- -
- 100%
- +
Пролог
«Илек помнит всё» — это книга о людях, чье трудолюбие, вера и прожитые судьбы сложились в живую, подлинную историю поселка Аккемир и близлежащих сел. О тех, кто не искал громкой славы, но день за днем создавал мир вокруг себя: строил дома, растил детей, хранил традиции, переживал утраты и радости, оставляя после себя незримый, но прочный след.
В этих очерках — человеческие голоса и лица, воспоминания и судьбоносные выборы, будни и редкие праздники. Здесь слово соседствует с фотографией, а личная память переплетается с историей места. Это попытка сохранить дыхание нашего времени, чтобы будущие поколения смогли услышать, какими были их предки, понять, чем они жили и во что верили.
Эта книга — не просто хроника, а знак благодарности тем, кто жил рядом с нами, чье присутствие формировало характер поселка и его душу. Пока о них помнят и говорят — Илек действительно помнит всё.
об авторе
Иосиф Антонович Циммерманн — писатель, чьи строки выросли из личной памяти и живых человеческих судеб. Большинство героев его произведений — не вымышленные персонажи, а соседи, друзья детства и родственники. Он знает их истории из первых уст, помнит их лица и голоса.
По происхождению — наполовину немец-католик, наполовину русский-православный. Его крестная мать была украинка — как символ единства культур, переплетенных в его прозе.
Потому каждое слово в его рассказах — не просто воспоминание, а тихая исповедь поколений, чья жизнь стала частью большой истории.
На крыле вокзала
В старых подшивках пожелтевших изданий есть один особенный номер — праздничный выпуск днепропетровской «Зори» (укр. - звезда) от 23 февраля 1978 года. Газета того дня дышала торжеством: официальные речи, передовицы, лозунги. И вдруг — на третьей полосе, среди сухих отчетов и поздравлений — заметка с теплым заголовком: «Парень из Аккемира».
Несколько скупых строк, набранных четким типографским шрифтом, звучали казенно, но для одной семьи они были громче всяких фанфар.
«В одном из подразделений нашей части служит ефрейтор Мышелов А. И. Родом он из села Аккемир Октябрьского района Актюбинской области. К службе относится серьезно, требователен к себе… За отличную службу, образцовое выполнение воинского долга солдат награжден нагрудным знаком „За отличие в службе“… Просим передать от командования родителям Анатолия Мышелова — Ивану Агафоновичу и Екатерине Ивановне — большое командирское спасибо за воспитание сына…»
Короткий текст практически ничего не говорил о самом человеке — ни о его характере, ни о его мечтах. Но для Аккемира, для дома Мышеловых это было первое публичное свидетельство. Признание не только армейской службы Анатолия в рядах внутренних войск МВД, но и труда его родителей, их кропотливой житейской школы, благодаря которой сын вырос таким, каким хотела видеть его Родина.
И в тот февральский день, когда страна чествовала своих защитников, вместе с солдатом Анатолием незримо стояли его отец и мать — Иван Агафонович и Екатерина Ивановна. Их скромный труд оказался частью той общей гордости, о которой писала «Зоря».
Отец — из тихого Мичуринска на Цне, мать — из далекой Одессы, у самого Черного моря. Казалось бы, где Мичуринск, а где Одесса? Две разные судьбы, два разных края. Но для советских лет это было совсем не редкостью. Гигантские стройки, новые железные дороги, заводы и шахты, целина и послевоенные стройотряды везли людей через всю страну. Молодые встречались в пути — на станциях, в рабочих бараках, на комсомольских стройках. Так и возникали семьи, где переплетались разные земли, говоры, привычки.
Судьба свела вместе этих двоих, не оставив потомкам, к сожалению, воспоминаний об их романтическом начале. Они просто жили — трудились, растили детей, держались друг за друга. И это было естественно для времени, когда на первом месте стояли не чувства и слова, а дело.
В Аккемир семья Мышеловых попала не по заранее намеченному плану, а благодаря отцовским командировкам. Он колесил по стране, сопровождая составы, и однажды взял семью с собой. Так железная дорога привела их на маленькую станцию среди степей, и здесь они пустили корни.
