- -
- 100%
- +
Он сделал небольшую паузу, глядя вдаль, словно взвешивая сказанное.
— Одни хотят видеть ишанские мечети, характерные для Юга и Среднего жуза – без высоких минаретов и больших окон. Другие ратуют за мечети в стиле татар и башкир, популярные на Севере – с высокими шпилями и просторными светлыми окнами. Ну, а третьи и вовсе склоняются к арабской традиции – «парусной мечети» с несколькими минаретами.
Хазрет усмехнулся, едва заметно покачав головой.
— Если вам будет интересна моя точка зрения, — он посмотрел на собеседника, — то я, как и многие казахские религиозные лидеры, не приветствую излишне роскошные мечети. Религия должна быть скромной и доступной для народа.
— А с местом для постройки уже определились? — поинтересовался отставной офицер, слегка приподняв бровь.
— Да, прямо за зиратом — древним карасайским кладбищем.
В голосе хазрета звучала глубокая убежденность, а его рука снова крепче сжала асатаяқ, словно подчеркивая нерушимость традиций и духовную связь поколений.
Весенний вечер подкрадывался незаметно. В воздухе витал свежий аромат прогретой за день земли, смешиваясь с терпким запахом полыни и талой воды. Легкий ветерок доносил издалека тягучий аромат дымка, клубящегося над поселковыми дворами. Небо на западе окрасилось в теплые багряные и золотистые оттенки, предвещая скорый закат.
В такт неспешной беседы мужчины поднялись от реки вверх на крутой берег и подошли к поместью корнета в отставке. Навстречу им уже спешил пожилой батрак. Он торопливо снял папаху, прижимая ее к груди, и согнулся чуть ли не до земли.
— Что надобно, Ефим? — поинтересовался хозяин, останавливаясь. — Почему неймется? Ты ведь видишь, у меня гость.
— Прости, барин! — работник вдруг пал на колени. — Не гневайся, не за себя прошу.
— Говори! — голос корнета в отставке прозвучал строго, но без раздражения.
— Так деревца ж сохнут, барин, — почти с мольбой выдохнул батрак. — Третий день стоят. В землю просятся. А меня не было, никто не позаботился о саженцах. Сгинут почем зря…
Хозяин устало провел ладонью по лицу, словно прогоняя тень беспокойства.
— Не переживай, завтра определюсь с местом.
— А почему не сейчас? — неожиданно предложил хазрет Мендикулулы, чуть приподняв бровь. — Я подсоблю. Как у вас говорят русские: каждый мужчина должен зачать сына, посадить дерево и построить дом. Сегодня, значит, на очереди — деревья.
Корнет на секунду задумался, а затем, махнув рукой, сказал:
— Что ж, в этом есть смысл. Неси, Ефим, лопаты!
Так, в последний свет весеннего дня, когда багряное солнце уже клонилось к горизонту, мужчины высадили деревья в одну линию, разделяя жилой двор и загон для скотины. Пятнадцать саженцев — карагач, тополь, ива — были бережно погружены в землю, окроплены водой и засыпаны рыхлой почвой…
К осени стало ясно, что переживания пожилого батрака были не напрасны. Из всех саженцев укрепился, пустил корни и выстоял лишь один.…
Верба надежды
Село Золотухи Полтавской губернии преобразилось к великому празднику, словно крестьянская хата к весеннему свадебному застолью. Великою вулицею, усыпанной золотистого цвета песком, неспешно шли сільські жінки в чистых вышитых фартуках и белоснежных платках, завязанных по-старинке — «под подбородок». Их лица, загрубевшие от солнца и полевых забот, с морщинами — словно тонкая вышивка времени, — светились покоем и умиротворением, напоминая лики икон в красном углу горницы.
Чоловіки в свежевыстиранных сорочках да парубки с расстегнутыми воротами и закатанными рукавами шли обособленно. Над ними витало облако табачного дыма из люльок.
Селянин Даниил Алексеевич Пилипенко и его супруга Лукея, окруженные пятью детьми — сыновьями Самсоном и Степаном, дочерьми Дарьей, Анастасией и Натальей — в праздничных одеждах тоже спешили на богослужение. Время подгоняло. Последние месяцы семья усердно готовилась к переселению, и уже завтра им предстояло отправиться в дальнюю дорогу — из Полтавы в Киргизскую степь.
