; он обличает сам язык как таковой — его природу, его неспособность схватить единичное, его всегда-уже-всеобщий характер.

Чувственная достоверность открывает раздел с наивной самоуверенностью. Она кажется себе самым богатым, самым истинным знанием. Гегель пишет: «Sie erscheint als die reichste Erkenntnis, ja als eine Erkenntnis von unendlichem Reichtum» — «Она кажется богатейшим познанием, познанием бесконечного богатства». Почему? Потому что она имеет дело с непосредственно данным, с «этим» во всей его полноте. Она ничего не отбрасывает, ничего не опосредует понятиями. Но эта видимость богатства немедленно разоблачается. Стоит только спросить чувственную достоверность: «Что есть Это?» — и она вынуждена ответить. А ответить — значит заговорить. А заговорить — значит вступить в стихию всеобщего. Здесь и происходит катастрофа.

Гегель формулирует эту катастрофу в двух формах: по отношению к объекту («это») и по отношению к субъекту («моё»). Начнём с объекта. Чувственная достоверность хочет высказать единичное «это». Она говорит: «Здесь есть дерево» или «Теперь есть ночь». Гегель показывает, что оба указания рушатся при малейшем движении. «Теперь есть ночь» — мы записываем эту истину. Через несколько часов, когда наступает день, мы смотрим на запись — и истина «прокисает», как выражается Гегель: «Dieses Jetzt erhält sich nicht, sondern ist vielmehr ein Nichtseiendes» — «Это „теперь“ не сохраняется, оно, напротив, есть нечто не-сущее». Ночь прошла, теперь день. Но само слово «теперь» не изменилось. Оно равнодушно пережило смену ночи и дня. Оказывается, что «теперь» как слово не указывает на конкретную ночь, а есть всеобщая форма, вмещающая в себя любое «теперь». Гегель пишет: «Das Jetzt, welches Nacht ist, wird aufbewahrt, d.h. es wird als das behandelt, für was es sich ausgibt, als ein Seiendes; aber es erweist sich als ein Nichtseiendes. Das Jetzt selbst erhält sich wohl, aber als ein solches, das nicht Nacht ist; ebenso erhält es sich gegen den Tag als ein solches, das nicht Tag ist, als ein Negatives überhaupt. Dieses sich erhaltende Jetzt ist daher nicht ein unmittelbares, sondern ein vermitteltes» — «„Теперь“, которое есть ночь, сохраняется, то есть с ним обращаются как с тем, за что оно себя выдаёт, как с сущим; но оно оказывается не-сущим. Само „теперь“ сохраняется, но как такое, которое не есть ночь; равным образом оно сохраняется по отношению к дню как такое, которое не есть день, как негативное вообще. Это сохраняющееся „теперь“ есть поэтому не непосредственное, а опосредованное». Слово «теперь» выжило, но какой ценой? Ценой полной потери содержания. Оно стало «негативным вообще» — пустой формой, вмещающей всё что угодно и потому не означающей ничего конкретного.

То же самое происходит с «здесь». «Здесь есть дерево». Я поворачиваю голову — и «здесь» уже не дерево, а дом. «Hier selbst verschwindet nicht, sondern es ist bleibend im Verschwinden des Hauses, Baumes und so fort, und gleichgültig, Haus, Baum zu sein» — «Само „здесь“ не исчезает, оно есть пребывающее в исчезновении дома, дерева и так далее, и равнодушно к тому, быть ли домом или деревом». Слово «здесь» выживает, оставаясь тем же самым при смене любого содержания. Оно есть всеобщее «здесь», которое не указывает ни на какое конкретное место, а есть лишь форма указания. Язык, таким образом, совершает подмену: чувственная достоверность мнит, что говорит о единичном, а язык подсовывает ей всеобщее. Гегель формулирует это с предельной резкостью: «Die sinnliche Gewißheit erfährt also, daß ihr Wesen weder in dem Gegenstande noch in dem Ich ist, und die Unmittelbarkeit weder eine Unmittelbarkeit des einen noch des andern ist» — «Чувственная достоверность узнаёт, что её сущность не в предмете и не в „я“, и непосредственность не есть непосредственность ни того, ни другого». А дальше — ключевая фраза: «Sprechen wir das Sinnliche als ein Einzelnes aus, so sprechen wir es als ein Allgemeines aus» — «Высказывая чувственное как единичное, мы высказываем его как всеобщее». Язык не может высказать единичное. Сама операция высказывания превращает единичное во всеобщее.

