- -
- 100%
- +
Мы с ней как воробушки сбились в кучку на углу стола, и я как могла лила бальзам на ее раны, когда удавалось вставить хоть слово. Я говорила то, что следовало говорить, молчала, когда следовало слушать, а это, собственно, в основном и требовалось. Иногда мое внимание отключалось от излияний дамы, и, не забывая периодически кивать, я с удовлетворением замечала, что Рита успела уже и накрыть на стол, и обслужить мать, и даже поговорить по телефону.
Наконец у Риты все было готово.
– Девушки, вы заболтались, я зову всех к столу!
Через минуту в гостиную с явной неохотой спустилась семья Риты – муж Вадим и племянники Митя и Маша.
Изольда Альбертовна переключилась на вновь прибывших. Ее радостная экзальтация так резко сменила экзальтацию жалобную, что я даже несколько растерялась. Скорее всего, этот пункт ее программы был выполнен, и она перешла к следующему.
Впрочем, Рита заранее расписала мне ее немудрёный сценарий, не исполнив который она ни за что не выйдет из-за стола. Следующий акт – восхваление хозяев, затем стол – «как все прелестно, но было бы лучше, если бы…»; вот здесь она делает по другому… а у нее есть дивный повар, который балует ее… и так далее… Затем – тяжелая служба Вениамина; впрочем, о том, в чем именно состояла ее сложность, не будет произнесено ни слова – только о том, кто и когда отметил его заслуги и как этим правильно воспользоваться.
Сейчас Альбертовна перевела свое внимание на молодого человека. Она явно готовила себе зятя. Но спокойного, прагматичного Митю было так просто не взять: он слушал Альбертовну и, не отрывая взгляда от смартфона, изредка что-то отвечал.
Наконец Вадим произнес первый тост, и дальше тосты полились рекой… И все из одного источника.
И вот тут я дала первый сбой. После активного общения с Изольдой Альбертовной мне требовалась передышка. Я устала вникать в разговор – и под предлогом, что нужно выгулять собаку, встала из-за стола.
Чтобы не выскочить из дома вприпрыжку, пришлось приложить некоторые усилия. Я нацепила Мартину поводок и собралась было уже как можно более сдержанно выйти, но тут услышала призыв Изольды Альбертовны. Вновь резко сменив радостную тональность на жалобную, она произнесла:
– Алиса, голубушка, вам же все равно где гулять? Не могли бы вы пойти в сторону станции? Лера должна вот-вот приехать с экзамена… Если встретите, напомните ей, что мы с нетерпением ее ждем. Как можно так опаздывать! Она же знает, что у нашей Риточки Павловны юбилей! Мы все здесь, и Митя тоже…
Может быть, она еще что-то сказала; но я, недослушав, кивнула и вышла во двор.
Встреча
Облегчение я почувствовала только за воротами. Мы с псом медленно двинулись в сторону станции электрички. Мартин с упоением исследовал новые запахи, а я предавалась размышлениям. Удивительно, как иной человек ухитряется создавать невозможно душную, давящую атмосферу вокруг себя. Настолько душную, что любая встреча становится пыткой.
Как же все-таки так получилось, что вполне вроде бы благополучная и обеспеченная женщина -преданная жена, любящая мать, вырастившая достойных талантливых детей, – так отчаянно несчастна? Ее несчастие совершенно очевидно. Она пытается выбраться из него и находит единственный способ – быть в центре всего: событий, разговоров. Она не дает себе покоя, то вылавливая, то организуя малейшие поводы привлечь к себе внимание.
Я представила себе милую девушку, начинающую актрису, которая каким-то непостижимым образом выходит замуж за очень немолодого необщительного человека совсем из другого круга, ожидая от него того же, чего она ожидала и от сцены – внимания, поклонения, любви… А нашла сухость, замкнутость, откровенное равнодушие и… недурственный, надо сказать, достаток. С появлением детей сцена как-то отошла, а желание поклонения и восхищения осталось, их-то она и стала добиваться всеми возможными способами. Умишка занять себя ей недостало – и получилось то, что получилось.
Сделав такие выводы, возможно и неверные – что, собственно, мало меня заботило – я выкинула Альбертовну из головы и постаралась насладиться прогулкой.