В это Вербное воскресенье их ожидала особенная, торжественная литургия. Звучали гимны, воспевающие Христа как Царя, а священник читал Евангелие о Его торжественном вхождении в Иерусалим. В завершение службы освящали и окропляли святой водой принесенные прихожанами вербные веточки — символ победы жизни над смертью и обновления.
Не успел Даниил выйти из церкви, как почувствовал легкий, скорее дружеский, хлест веткой по спине. И тут же услышал за спиной голос свата Евдокима Михайловича Симоненко:
— Верба хльость — бий до сліз, буде здоров’я!
Даниил, поддавшись веселому настроению, сразу ответил свату тем же. Он слегка стегнул того вербной веточкой, приговаривая:
— Верба б’є, не я б’ю, за тиждень — Великдень! Буде здоров’я!
Рядом весело хохотнули Лукея и Марфа — две сватьи, стоявшие в обнимку, как родные сестры. Щеки их порозовели от весеннего ветра и общего веселья, а в глазах плясали огоньки радости. Словно и правда в эти минуты, среди вербных веток, колокольного звона и предвкушения праздника, все тревожное уходило прочь — а оставались только жизнь, улыбки и здоровье.
Вот чего-чего, а здоровья им требовалось с лихвой — и в теле, и в душе. С тем, что затеяли, да с тем, что предстояло пережить, — одного желания было мало.
Семья Симоненко тоже собиралась покидать родное Золотухи. Их ждал тот же путь — долгий, непростой, но, быть может, полный надежд.
Разойдясь по хатам, сватьи Лукея и Марфа, будто сговорившись, сняли со стен иконы и заховали их себе за пазуху. Туда же бережно положили и освященные в церкви вербные веточки — как оберег и память о родной стороне, которую им предстояло вскоре покинуть.
Буквально в последние минуты перед отъездом в семье Пилипенко разгорелся настоящий бунт. Старшая дочь, Дарья, наотрез отказалась уезжать. К тому времени она уже служила в доме пана из польской шляхты. Ни уговоры, ни слезы, ни даже строгие отцовские приказы не смогли ее переубедить. Только позже, будто в исповеди, открылась истина: Дарья была по уши влюблена в сына хозяев. Неожиданно для всех, богатый землевладелец вовсе не возражал против их официальной помолвки…
Одновременно, в соседней Левенцовке, малоземельный Антон Павлович Глузд с супругой тоже собирали свои нехитрые пожитки. Помимо пары малолетних детей, под их кровом в то время жили взрослые сыновья — Леонтий и Дорофей. Первый был холост, а у Дорофея с молодой женой Федосией уже подрастала двухлетняя дочь Евфимия — веселое, цепкое дитя. В дороге она почти не будет слезать с дедушкиных рук — то от усталости, то от страха перед неизвестностью.
Так уж повелось в селе, что их семью издавна, в шутку и с доброй иронией, обычно приветствовали короткой фразой:
— Мати глузд!
Что означало — «иметь здравый смысл». Но в это Вербное воскресенье, у плетней хат все чаще перешептывались по-иному. На типичном новороссийском говоре то там, то сям раздавалось:
— Глузд сьихав с глузду!
А это уже значило — Глузд с ума сошел.
— Сказився Антоха… — цокала языком старая Ковтунша, выглядывая из-за тюлевой занавески.
— Воно ж глянь: хату не продали, хазяйство не пристроили… Куды ж, питаю, зібралися? — отвечала ей соседка, перекликаясь через плетень с противоположной стороны улицы.
— Та он же мовит: степи там казенные да воля большая…
— То хіба ж з порожніми руками у степі воля?!
— А може, й на лучше. Тут на всіх дітей землі точно не буде…
И все равно головой качали — мол, не по-хозяйски все это, глупо и рискованно.
А Антон Павлович, как назло, шагал по двору уверенно, с прямой спиной. Слышал все, но не обращал внимания…
С царской милостью его высокопревосходительство, министр Петр Аркадьевич Столыпин, облегчил участь переселенцев — на каждую семью выделялось по одному товарному вагону поезда. Из их мест в тот день, в далекий и полный неизвестности путь, уезжали четырнадцать семей — таких же малоземельных, бедных крестьян, как Даниил Пилипенко, Евдоким Симоненко, Антон Глузд и даже совсем неимущий Колбасюк. Годы бесправного батрачества на пана оставались в прошлом. Мечта и надежда сопровождали их, сияя путеводной звездой на горизонте.