Теперь — субъективная сторона, «моё». Чувственная достоверность говорит: «Я, этот единичный, вижу это дерево». Но «я» — такое же всеобщее слово, как «теперь» и «здесь». Гегель пишет: «Ich, dieser, sehe den Baum, und behaupte den Baum als das Hier; ein anderer Ich sieht aber das Haus und behauptet, das Hier sei nicht ein Baum, sondern ein Haus. Beide Wahrheiten haben dieselbe Beglaubigung, nämlich die Unmittelbarkeit des Sehens, und die Sicherheit und Versicherung beider über ihr Wissen. Die eine verschwindet in der anderen» — «Я, этот, вижу дерево и утверждаю дерево как „здесь“; но другой „я“ видит дом и утверждает, что „здесь“ есть не дерево, а дом. Обе истины имеют одно и то же удостоверение, а именно непосредственность видения, и уверенность и заверение обоих в своём знании. Одна исчезает в другой». Моё единичное «я» сталкивается с другим единичным «я», и их истины взаимно уничтожаются. Когда я говорю «я», я полагаю, что указываю на себя как на этого единственного. Но слово «я» говорят все. «Jeder ist das, was er sagt: Ich» — «Каждый есть то, что он говорит: Я». Слово «я» есть всеобщее, оно обозначает любого говорящего. Чувственная достоверность хочет сказать «этот единственный я», но язык даёт ей только «я вообще».

Здесь Гегель делает прямое и ошеломляющее заявление о языке. Он пишет: «Die Sprache aber ist, wie wir sehen, das Wahrhaftere; in ihr widerlegen wir selbst unmittelbar unsere Meinung, und da das Allgemeine das Wahre der sinnlichen Gewißheit ist, und die Sprache nur dieses Wahre ausdrückt, so ist es gar nicht möglich, daß wir ein sinnliches Sein, das wir meinen, je sagen können» — «Но язык, как мы видим, есть более истинное; в нём мы сами непосредственно опровергаем наше мнение; и так как всеобщее есть истинное чувственной достоверности, а язык выражает только это истинное, то совершенно невозможно, чтобы мы когда-либо могли высказать чувственное бытие, которое мы имеем в виду». Это поразительный поворот. Язык «более истинен» (das Wahrhaftere), чем сознание, которое на нём говорит. Сознание мнит, что имеет в виду единичное, но когда оно открывает рот, язык заставляет его говорить всеобщее. Язык опровергает мнение (Meinung) говорящего — и делает это не когда-то потом, в отдалённой рефлексии, а «непосредственно» (unmittelbar), в самом акте речи. Мы не можем высказать то, что мы «мним» (meinen). Глагол «meinen» у Гегеля здесь приобретает терминологический смысл: мнение — это интенция сознания, направленная на единичное, которая принципиально невыразима в языке. Язык всегда выдаёт всеобщее. «Meinung» — это то в сознании, что сопротивляется языку и что язык неизбежно предаёт.

Гегель закрепляет этот тезис почти афористической формулой: «Das Unsagbare, das Unaussprechbare ist das Unwahre, das Unvernünftige» — «Несказанное, невыразимое есть неистинное, неразумное». То, что нельзя высказать, не имеет истины. Единичное как единичное невыразимо — значит, оно не есть истинное. Истинно только всеобщее, которое и есть стихия языка. Это настоящий переворот по отношению ко всей предшествующей традиции, которая видела в единичном, в «вот этом» подлинную реальность, а в языке — лишь бледную копию. Гегель переворачивает это отношение: реально всеобщее, а единичное есть иллюзия, которая держится лишь до тех пор, пока мы молчим. Как только мы начинаем говорить, иллюзия рассеивается.