Ветер стих… Подморозило… Летящая весь день с неба непонятная колючая крошка к вечеру превратилась в милый снежок. Дорога шла сквозь высокие старые ели: хвойный лес доминировал в этой части взморья – как, впрочем, почти везде на северном побережье залива. Современные загородные дома и советские дачи, отели и спа-центры, рестораны и кафе разместились в лесу, расчистив себе жизненное пространство и при этом старательно сохранив вековые деревья и молодую поросль. Автомобильные трассы и пешеходные дорожки струились среди елей, сквозь стеклянные стены бассейнов наступал хвойный лес, кафе и рестораны кормили видами мощных сосен и ухоженными газонами. Именно здесь начинаются карело-финские пейзажи с валунами, мелкими бурными речками, озерами, в которые смотрятся темные леса… Красота неописуемая!
С конца девятнадцатого века бум на дачи превратил этот берег залива в целую череду дачных поселков и городишек, где проводили лето чиновничество, интеллигенция и творческий люд разной степени достатка.
Я же родилась и выросла на другом – южном – берегу того же залива. Там Петр Первый задолго до общего бума раздавал приближенным (давал – отсюда и слово «дача») земли под строительство усадеб «для летнего жилья». Поэтому южный берег вдоль возникшей тогда же Петергофской дороги есть череда резиденций императоров и членов августейшей семьи, особняков знати и высшего чиновничества. Рядом Красное Село, где императорская гвардия устраивала скачки, и где Вронский погубил бедную Фру-Фру…
Антуражем идут элегантные английские парки, фонтаны, рукотворные пруды, украшенные скульптурами и увитые плющом галереи для променада, строения для увеселительных причуд разного рода.
Два берега одного залива отличаются радикально. У нас парки идут чередой вдоль всего берега, они общедоступны, и мне, выросшей среди вековых лип и дубов, было немного не по себе здесь, в этом постоянном окружении хвойного леса, среди темных елей и выглядывающих из глубины леса огромных валунов, в окружении чахлых, по случаю множества прошедших ног, кустов черники и брусники. Для меня это было несколько мрачновато и немного… чужестранно.
Но мне тут не жить – а красота она и в Африке красота; поэтому я с наслаждением любовалась лесом, встающим полным хозяином справа от дороги и делящим пространство с домами и дачами слева от нее, вдыхала чистый вкусный воздух и очищалась от налипшей паутины Альбертовны. Настроение улучшалось с каждой минутой. Уже совсем скоро торжество закончится, я смогу побыть наконец с Ритой, наутро позавтракать с дорогими мне людьми – а потом домой, домой – наслаждаться бездельем, растратив только один день из долгожданных зимних выходных.
Дом Гревских предстал передо мной неожиданно. Я глазела на выглядывающие из-за заборов и деревьев особняки и вдруг увидела что-то знакомое. Рита присылала мне фотографии Вениамина на фоне этой дачи, – тогда она впервые заподозрила, что он ухаживает за Машей, и я любопытничала. Дом был причудливым – с башенками и резным крыльцом – и поэтому легко узнаваемым.
Мы с Мартином подошли к калитке, где я с интересом стала рассматривать дачу академика. Судя по уже упомянутой башенке, а еще мезонину с резным балкончиком и прочим архитектурным штучкам, я – совершенно несведущая в архитектуре – все-таки предположила, что постройка явно довоенная, и даже, пожалуй, самого начала прошлого века: такие дома кое-где еще сохранились по обеим сторонам залива. В большинстве своем они представляли собой печальное зрелище: заброшенные, полуразрушенные, в лучшем случае законсервированные – с заколоченными окнами и дверями; огороженные рабицей в надежде защитить хлипкие остатки старинной дачной архитектуры от безжалостного времени и от посягательств всякого рода… м-м-м… праздношатающихся.
Эта дача счастливо избежала подобной участи: ни малейших признаков ветхости или даже просто облезлости в ней не наблюдалось, и, если не считать самой архитектуры, здание по качеству и благоустройству ничем не отличалось от соседствующих рядом современных шале и фахверковых особняков.
В незашторенных окнах, выходящих на дорогу, горел свет, и я хорошо видела двигающуюся фигуру женщины в белом халате, – видимо, медсестры или сиделки.
Внезапно входная дверь хлопнула, и из дома выбежала девушка с непокрытой головой в длинном и по моде размера на два великоватом ей пуховике ядреного зелено-желтого цвета. Девушка быстро сбежала с крыльца и заспешила к калитке, на ходу надевая шапку. Она тащила за собой небольшой чемодан на колесиках, как раз того объема, что разрешается проносить в салон самолёта.
