Посвящение

Возвращаясь к Стёпке…

Ни одна книга у меня не обходилась без «цыганской темы». И это вполне полнятно по известной причине. Сохраняя эту традицию, я не могу не вспомнить про молодого парнишку цыгана Стёпку. И на страницы уже этой новой книги снова всплывает история про него, которую назвала предельно просто:

не на шутку. Струи хлопали по лужам, пузырились, издавая клокочущие звуки. Небо Конокрад.

Дождь разгулялся, затянутое плотной пеленой грязно-серых низких туч, казалось, икогда не будет снова приветливым, прозрачно – голубым. Ветер неистово трепал ветки мокрой зелени, и сеял оторваные листы, которые, упав, тут же впечатывались в тёмное нутро земли.

Конюх Денис Тимофеевич, которого все в селе звали запросто по отчеству Тимофеич, крепко спал на лежанке в уголке конюшни. В стойлах, склонив морды, сонно потряхивая гривами, переминались с ноги на ногу племенные лошади. Их немного, но требуют постоянного внимания и хорошего ухода, потому и находится старый служака при животных день и ночь. Всё равно дома никто его не ждёт. Жену похоронил три года назад, взрослые дети живут семьями в городе. Звали к себе, но он наотрез отказался перебираться к ним, не захотел никого стеснять. Так и коротает своё время на работе. Сегодня, правда, позволил себе излишне выпить хмельного…

Ещё днём забрёл неведомо откуда взявшийся молодой цыган. Смуглый, в простой вылинявшей футболке и потёртых джинсах. Очень вежливо попросил показать лошадей.

Сначала Тимофеич взялся прогонять его, говорил, что посторонним на охраняемой территории конезавода не положено находится, но тот такими умоляющими глазами смотрел на старика, так горячо уговаривал! Конюх стал колебаться.

Гость достал из кармана бутылку водки. Вроде как плата за простую «экскурсию».

– Это чего? Мне – взятку? – начал было негодовать дед, но тут же сменил гнев на милость. Незнакомец ведь ничего больше не просил, только посмотреть лошадей, стоит ли начинать ругаться из-за этого, по сути, пустяка? Не покататься же просил, а только посмотреть. Тимофеич проворчал, скорей, для порядка:

– Ходют тут, соблазняют добрых людей флакушками… Ну, да ладно… сгодится куда не то…

Старик спрятал поллитру во внутренний карман изрядно потрепанной безрукавки, погрозил пальцем:

– Смотри у меня!

Мотнул седой головой:

– Ладно, пошли, покажу…

Особое внимание посетителя привлёк гнедой жеребец по кличке Валдай. Отличная форма: статный, крепкая шея, стройные ноги. Шкура лоснится. Грива и хвост струятся тёмным шёлковым водопадом.

Восхищённый цыган только изумлённо покачал вихрастой головой и негромко сказал:

– Тэ мар ман о Дэвэл! Саво грай!

– Чего ты там говоришь? – строго спросил Тимофеич.

– Конь, говорю, хороший.

– А, это по-вашему так говорят?

– Ну, да.

Конюх вздохнул, и с сожалением сказал:

– Завтра заберёт Валдая новый хозяин. Какой – то богач. Видел я его вчерась. Как пить дать: поездит дня два-три с охотки, и забросит… пропадёт жеребец… Была б на то моя воля – нипочём не продал бы такому… А тебя как звать-то?

– Стёпка.

Тимофеич снова вздохнул, и с досадой махнул рукой:

– Вот такие дела у нас, Стёпка…

Они ещё немного поговорили о лошадях, и цыган ушёл. Даже не оглянулся…

«-Надо же, молодой, а лошадей понимает… Одно слово – «цыганское племя» – подумал с одобрением старик, посмотрев парню вслед, и занялся своими обычными делами.

Ближе к вечеру, спрятавшись от сильного дождя на конюшне, Тимофеич откупорил подаренную бутылку. Выпил одну стопку, другую, и ещё… В конце концов его сильно разморило…

Сквозьузенькую щель в воротах конюшни просунулось длиное остриё ножа, и осторожно приподняло крючок. Тихонько лязгнув, он опустился, и в открывшийся узкий проём проскользнула тень, тут же слившаяся с сумерками помещения.

Это был среднего роста худощавый парень. Он откинул с блестящих азартом глаз мокрые чёрные вихры, быстро смахнул ладонью с лица влагу, и, осторожно ступая, прошёл к стойлу Валдая.