Но диалектика чувственной достоверности на этом не заканчивается. Сознание пытается спасти единичное через акт указания. Если нельзя сказать единичное словами, можно хотя бы указать на него пальцем. Гегель разбирает и эту попытку — и здесь происходит нечто ещё более глубокое. Указание пальцем тоже не спасает. Почему? Потому что акт указания разворачивается во времени. Я указываю на «это теперь» — но пока я указываю, «теперь» уже прошло. «Das Jetzt wird gezeigt, es ist das Jetzt. Jetzt; es ist schon nicht mehr, indem es gezeigt wird» — «„Теперь“ показывают; оно есть „теперь“; но когда его показывают, его уже больше нет». Указание всегда опаздывает. То, на что я указываю, уже исчезло, и моё указание попадает в пустоту или, точнее, в новое «теперь», которое тут же исчезнет. Гегель продолжает: «Das aufgezeigte Jetzt ist ein gewesenes, und dies ist seine Wahrheit; es hat nicht die Wahrheit des Seins. Es ist also doch dies wahr, daß es gewesen ist. Aber was gewesen ist, ist in der Tat kein Wesen; es ist nicht, und um das Sein war es zu tun» — «Показанное „теперь“ есть нечто бывшее, и в этом его истина; оно не имеет истины бытия. Таким образом, истинно всё же то, что оно было. Но то, что было, на деле не есть сущность; его нет, а речь шла о бытии».

Указание на «здесь» терпит столь же сокрушительный крах. «Hier» — это не точка, а множество точек, расположенных в пространстве. «Hier ist nicht ein Baum, sondern in Wahrheit ist es ein Haus. Oben, unten, rechts, links, vorn, hinten. Das Hier ist also eine Vielheit von Hier, eine einfache Menge von Hier» — «„Здесь“ есть не дерево, а по истине — дом. Вверху, внизу, справа, слева, спереди, сзади. „Здесь“ есть множество „здесь“, простая совокупность „здесь“». Когда я указываю на «здесь», я указываю на точку, которая тут же обрастает другими точками, другими «здесь». Само указание предполагает пространство, в котором «здесь» всегда окружено другими «здесь» и может быть выделено только через отношение к ним. То есть «здесь» есть не что иное, как всеобщая пространственная форма, а не единичная точка.

Итог этого движения Гегель подводит в пассаже, который прямо отсылает к практике языка. Когда чувственная достоверность хочет удержать единичное и говорит: «Это есть», — она говорит нечто, что немедленно исчезает. Но само это исчезновение, сам акт отрицания единичного и есть истина. Истина чувственной достоверности — не покоящееся «это», а движение, в котором «это» исчезает и переходит в «не-это», а затем в новое «это». Это движение и есть всеобщее. Гегель заключает: «Es wird also das Sinnliche, das Einzelne ausgesprochen — es wird als Allgemeines ausgesprochen. Die Sprache spricht in der Tat nur das Allgemeine aus; das Einzelne, das gemeint wird, kann nicht gesagt werden» — «Чувственное, единичное высказывается — и высказывается как всеобщее. Язык на деле высказывает только всеобщее; единичное, которое имеют в виду, не может быть сказано».

В этом разделе Гегель не просто анализирует чувственную достоверность — он анализирует сам язык в его фундаментальной структуре. Язык есть стихия всеобщего. Он не может схватить единичное, потому что его природа — делать всё, к чему он прикасается, всеобщим. Сказать — значит универсализировать. Это не недостаток языка, который можно исправить (например, придумав язык, состоящий из одних имён собственных). Это сущность языка, и именно поэтому язык «более истинен», чем чувственная достоверность. Чувственная достоверность есть иллюзия единичного. Язык разоблачает эту иллюзию. Но разоблачение это происходит через насилие: сознание хочет сказать одно, а говорит другое. Это не просто ошибка, это диалектически необходимый момент. Без этого насилия языка над мнением сознание никогда не вышло бы за пределы мнимого богатства чувственного и не вступило бы на путь опыта, ведущий к понятию.

Таким образом, раздел о чувственной достоверности есть момент в «Феноменологии», где «мышление против языка» оборачивается «мышлением самого языка против сознания». Язык здесь не инструмент, которым философ пользуется, чтобы выразить мысль. Язык есть самостоятельная сила, которая опровергает намерения говорящего и вынуждает его признать истину всеобщего. Философ не насилует язык — это язык насилует сознание, и философ лишь фиксирует это насилие, делает его видимым. Гегель здесь достигает предела лингвистической рефлексии: он показывает, что сама форма высказывания содержит в себе спекулятивное содержание, что грамматика уже есть логика, что язык всегда уже говорит всеобщее, даже когда говорящий этого не хочет. И именно поэтому философия может опереться на язык — не как на послушное орудие, а как на стихию, которая сама знает истину лучше, чем сознание, которое в ней говорит.