А у калитки торчали мы с Мартином, и я не собиралась ретироваться – у меня ведь было важное поручение!
– Добрый вечер, Лера, – окликнула я девушку, когда она приблизилась к калитке.
Это, конечно же, была Валерия Гревская. Я видела ее всего несколько раз, но девушка была настолько заметна, что не запомнить ее было невозможно. Ее облик был, что называется, ярким, и вовсе не из-за яркости пуховика: смуглая кожа, широко расставленные, миндалевидные синие глаза, раскосые совсем чуть-чуть, только чтобы сделать их неотразимыми; красиво очерченные губы, темные прямые блестящие волосы, отлично подстриженные четкой линией в короткое каре; никакой косметики – а ушки украшали милые сережки.
Но на пупсика эта девушка была не похожа вообще, а сейчас в особенности: ее лицо было мрачным, что, впрочем, меня нисколько не смутило. Я не льстила себе, что девушка вспомнит пожилую тетку, которую пару раз видела в театре в компании Даниловой, и представилась сама:
– Я Алиса Аркадьевна, подруга Маргариты Павловны, – начала я…
– Да-да, я вас помню, здравствуйте, – хмуро, но вполне вежливо откликнулась Лера, открывая калитку и выходя.
– Ваша матушка просила напомнить вам, что мы вас ждем, – выполнила я наказ Альбертовны.
– Но я только приехала, – буркнула недовольно девушка, – и мне еще надо успеть вернуться на станцию, встретить подругу и передать ей кое-что… – Лера кивнула на чемодан. – Она специально приедет из города и тут же должна будет уехать обратно… Так что передайте… – девушка запнулась, – что я сделаю все возможное…
Лера закрыла калитку и, кивнув, поспешила в сторону станции.
– Понятно, – кинула я вдогонку. Мне больше ничего было сказать…
Вскоре я услышала шум электрички, на которой, видимо, и приехала ее подруга. Теперь наверняка они вместе дождутся обратного поезда, и будет совсем уже поздно идти в гости, что станет, без сомнения, уважительной причиной для непоявления Леры на тоскливом торжестве… И, признаться, я была за нее рада.
Пройдя еще немного в сторону станции, мы с Мартином развернулись и отправились обратно – пора и честь знать: моя миссия еще не была закончена – в программе оставался чай с фундаментальным тортом, заказанным самой Изольдой Альбертовной.
Чаепитие
– Я так и знала! Так и знала! Не зря болело материнское сердце! – горестно восклицала обладательница упомянутого сердца после моего доклада о встрече с ее дочерью. – Вы же совершенно ничего не поняли! – не вставая со стула, но отчаянно взмахивая руками, негодовала Изольда Альбертовна. – Какая там подруга! Кому это надо – зачем-то тащиться в пригород поздним вечером, если через пару дней у нее экзамен, и она привезет все что нужно сама?! Это же она к нему побежала, его встречала – этого… Витольда! Сердце матери не обманешь! Куда он теперь ее потащит?! Что вы говорите?.. Не-ет! Непременно потащит! Когда же это закончится!!! Нет-нет, она убьет свою мать! Я срочно звоню Вениамину!
– Изольда, Альбертовна, Изольда Альбертовна! Веня в строю, он вряд ли сможет сорваться сюда! Очень прошу вас, успокойтесь! Маша, принеси валерьянки!!! – хлопотала Рита.
Поднялся переполох… Маша искала валерьянку, Рита подавала воду, Изольда Альбертовна хваталась за сердце и пыталась уже выскочить из-за стола, чтобы бежать за дочерью. Вадим с Митей смылись наверх, что, впрочем, не уберегло бы их от призыва мчаться догонять Леру, если такая мысль вдруг пришла бы в голову этой несчастной.
Но пока эта идея ее не осенила, надо было быстро успокоить нервическую даму:
– Не могу согласиться с вашей тревогой, дорогая Изольда Альбертовна! – я спокойным голосом попыталась внести в разговор свою лепту. – Лера мне показалась довольно хмурой… чем-то недовольной. Влюбленные девицы с таким выражением лица на свидания не ходят. Кроме того, она сказала, что постарается все-таки прийти, а в-третьих, она тащила чемодан на колесиках, в котором, судя по его раздутым бокам, и в самом деле что-то лежало, – видимо, для этой самой подруги. Наверное, так оно и было, поскольку для каких-то поездок чемодан слишком мал, а для свидания явно неуместен!