Везли с собой весь нехитрый деревенский скарб: молотки, пилы, косы, грабли и лопаты. Каждый хранил и берег пуще ока посевное зерно, семена овощей и картофель. У кого-то нашлась собственная сеялка, у другого — небольшая молотилка.
Взрослых свиней зарезали заранее, посолив в дорогу сало, а из мяса накоптили колбасы. На развод брали с собой лишь поросят.
Из другой живности везли все, что могли. Проходя вдоль длинного клубящегося дымом состава, готового вот-вот тронуться, сквозь гудки паровоза слышались редкие фырканья и ржание лошадей, мычание коров и телят, блеяние коз, кукареканье петухов и кудахтанье кур.
Большую часть вагона семьи Пилипенко занимал корм для скота. Никто толком не знал, как долго они будут в пути, а животину кормить нужно было постоянно. После зимы сена почти не осталось. Даниил, вместе с сыновьями, нарезал охапки свежей вербы — той самой, что росла повсюду и была под рукой.
— Яка-не-яка, а корміжка, — сказал отец, вытирая лоб. — І кози поїдять, і кобилка кору пообгризає…
К концу их многодневного пути от многочисленных вербных вязанок останутся, как говорится, ножки да рожки. Но даже их хозяйственный мужик не оставит в вагоне.
— Дивіться, степ та й годі. Ні деревця, ні кілочка, — скажет Даниил, выгружаясь со своим хозяйством на одной из станций новопроложенной в этой степи железной дороги Оренбург — Ташкент. — Буде чим перші дні вогонь розвести.
Вскоре они узнали, что станция называется Аккемир, а прилегающее к ней село — или, точнее сказать, небольшой аул — Илекский.
Своим ходом, на телегах, переправившись через брод, караван переселенцев направился на юг вдоль реки Илек.
Они уже знали, где им разрешили поселиться: годом раньше ходоки из их селений в Полтавской губернии во главе с представителем земельного комитета побывали в этих краях и договорились, кто, где и сколько земли займет.
Вереница телег прошла несколько верст. В устье притока они задержались у небольшого, отдельно стоящего и даже на первый взгляд очень зажиточного хутора. Их заметили, и сам хозяин лично вышел на дорогу, чтобы поприветствовать многолюдный обоз.
Из его слов переселенцы узнали, что здесь обосновалась семья выходцев из Самарской губернии. Он представился как Гаврилов, а свой участок земли назвал Отрубной. Мужчина пояснил, что его постоянный дом все же находится в селе через реку — Золотоноше, а земли и хозяйство — по эту сторону.
— Одним словом, отруб, — развел он руками. — Так принято у нас в Поволжье. На хуторе живут, а на отрубе только работают и держат хозяйство.
После непродолжительной беседы колонна двинулась дальше, вскоре свернула налево и поднялась к верховьям мелководной реки Котибар.
Они миновали совсем крохотное, еще только строящееся село Киевское — несколько хат с пахнущими свежей глиной стенами и крытые колючей чилигой да камышом. Позже его переименуют в Леваневское.
Чуть дальше дорога вилась между холмами и вывела переселенцев к более крупному поселению. Название его — Котирбатырский — звучало непривычно и тяжело ложилось на новоросские языки. Переселенцы переглядывались, пытались повторить вслух, да все неловко выходило. Неудивительно, что вскоре его переименовали в Шевченко — ближе, роднее, понятнее.
А за ним, словно сторожа степных врат, на равном расстоянии друг от друга раскинулись три поселка — Богдановский, Павловский и Семеновский. Местные поговаривали, что когда-то их основали три брата. Каждое село носило имя одного из них. А вот фамилия основателей давно канула в забвение — ее уже никто не помнил. Здесь и завершился путь новых поселенцев.
Телеги скрипели. Сухая степь пылала под солнцем. Где-то вдали замирал крик коршуна. Пахло полынью и пылью, надеждой и тревогой. А впереди — новая жизнь.