6. Восприятие: вещь, свойства и рассудочная софистика

Локализация: «Феноменология духа», раздел A. Bewußtsein, II. Die Wahrnehmung oder das Ding und die Täuschung. В издании Meiner страницы 79–93, в Suhrkamp том 3 — страницы 93–107.

Если в чувственной достоверности язык разоблачал претензию сознания на схватывание единичного, то в восприятии он берётся за следующую ступень: за вещь с её свойствами. Воспринимающее сознание уже усвоило урок предыдущего раздела: оно знает, что истина не в единичном «этом», а во всеобщем. Но его всеобщее — это вещь, обладающая многими свойствами. Соль бела, кубична, солона на вкус, остра на ощупь. Вещь есть единство этих свойств, их носитель. Казалось бы, здесь язык работает без напряжения: субъект («соль»), связка («есть»), предикаты («белая», «кубическая», «солёная»). Но именно на этой, казалось бы, мирной грамматической территории Гегель обнаруживает новую катастрофу. Её агент — маленькое, почти незаметное слово «также» (Auch). Именно оно оказывается главным действующим лицом диалектики восприятия.

Гегель начинает с того, как сознание проговаривает вещь. «Das Salz ist weiß, auch scharf, auch kubisch, auch von bestimmter Schwere, auch salzig и так далее» — «Соль бела, также остра, также кубична, также определённого веса, также солона». Этот ряд предикатов нанизывается на союз «также». Что делает это «также»? Оно соединяет свойства, не ставя их в отношение друг к другу. Белое не есть острое, острое не есть кубическое. Они просто «также» присутствуют. «Auch» есть языковой оператор безразличной совместности. Он создаёт видимость, что свойства сосуществуют в вещи мирно, не мешая друг другу, как предметы в корзине. Гегель называет это «das Auch der Eigenschaften» — «„также“ свойств». Он пишет: «Dieses Auch ist also das reine Allgemeine selbst, oder das Medium, die Dingheit, die sie so zusammenfaßt» — «Это „также“ есть, следовательно, само чистое всеобщее, или среда, вещность, которая их так соединяет». Обратим внимание на слово «Medium». Здесь оно возвращается в новом значении: не среда познания, как в Einleitung, а среда вещи, то, в чём свойства существуют совместно. Но это «Medium» есть не что иное, как слово «также». Грамматический оператор перечисления становится онтологической структурой вещи. Язык здесь не отражает вещь, а активно конструирует её форму: вещь есть «также» своих свойств.

Однако эта конструкция немедленно начинает разрушаться. Почему? Потому что вещь не есть только «также». Она есть также единое, «Eins». Соль — это одна вещь, а не просто коллекция свойств. Когда я говорю «соль есть белая, также острая, также солёная», я перечисляю свойства, но я подразумеваю, что за ними стоит нечто — сама соль как единое. Но как это единое присутствует в языке? Гегель показывает, что язык не может удержать одновременно «также» и «единое». Когда сознание говорит «вещь есть единое», оно исключает множественность свойств. Когда оно говорит «вещь имеет свойства», единое распадается на «также». Возникает колебание, которое Гегель описывает так: «Das Ding ist das Eins, das Auch, das sich in die selbständigen Materien auflöst; und es ist ebenso das Eins, das sie in sich zurücknimmt» — «Вещь есть то единое, то „также“, которое растворяется в самостоятельных материях; и она в равной мере есть то единое, которое забирает их обратно в себя». Сознание не может остановиться ни на одной из этих двух сторон. Оно перебегает от «вещь едина» к «вещь есть множество свойств» и обратно. Язык с его союзом «также» всё время подталкивает сознание к тому, чтобы рассыпать вещь на перечисление. Но как только сознание принимает эту рассыпанную вещь за истину, его тут же подстерегает вопрос: а что же делает эту соль именно солью, если она есть просто белое плюс острое плюс солёное? Сознание отступает назад, к единству. И так без конца.