Вряд ли одних только приведенных аргументов оказалось бы достаточно, чтобы успокоить несчастную мать, – логика не была ее сильной стороной, – а вот когда к ним добавился мой спокойный занудный тон, то вкупе с валерьянкой эти аргументы сделали, похоже, свое дело; перестав всплескивать руками, Изольда Альбертовна неуверенно произнесла:
– Вы так думаете?
– Ну конечно же! – подхватила Рита, – вот увидите: когда вы вернетесь, Лера уже будет дома! А пока давайте чай пить.
– Полюбуйся, Алиса, – Рита постаралась переключить внимание Альбертовны самым примитивным способом – лестью: – стараниями Изольды Альбертовны у нас сегодня удивительный торт! Красивее и лучше бывают разве что свадебные!
– И то не все! – Альбертовна расцвела в ответ.
Поистине, быстрота смены настроений этой дамы, даже если принимать во внимание ее особенности, несколько обескураживала.
– Да уж, пришлось похлопотать, – с восторгом щебетала та, забыв про дочь, – и это было непросто, скажу я вам! Обзвонила уйму знакомых и фирм! Выбирала дизайн, отслеживала каждый шаг! А как я намучилась с доставкой! По случаю болезни Игоря Сергеевича шофер в отпуске, пришлось нанимать курьера! Как я переволновалась! Знаете, как это бывает, – ведь никому никакого дела нет! Они же всё везут как дрова – торт мог рассыпаться прямо в машине!
– Стоило ли так хлопотать, Изольда Альбертовна! – распиналась Данилова, радуясь, что удалось пресечь разгоревшуюся было истерику.
– Ну как можно! Риточка Павловна! У вас же торжество!
Торжество… Я, вздохнув от тоски, заглянула на кухню: торт и в самом деле был хорош! Моему неискушённому взгляду он показался шедевром кондитерского искусства, по крайней мере в его декоративной составляющей.
Наконец мужчин призвали спуститься, принесли и водрузили на стол торт. Рита с осторожностью его разрезала и раздала всем по огромному куску! Воцарились мир и спокойствие, и чинное чаепитие началось.
Однако тревога вскоре вернулась в душу Изольды Альбертовны. Она чувствовала, что Леры мы не дождемся. Ранняя темнота зимнего дня сбивала с толку, а ведь было еще совсем не поздно – Альбертовна вполне могла бы и дальше наслаждаться светским мероприятием; но она заторопилась домой, из чего следовало, что ее беспокойство и в самом деле было непритворным.
Митю с Машей снарядили провожать, и через некоторое время мы остались одни. Обсуждать наконец-то завершившееся торжество не хотелось. Только Вадим перед уходом наверх заметил, что Альбертовна была на редкость в ударе, на что Рита, бросившись ее защищать, разъяснила мужу, что у бедной женщины был непростой период, и скоро она вернется в свое обычное состояние, гораздо более мирное.
Мы с Ритой быстро возвратили гостиной ее обычный вид и с бокалом вина уютно устроились на диване. Наступила самая приятная часть этого дня…
К сожалению, она не продлилась и пяти минут… телефон Риты очень некстати разразился звонком: Изольда Альбертовна, рыдая, сообщила, что дачу обокрали…
Кража
– Я так и чувствовала, так и чувствовала, что что-то случится – тихонько всхлипывала Изольда Альбертовна, когда мы с Ритой и Вадимом, захватив по дороге возвращавшихся детей, столпились в гостиной Гревских.
Под гнетом мучительных злоключений бывшая актриса превратилась во вполне обычную женщину – без восклицаний и заломов рук, присмирившую бьющуюся птицу души и говорившую печально, а, учитывая обстоятельства, и достаточно спокойно, что, впрочем, скорее всего, было результатом успокоительных средств…
Здесь же находилась и сиделка, которая оставалась с хозяйкой до нашего прихода. Лера еще не вернулась… Ее встреча с подругой на станции как-то затянулась… странно – платформы пригородных поездов не те места, которые способствуют длинным задушевным разговорам, особенно зимой…
Сиделка, рассказав, что была очень занята вечерними процедурами и никого, кроме девушки, да и то мельком – не видела, возвратилась на свой пост в спальню к больному.