Почуяв незнакомца, лошади начали негромко всхрапывать, оживлённо задвигались. Но конюх на это только слабо шевельнул губами, продолжая смотреть сны.

Ночной гость остановился, и, протянув между прутьями кусок сладкой булки, ласково зашептал непонятные слова. Жеребец шумно потянул ноздрями воздух, ощутил запах свежего хлеба. Невысокий худощавый человек в мокрой одежде не вызвал в нём опасения, и от вкусного угощения Валдай не отказался.

Однако, тот бесшумно открыл задвижку двери стойла, и, продолжая тихий вкрадчивый шепот, подошёл ещё ближе. Такого нахальства Валдай не ожидал. Тревожно прял ушами, перебирал ногами. Казалось, подумал: а не лягнуть ли незваного наглеца? Но негромкий умиротворяющий шёпот, поглаживания рукой были такими приятными, что жеребец, как заворожённый, успокоился.

Продолжая ласковый разговор, Стёпка ловко накинул уздечку, и осторожно вывел коня мимо беспробудно спящего пьяного Тимофеича на улицу.

– Не дам тебя загубить! Не дам! – повторял цыган… – Тэ дэл о Дэвэл э бахт лачи…

Жеребец послушно вышел из конюшни на волю, и скоро они с конокрадом скрылись в ночном сумраке…

Дорожная фантазия

Вечер накрывал всё вокруг тёмным воздушным покрывалом, словно прятал от кого-то хранимый хрупкий мир… Дождь ронял и ронял свои слёзы на вагонные окна, на зябко покачивающиеся деревья и кусты, на старые черепичные крыши станционных построек…

Ветер играл свою бесконечную симфонию на проводах. Звуки её были тихи и печальны…

Пятнышко белёного вокзала, узкая кайма одинокого перрона, освещались тусклыми сонными фонарями… Железнодорожные пути, без начала и без конца, сверкая холодными стальными бликами, никого не звали с собой. Они уходили прочь так, как уходит человек, решивший исчезнуть навсегда. Не оборачиваясь, ни о чём не сожалея…

Но вот раздался потревоживший дремоту гудок. Поезд словно ожил, сродни существу, имеющему чуткую живую душу. Подставляя небесной влаге своё тело, навсегда пропахшее бродяжьим духом, двинулся вперёд, к назначенной далёкой цели…

Он мне представлялся молодым рослым гнедым жеребцом с хорошо сложенной мускулатурой, лоснящейся шкурой. Видно, что ухаживал опытный конюх. Однако, красавец – конь жаждал только одного: вырваться на волю. Этого требовало всё его свободолюбивое естество, от чутких ушей до конца хвоста. Жгучее желание толкнуло на отчаянный поступок: беспокойно пометавшись по надоевшему периметру загона в поисках выхода, он остановился, громко заржал, и вздыбился свечкой. Со всей силой ударил передними копытами по ненавистной преграде. Один удар, следом – другой… Не выдержав натиска бунтаря, перекладина хрустнула, и разломилась. Путь был открыт… Одурманенный свободой, изогнув дугой шею, гнедой помчался прочь. Тёмная шелковистая грива развивалась по ветру будто флаг. Словно точёные, крепкие ноги рысака выбивали ритмичную дробь, и несли его всё дальше и дальше от конного двора. В этом беге было столько грации! Она приводила в состояние немого восхищения от увиденного…

Как, наверное, жалел этот поезд, что может двигаться лишь по проложенному пути, не имея сил разорвать крепкую узду рельсов! Только отчаянно рвался вперёд, стуча колёсами, как-будто пытался догнать неведомо куда ушедшее время…

Всю ночь, пока люди внутри него безмятежно спали, продолжался этот дикий бег. Мимо пугающих, окутанных мраком нескончаемых лесов. Мимо небольшой будки, опущенного шлагбаума, у которого, щурясь от сильных порывов ветра, с флажком в руке стояла дежурная. Мимо колонны рефрижераторов, ворчащих двигателями в ожидании проезда… Останавливался лишь на пару минут возле маленьких полустанков, чтобы перевести дух…

Ближе к полудню состав медленно, словно задумавшись, подошёл к пункту назначения. Казалось, не верил, что путь в один конец закончен, и будет три долгожданных часа отдыха перед обратной дорогой.