Здесь Гегель переходит от описания колебания к анализу тех уловок, с помощью которых сознание пытается спасти свою истину. Он называет это «Sophisterei des Wahrnehmens» — «софистика восприятия». Суть софистики в том, что сознание попеременно приписывает противоречие то себе, то вещи. Когда единство вещи распадается на множество свойств, сознание говорит: «Это не вещь противоречива, это я ошибаюсь, это моя рефлексия вносит различие». Когда же множество свойств требует единства, сознание говорит: «Нет, это сама вещь едина, а множественность есть лишь видимость для другого». Гегель пишет об этом с язвительной точностью: «Das Bewußtsein erklärt das eine Mal die Täuschung für einen Fehler an ihm selbst, das andere Mal die Täuschung für eine Täuschung an den Dingen» — «Сознание один раз объявляет иллюзию ошибкой в себе самом, другой раз — иллюзией в самих вещах». Это перебрасывание противоречия туда-сюда и есть рассудочная софистика. Сознание не может удержать противоречие как истину — оно всё время пытается от него избавиться, приписав его какой-то одной стороне.

И здесь язык играет ключевую роль. Гегель показывает, что именно языковые формы дают сознанию готовые схемы для этой софистики. Возьмём пару «в-себе» (an sich) и «для-другого» (für anderes). Сознание говорит: «Вещь есть в-себе единое, но для другого она распадается на свойства». Союз «но» (aber) здесь работает так же, как «также»: он создаёт видимость мирного сосуществования двух противоположных определений. «Вещь есть единое, но также и множественное». «Она есть в-себе покоящаяся, но для-другого — изменчивая». Язык позволяет нанизывать эти определения через союзы «но» и «также», не требуя их действительного синтеза. Гегель разоблачает эту грамматическую уловку. Противоречие не снимается союзом «но» — оно лишь прикрывается им. «Aber» и «auch» суть словесные пластыри, которые сознание накладывает на рану противоречия, но рана не заживает.

Более того, сам переход от чувственной достоверности к восприятию был, как показывает Гегель, предопределён языком. Чувственная достоверность погибла на том, что язык не может сказать единичное. Но что предложил язык взамен? Вещь с её свойствами — то есть субъект с предикатами. Форма суждения «S ist P» стала формой самой вещи. Восприятие есть не что иное, как сознание, которое приняло грамматическую структуру предложения за онтологическую структуру реальности. Оно мыслит мир как совокупность субъектов, к которым прикреплены предикаты. Но уже в Vorrede Гегель показал, что эта форма недостаточна для спекулятивного содержания. Теперь он показывает, что она недостаточна даже для самого обыденного восприятия. Вещь не умещается в форму «S ist P», потому что она одновременно едина и множественна, есть «в-себе» и «для-другого». Эти определения не укладываются в простое приписывание предиката субъекту — они требуют диалектического движения, которое грамматика суждения блокирует.

Кульминация этого раздела — понятие «безусловной всеобщности» (unbedingte Allgemeinheit), которое возникает, когда сознание наконец понимает, что истина восприятия не в покоящейся вещи с её свойствами, а в движении, которое связывает единство и множественность, в-себе и для-другого. Но это движение уже не может быть выражено простым перечислением через «также» или уступительным «но». Оно требует нового языка — языка сил, закона и рассудка, к которому Гегель переходит в следующем разделе. Язык восприятия исчерпал себя; его грамматические ресурсы оказались ловушкой, которая имитирует синтез, но на деле даёт лишь софистическое лавирование между противоположностями.

Таким образом, в разделе о восприятии Гегель продолжает свою критику языка, но на новом уровне. Если в чувственной достоверности язык разоблачал себя как стихия всеобщего, то здесь он разоблачает себя как машина, производящая видимость примирения там, где на деле — неразрешённое противоречие. Союзы «также» и «но» оказываются главными виновниками софистики восприятия. Они позволяют сознанию говорить «и то, и другое», не совершая при этом работы понятия. Гегель вскрывает этот механизм и показывает, что грамматическая форма перечисления и уступительности есть форма неистинного знания. Истина не в «также», а в движении, которое снимает «также» и показывает, как одно определение переходит в другое — без всякого «также», через негацию. Но для этого нужен уже не язык восприятия, а язык рассудка, к анализу которого Гегель приступает немедленно. «Мышление против языка» здесь есть разоблачение союзов: философ выдёргивает из речи её скрепы и показывает, что на этих скрепах держится не истина, а лишь её видимость.

7. Рассудок, сила и закон, чувственный и сверхчувственный мир

Локализация: «Феноменология духа», раздел A. Bewußtsein, III. Kraft und Verstand, Erscheinung und übersinnliche Welt. В издании Meiner страницы 93–120, в Suhrkamp том 3 — страницы 107–134.