Игорь Сергеевич уже уснул, и хотя гостиная была довольно далеко от его спальни, все старались говорить тихо. Впрочем, мы в основном молчали, слушая Изольду Альбертовну.
Выяснилось, что из комода в гостиной, на который все тут же уставились, пропала большая сумма денег, недавно приготовленная, чтобы оплачивать расходы врачей, сиделок, медсестер и для покупки дорогой автоматической коляски, заказанной еще месяц назад и ожидавшейся со дня на день.
– Я сразу заметила, что что-то не так, – рассказывала Изольда Альбертовна, – ящик комода был приоткрыт. У меня редко бывают наличные, но тут мне пришлось снять крупную сумму, а я всегда волнуюсь, когда деньги в доме, поэтому, войдя в гостиную, первым делом взглянула на комод. Я тут же подошла и выдвинула ящик, – Альбертовна встала и направилась к изящному антикварному комоду, открыла ящик и вытащила резную деревянную шкатулку. – Вот эта шкатулка, где я держу деньги, была на месте, я открыла… а она пуста… – разрыдалась Изольда Альбертовна.
Мы даже не догадались присесть и стояли обескураженные, не зная, что делать.
Первым пришел в себя Вадим:
– Из-за денег не волнуйтесь – мы, конечно же, поможем вам оплатить расходы, на которые вы приготовили деньги, – уверенно проговорил он, – пусть это вас не беспокоит… Но почему вы еще не вызвали полицию?
Не раздумывая, он достал телефон и уже собрался было это сделать, как Изольда Альбертовна бросилась к Вадиму, схватила за его руку, и, рискуя разбудить академика, громко вскрикнула:
– О, Боже! Нет! Нет! Никакой полиции!
– Но почему?! – возмутился любящий во всем порядок Вадим. – Найдут вряд ли, конечно; но сообщить надо: мало ли что! Да и сумма довольно крупная – могут постараться…
– Как вы не понимаете?! – всплеснула руками Изольда Альбертовна. – Это же невозможно скрыть: полиция в доме!!! Это убьет Игоря Сергеевича! Он только-только начал выздоравливать… Малейшее расстройство и… я… я даже не знаю, чем все это может закончиться…
– И потом… – продолжила она как-то уже отрешенно, – деньги… деньги, конечно, важны… но не они главное…
– Пропало что-то еще? – догадалась я…
– В основном всякая мелочь: бронзовая статуэтка – ерунда, советская поделка, – старые бусы из горного хрусталя в оправе… могли принять за бриллианты… Все это лежало тут же в комоде… на дне ящика… И странно, тут же в ящике стоит еще одна шкатулка – с моими драгоценностями, а их почему-то не тронули… – Альбертовна замолчала и, казалось, задумалась…
– Что еще? – продолжала требовать я, чувствуя: дама что-то недоговаривает…
– Картины… Две небольшие картины из кабинета Игоря Сергеевича.
– Они очень ценные?
– Нет-нет! Они совсем ничего не стоят; но тем не менее эти картины – самое важное, что могло пропасть из дома. Понимаете… Игорь Сергеевич очень любил и почитал своего отца; я бы даже сказала – боготворил… – почему-то колеблясь, проговорила Изольда Альбертовна.
Раздражение заметно мелькнуло в ее голосе. «Застарелая ревность к отцу мужа, – диагностировала я, – вполне, впрочем, понятная… Ее саму никогда, похоже, не баловали такой любовью, которая отдавалось почившему уже кумиру».
– Эти картины – его, – продолжала Альбертовна. – Единственное, что муж забрал из Приморска, когда переехал в Ленинград, были вещи отца: в основном книги и дневники. Ну и несколько картин. Сергей Ильич жил аскетом, для него основным в жизни была работа. Но эти картины он любил. Со слов мужа я знаю, что он неизменно вешал или устанавливал их так, чтобы они всегда были перед письменным столом, всегда перед глазами. Игорь Сергеевич сохранил эту традицию. Эти картины, конечно, трудно назвать живописью… Но ведь кроме рабочих книг и материалов, это то немногое, что осталось ему от того, кто ему действительно был дорог… В этом случае вещи утрачивают свой изначальный смысл…
– Почему вы думаете, что они не имеют ценности?