Двери поезда дружно лязгнули. Из их проёмов одна за другой стали выглядывать проводницы, как любопытные белки из дупел…

Из вагонов неторопливо стали выходить. В одном из них приехали пассажиры, которые сразу же привлекли к себе пристальное внимание окружающих, едва ступили на перрон. Послышался гортанный говор. Черноволосые темноглазые люди в разноцветных одеждах, длинных юбках с оборками вызывали интерес своей яркостью. Платки и шарфы на головах женщин удивляли обилием расцветок. В ушах посверкивали серьги. На фоне унылых серых стен вокзального хозяйства, мокрого асфальта, хорошо сдобренного успевшей потемнеть опавшей листвой, беспокойные пассажиры контрастно выделялись. Будто в тёмной комнате неожиданно включили свет. Это был табор артистов – цыган, прибывших на гастроли.

Разговор встречающего администратора с руководителем коллектива занял всего две-три минуты. Потом они расположились в салоне автобуса. Этот шумный радужный клубок направился в гостиницу, а на опустевший перрон, будто спохватившись, вернулась печальная осень, и вновь с седого неба падают мелкие холодные слезинки.

Неудержимо бегущее время заменило кибитки на длинные железнодорожные составы, но оказалось не властно уничтожить поселившийся в них дух вечного вольнолюбивого бродяги.

Вот и вся история, без начала и конца… А, может, и не было ни поезда-скакуна, ни табора цыган… Может, это была всего лишь моя дорожная фантазия…

О гитаре

Простая на вид, с фигуркой стройной девушки, c вплетенным в гриф, как в косу, шёлковым бантом. Как звонко она может звучать в руках Мастера, глубоко задевая что-то заветное в душе! Сколько трогательного, нежного, может вызвать в сердце перелив переборов под скользящими по струнам трепетными пальцами! То звучит задиристо со словами дворовой песни неокрепшего голоса какого-то парнишки, то обжигает страстью фламенко в руках виртуоза. Сколько людей, сидящих у костра, гитара согревала душевным теплом! Если не хватало голоса у певца – вела за собой незатейливым мотивом, и от этой искренности не замечались ошибки в словах и сбои. Звучание гитары неповторимо, невозможно спутать ни с каким другим!

Гитара стойко пережила всякое от людей: и забвение, и порицание, и восторги. Недаром гитару сравнивают с женщиной с трудной сульбой. Только вот нет на свете такой силы, которая могла бы заставить гитару замолчать!

О дороге

Вот она, бесконечная дорога… Не важно, то ли это укатанная серая лента асфальта, тонущая за линией горизонта, то ли это зарастающая травой грунтовка… Всё равно она воспевается романтиками, чей бродяжий дух не даёт спокойно сидеть дома, тянет в путь к чему-то неизведанному, мянящему новизной. Сколько же дорог изъезжено, исхожено людьми! И на машине, и пешком… Сколько дорог пройдено лошадьми, запряжёнными в повозки, кибитки, под перестук копыт и мерный скрип колёс… Дорога, то прямая и ровная, то виляющая между перелесками… Может быть скрыта в тумане, который не даёт ничего разглядеть в двух шагах, а может быть открыта до самого горизонта… То дающая возможность прокатиться «с ветерком», обдувая лицо свежестью, то непролазная, размытая осенними дождями или весенним паводком… Дорога, как судьба человеческая, может быть широкой автострадой в несколько рядов, а может быть узкой, круто поднимающейся в гору. Одолевший такую дорогу, достигший вершины, бывает вознаграждён за смелость невероятной красоты панорамой местности, оказавшейся внизу как на ладони. И тогда из груди вырывается восторженный вздох, похожий на клёкот гордого орла. Но и рискует быть снесённым безжалостным, сильным потоком ветра вниз… Каждый человек выбирает свою дорогу сам: либо спокойно двигаться шаг за шагом по своей жизненной дороге, либо рисковать, не имея никаких гарантий на то, что вовремя придёт помощь, поддержка. Одно точно верно: каждый человек должен оставить след на своей жизненной дороге, оставить добрую память о себе людям. Иначе дорога его окажется просто бесцельно пройденой… Что может быть горше осознания того, что шёл чужим путём, по чужой колее, и пришёл непонятно куда? Ведь только поезд вынужден мчаться по заранее проложенным рельсам, не имея возможности это изменить. А человек, на счастье или беду, наделён правом решать, какую дорогу ему выбрать…

Часть – 2