Когда переселенцам на берегу слияния речушек Котибар и Илек отведут положенные по столыпинским реформам участки собственной земли, они расставят по их контуру отметки — колышки из тех же привезенных с собой вербных веток. И случится настоящее божье чудо природы. Большинство из этих веток пустят корни на благодатной и плодородной земле. Они приживутся и потянутся к небу. Начнут облагораживать равнину, даря тень и прохладу в знойное время года. А зимой станут защитой от снежных вьюг и буранов…
***
На левом притоке могучего Днепра, там, где воды отражают нежное солнце, раскинулся город с певучим именем – Золотоноша. Здесь пересекаются пути – из Бахмача в Одессу, дороги, ведущие к Киеву через зеленые просторы Мироновки, и тракты, связывающие Киев, Кременчуг и Черкассы. От Черкасс до Золотоноши – рукой подать: 30 километров. Здесь, среди широких полей и степей, живут малороссы, сохраняя тепло и дыхание земли.
Считается, что свое имя Золотоноша получила благодаря реке: ее песчаное дно, усеянное золотистой слюдой, сияло на солнце, словно настоящая золотая река. Также говорят, в середине XVII века город служил сборным пунктом налогов. Сюда стекались золотые монеты, и люди шептали: «Золотоноша — ноша золота». Другая легенда ведет к черкасским казакам, которые прятали добытое в сражениях золото в болотистых заводях реки, укрывая его от вражеских глаз. А еще рассказывают о монголо-татарской флотилии: суда, груженые данью, поглотила буря. Позже волны вынесли на берег золотые украшения, и в этом месте, как говорят старожилы, выросла Золотоноша.
Однако правильнее будет верить в другое: золотистое сияние реки, вызванное вкраплениями слюды, и стало причиной такого звучного имени. Здесь нет спрятанных кладов, зато каждый вечер река вспыхивает на закате, словно тысячи маленьких сокровищ, рассыпанных рукой самой природы…
Уже в начале XX века Золотоноша превратилась в заметный промышленный и торговый центр: здесь работали заводы по производству чугуна, уксуса, мыла, кирпича, газированных и фруктовых вод, пива. Мельницы, маслобойни и крупорушки наполняли воздух звоном труда. Вместе с промышленным ростом расцветала и сфера образования: в городе открылись уездная школа, мужская и женская гимназии, сельскохозяйственная школа, а для любителей искусства – свой театр.
Но не всем в Золотоноше жилось сладко и припевающе. За крепостными валами, за торговым шумом ярмарок пряталась иная, более суровая правда. Бедняки, безземельные крестьяне, не сумевшие найти себе место под солнцем.
Одна из групп этого слоя населения, в первые годы века решили покинуть родной город. Длинной, впечатляющей колонной они двинулись на восток, туда, где за бескрайними степями начиналась Астраханская губерния. Шли с узлами за плечами, с детьми на руках, неся в сердце тусклый огонек надежды – найти землю, работу, обрести свою долю на новых просторах.
Когда путь привел к Царицыну, их взглядам предстала великая Волга – полноводная, мощная преграда. В пригороде им пришлось переправляться через широкую реку на скрипучих деревянных паромах, которые день за днем перевозили усталых путников и их нехитрый скарб на другой берег.
Переправа стоила копейки, но даже эти гроши были на счету. На траве, прямо под открытым небом, взрослые раскладывали перед собой свои скудные запасы: кто доставал медный пятак, кто – затертую монету, кто – последний грош, завернутый в узелок.
У Чернышевских не нашлось даже мелочи. Тогда их отец решился и подошел за помощью к старшему из Федорченко.
– Ага, я что, по-твоему, деньги кую? – с усмешкой отрезал кузнец…
В тот день между переселенцами, должно быть, пробежала черная кошка. Когда колонна подошла к берегу, а тяжелые повозки одна за другой стали выстраиваться к парому, вспыхнула грубая свара. Семейство кузнеца Федорченко – крепкий, зажиточный мужик с тремя взрослыми сыновьями – не захотело ждать своей очереди. Толкаясь и крича, они нагло протиснулись вперед, вырываясь к парому первыми. В давке их повозка задела покосившуюся телегу Симоненко – бедняка с малыми детьми, – и та, скрипнув, съехала в кювет, застряв в грязи.