– Муж рассказывал, что во время войны его отец, Сергей Ильич, предполагая эвакуацию и опасаясь за сохранность полотен, закопал их в дровяном сарае. Немцы до Приморска не дошли, но картины так и пролежали в земле всю войну. Конечно, они были как-то защищены, тем не менее сырость немного подпортила красочный слой. После войны Сергей Ильич не пожалел денег и времени, повез их в Москву к известному тогда реставратору и знатоку живописи. Мастер выразил недоумение: зачем отдавать большие деньги на реставрацию того, что не стоит и четверти этих затрат. Но Сергей Ильич был настойчив – реставрацию провели, и картины вернулись к нему на письменный стол.
– Поня-я-ятно… – протянула я.
– Теперь вы понимаете, что будет, когда Игорь Сергеевич вернется к работе в свой кабинет и не увидит картин! А деньги… что деньги… они не последние – я сумею сделать так, что он даже не заметит пропажи… По крайней мере постараюсь.
– В таком случае тем более надо вызвать полицию! – опять заговорил Вадим. – Картины найти легче, чем деньги! Если они дороги Игорю Сергеевичу, то их пропажа окажет на него куда худшее воздействие, чем присутствие полицейских!
Но, похоже, любое упоминание о полиции вызывало в Изольде Альбертовне панический страх:
– Даже не напоминайте мне о полиции, Вадим, дорогой, – взмолилась она… – Если в доме появится полиция – картины можно уже не искать… Игорь Сергеевич и так не перенесет…
– Та-а-ак, – только и смог поговорить Вадим.
Наступила глупейшая пауза. Никто больше не пытался задавать вопросы… а они просто висели в воздухе. И хотя я была практически посторонней, но возникшая патовая ситуация меня раздражала; и я позволила себе смелость попробовать выяснить все-таки обстоятельства кражи:
– Изольда Альбертовна, а когда вы видели деньги и картины последний раз?
– В шкатулку я заглянула прямо перед выходом к Маргарите Павловне, – Альбертовна встрепенулась и отвечала охотно. – А днем вытерла пыль с картин. Обычно это делает сам Игорь Сергеевич: он никому не доверяет уборку на своем столе… Но, как вы понимаете, сейчас приходится мне…
– А входную дверь вы заперли? Или у вас не принято ее запирать?
– Вообще-то нет, – потупилась несчастная жертва, – если в доме кто-то есть, мы запираемся редко, только на ночь… Но именно сегодня, уходя, я закрыла входную дверь на ключ и предупредила об этом Зою Ивановну.
– А когда пришли?
– Дверь была открыта… Я думаю, это Лера не заперла… Может, машинально… Торопилась, наверное, ведь она хотела быстро вернуться…
– Таким образом, получается, что преступник проник в дом после ухода Леры на встречу с подругой… Ага! А вы вернулись примерно через час после ее ухода. Следовательно, именно в этот час и была произведена кража. Вот только все равно странно, что сиделка, Зоя Ивановна, ничего не услышала: ваш комод открывается довольно туго и с определенным звуком, – я подошла к антикварному комоду и несколько раз открыла и закрыла ящик – тот отозвался заметным кряхтением.
– Зоя Ивановна могла быть занята… – неуверенно произнесла Рита. – Звук, конечно, мог бы ее насторожить, если бы в доме никого не было; но она видела Леру, пусть даже и мельком, поэтому не отреагировала…
– А где расположен кабинет, в котором находились картины?
Оказалось, чтобы пройти в кабинет, надо выйти из гостиной и пройти по коридору в сторону спальни академика. Мы гурьбой, стараясь не шуметь, прошли в кабинет.
Огромный рабочий стол был приставлен прямо к окну, занимал весь проем окна и еще тянулся по обе стороны от него. На нем царил идеальный порядок. На левом краю стола стояли две латунные настольные подставки для картин, без которых они выглядели несколько нелепо.
Немного потоптавшись в кабинете, мы вернулись в гостиную и наконец-то расселись.
– Получается, что преступник расхаживал по дому, а сиделка вообще не обратила на это внимание. Это как-то странно – вы не находите? Вы доверяете Зое Ивановне? – задала я очередной вопрос.
Изольда Альбертовна небрежно махнула рукой:
– Мы ее знаем двадцать лет! Если бы она захотела, то у нее были случаи забрать куда более ценные вещи, которые дали бы ей возможность вообще не работать! И она знала, что мы бы и не искали! И потом, она же была уверена, что по дому расхаживает Лера, а не кто-то незнакомый! Ухода Леры она не заметила и предполагала, что она в доме…