Крики, ругань, слезы – все смешалось у берега. Но справедливости никто не добился: сила всегда торопится быть правой. Федорченко с сыновьями уже грузились на паром, а Симоненко с его семьей остался вытаскивать свою телегу с помощью нескольких сочувствующих…
Дни за днями колонна двигалась по выжженной солнцем астраханской степи. Над их головами пел глухой ветер. При закатах степь багровела, словно старое золото, а ночью звезды висели так низко, что казалось – вот-вот и ты коснешься их рукой…
На полпути их снова ждала преграда – другая, еще более грозная река. Широкий в этих местах Урал раскинул свои воды, холодные и тяжелые, словно броня. Берега его были пустынны, и только кое-где среди трав и редких деревьев маячили крохотные селения – Базар-Тюбе, Кара-Тюбе, словно забытые в этом краю островки жизни.
Здесь, как и у Волги, путников ожидал паром. Старые, скрипучие настилы набрякли от воды, канаты натянулись, и под тяжестью повозок и людских тел паромы тихо стонали, словно сами реки неохотно отпускали этих усталых странников на новый берег. Расплачивались за проезд последними сбережениями, а нередко и натурой – отдавали остатки хлеба, последнюю овцу или истощенного быка.
Дорога за Уралом была тяжелой и голодной. На привалах, под колючим степным ветром, истощенные и измотанные люди разводили костры, чтобы хоть немного согреться. Варить им было практически нечего – лишь кипятили и пили воду. Пламя дрожало в темноте, отбрасывая длинные тени на пожухлую траву. Сидели молча, кутаясь в одежду и прижимая детей к груди, и только треск сучьев нарушал великую тишину этой целинной земли.
Дальше путь вел их вдоль реки Уил, узкой и неспокойной, словно живой серебряной нитью вплетенной в бескрайнюю степь. Им жизненно необходимо было держаться поближе к воде – реки были единственным спасением на этом бесконечном сухом просторе. Оставшиеся лошади, волы и коровы с козами, которых они вели за собой, нуждались в питье так же остро, как и сами люди. Без воды весь их маленький мир – повозки, узлы, дети, мечты о новом доме – рассыпался бы в пыль.
Уил извивался между холмами и курганами, терялся в тростниках, снова появлялся, блестя на солнце. Люди держались его берегов, словно путеводной линии, за которой тянулась надежда на обетованную землю.
Когда река подходила ближе, животные сами чувствовали ее дыхание. Лошади фыркали и тревожно били копытами, волы тяжело мотали головами, натягивая веревки, а козы, звеня колокольчиками, рвались вперед. Переселенцы, спрыгивая с телег, старались направить скотину к воде, не давая ей разбежаться. А их дети – измученные жаждой мальчишки и девчонки – стоя на коленях жадно зачерпывали пригоршнями студеную воду.
В один из таких дней – когда пришло время напоить скот – среди переселенцев вновь вспыхнула ссора. Тому же самому кузнецу Федорченко показалось, что три самые бедные семьи – Симоненко, Пономаренко и Чернышевских – с целой оравой детей и исхудавшим скотом нарочно задержали очередь на водопое. Он с пренебрежением громогласно крикнул в их сторону:
– Вы как вши на наши здоровые головы! Пьете нашу кровушку, да еще и нас задерживаете!
Кто-то из обозных поддакнул:
– Развели на беду нам тут свою нищету…
Слово за слово – и вспыхнула обида. Эта сцена запала в сердца многих. Именно тогда зародилась горечь, которая уже в пути разделила колонну на «своих» и «чужих». С той поры на обездоленных смотрели особенно косо, сторонясь их. И в обозе они плелись обособленно, самыми последними, будто отделенные от прочих невидимой чертой обиды и унижения…
Когда-то река изменила свое направление. Уил внезапно свернул на север, сделав крутой изгиб среди степных просторов. Колонна переселенцев подошла к месту, где дорога упиралась прямо в воду. Здесь природа сама, словно смилостивившись, подготовила для них спасение – мелкий брод.
Холодная вода, весело журча, покрывала колеса повозок почти до самых осей, но дно оказалось твердым, крепким, устланным тонким слоем песка. Не теряя времени, люди направили повозки вброд: лошади и волы уверенно ступали по надежному грунту, а тяжело нагруженные телеги неторопливо покачивались на потоке. За короткое время вся колонна, без потерь и суеты, перебралась на другой берег.
Люди радостно стряхивали с одежды воду и песок, отжимали подолы, поправляли узлы. Лошади фыркали, отряхиваясь, и тянули морды к людям в поисках ласки. Переселенцы гладили мокрые шеи верных животных, благодарно похлопывая их по бокам. Где-то в колонне засмеялся мальчишка, радуясь, что тяжелая вода не утащила их в свою студеную глубину. Впервые за долгие недели усталость на лицах сменилась светлой улыбкой: трудный путь продолжался, но последний водный рубеж наконец-то остался позади.
Согласно выданному им предписанию – на основании указа министра П.А. Столыпина, – переселенцам надлежало поселиться вблизи одной из многочисленных станций Оренбургско-Ташкентской железной дороги. Аккемир находился в Иргизском уезде Тургайской области Российской империи.
Пункт предписания встретил их глухим скрипом деревянного перрона, пронзительным ветром с равнин и запахом степной пыли. Навстречу вышел сам мастер и управляющий станцией – Нурлан Исенгалиев. В своем треснувшем пенсне, полувоенном коротком кителе с начищенными медными пуговицами он выглядел почти комично: словно герой старого анекдота о строгом чиновнике на краю света. Но за этой внешней несуразностью скрывался человек умный и деловитый. Исенгалиев свободно и чисто говорил по-русски, без акцента, чем немало удивил переселенцев. Он деловито пересчитал людей, окинул их строгим взглядом из-под щербатого пенсне и без лишних разговоров повел колонну вдоль берега Илека – к югу от станции.
– У нас, в Аккемире, свободных мест для переселенцев уже нет, – посетовал он на ходу и вслух, не оборачиваясь, будто говорил не столько людям, сколько самому себе.
Несколько километров – и там, где река лениво изгибалась среди холмов, Нурлан остановился, махнул рукой в сторону просторных степных перелесков и коротко сказал:
– Осваивайтесь здесь. Земля хорошая. И вода рядом.
Не ожидая благодарностей, развернулся и поскакал обратно к станции, оставив их стоять посреди новой жизни – среди ветра, трав и бескрайнего неба.
А переселенцы?! В их глазах смешались растерянность и тихая, робкая надежда: земля была пустой, необъятной, словно чистый лист – и все, что теперь должно было на ней появиться, зависело только от них. Кто-то поправил за спиной рюкзак, кто-то молча опустился на колени, подхватил горсть земли и медленно пропустил ее сквозь пальцы – пробуя на ощупь свою новую судьбу…
Место, отведенное им под поселение, оказалось удивительно удачным. На пересечении двух рек – Илека и Коктобе – природа словно сама приготовила для людей укромный угол. Широкая зеленая пойма, простирающаяся вдоль берегов, радовала глаз редкой для степей густой растительностью. Реки, в своем неспешном течении, дарили земле жизнь: даже в самую знойную пору здесь оставались сочные травы для скота и чистая вода для людей.
Одна изгибалась ленивыми петлями, словно обнимая будущие хутора, а другая, спускаясь с северо-востока, подхватывала живительную влагу и вела ее дальше по степи. Такое расположение было бесценным подарком: земля в поймах была мягкой и плодородной; воды хватало для скотины и первых посевов; близость железной дороги сулила связь с внешним миром, рынок для продажи излишков и возможность быстро добраться до крупных станций.
Когда переселенцы впервые окинули взглядом новую землю, начались долгие обсуждения: где ставить первые хаты, где копать колодец, куда гнать скотину на пастьбу. Лучшие места – ближе к реке, в защищенной от ветров низине за холмом – сразу привлекли внимание. Там вода была под рукой, да и земля казалась плодороднее, чем на голых степных пригорках.
И тут случилось то, что зрело давно. Симоненко – тихий, нескладный крестьянин с оравой малышей, – выбрал для себя скромный уголок у реки, там, где поднимается небольшой холм, словно естественная защита от степных бурь. Но не успел он воткнуть в землю первый колышек, как на него навалился Федорченко со своими взрослыми сыновьями.
– Это место наше! – рявкнул кузнец, оттолкнув Симоненко в сторону. – Моя кузница важнее для станицы!
Многодетный отец попытался возразить, но кулак Федорченко был весомее слов. В завязавшейся драке невысокий, худой Симоненко, несмотря на ярость, быстро уступил мощному кузнецу. Его повалили на землю, забрали колышки и без лишних разговоров начали размечать участок для подворья кузнеца.