Для тех лет это было настоящим счастьем — осесть. В памяти родителей еще свежи были суровые послевоенные будни: недоедание, холодные бараки, бесконечные тревоги за завтрашний день. На этом фоне Аккемир показался тихой гаванью, где можно жить без страха и растить детей.
Стук колес и свист паровозов были для семьи Мышеловых такой же частью жизни, как запах хлеба на кухне или детский смех во дворе. Их квартира находилась прямо в здании вокзала Аккемир, под одной крышей с залом ожидания и кассами. По утрам стены дрожали от проходящих составов, а вечерами дети засыпали под гул локомотивов, будто под колыбельную.
Иван Агафонович знал железную дорогу от шпалы до семафора. Во время войны он был машинистом и вел военные эшелоны, потом охранял составы от диверсантов и мародеров, заведовал водокачкой, без которой паровозы не могли двинуться в путь, а позже стал диспетчером на станции. Жизнь была полна стука колес, запаха угольного дыма и ночных дежурств.
Его лицо — широкое, с крепкими скулами и твердым подбородком — носило отпечаток прожитых лет и испытаний. В чертах его не было излишней мягкости: суровость сочеталась с внутренним спокойствием, словно все, что выпадало на его долю, он принимал с молчаливым достоинством. Волосы когда-то густые и темные, очень рано начали редеть, открывая высокий лоб — знак разума и зрелости. Но даже в этом было что-то величественное: он старел не ломаясь, а укрепляясь в своем облике, будто камень, обточенный ветрами. Глаза его были серьезные, глубокие, в них редко мелькала улыбка, но когда она появлялась, весь дом будто светлел.
Так его и запомнили: не по отдельным чертам, а по целому образу, где суровость уживалась с заботой, а внутренняя сила передавалась детям и внукам — как наследие, которое не меркнет с годами.
Екатерина Ивановна держала на своих плечах весь быт. Она убирала на вокзале, подрабатывала в магазине, а дома вела большое хозяйство. На огороде росло все, что только можно вырастить в степи: картошка, капуста, лук, бахча. Все это кормило семью куда надежнее любой зарплаты. В погребе всегда ждали банки с соленьями, мешки с картошкой, бочки с квашеной капустой.
Она была сердцем семьи, ее тихим, но неугасимым огнем. В молодости ее лицо выделялось ясными чертами: высокий лоб, прямой взгляд, сдержанная красота без излишеств. В ее глазах уже тогда светилась внутренняя стойкость — та, что помогает женщине пройти через тяготы жизни, сохранив достоинство.
Со временем в ее облике появилось больше мягкости, но не слабости: морщины легли, как строки судьбы, на лицо, а во взгляде поселилась мудрость. В ее глазах можно было прочитать многое — и усталость, и заботу, и ту особую нежность, которую матери умеют хранить в тишине, не выговаривая вслух.
Волосы ее, уложенные аккуратно, подчёркивали простоту и строгость, а одежда всегда была скромной, но опрятной — как символ того, что главное в жизни для нее было не наряд, а дом, дети, род.
Она не была женщиной шумной, но ее присутствие чувствовалось в каждом уголке дома. Там, где она — там порядок, тепло и ощущение защищенности. Ее руки знали и тяжелый труд, и нежность прикосновения к ребенку. Ее слово не требовало громкости — в нем звучала сила привычной правды и житейской мудрости.
На скромной кухонной полке, рядом с жестяной банкой для крупы и семейными фотографиями, лежали мамины награды — звезда матери-героини и медаль «За добросовестный труд». Для самой хозяйки дома они не значили почти ничего: она продолжала вставать затемно, идти на огород, кормить детей. Но для всех вокруг эти награды были знаком уважения к ее судьбе.
В Аккемире семья обрела свое маленькое благополучие. При всех заботах и трудах они не знали настоящей нужды. Их достаток измерялся не деньгами, а единством, трудолюбием и тем особым домашним теплом…
братья Мышеловы: Юрий, Владимир и Евгений
Семья была многодетной — десять детей: шесть мальчиков и четыре девочки. Старший сын Виктор, за ним Юрий, Владимир, Александр, Евгений и самый младший — Анатолий. Девочек звали Лидия, Тамара, Раиса и маленькая Надежда.
Их дом на крыле вокзала всегда был полон детворы, гостей, разговоров, хлопот. И все это — на фоне скрежета тормозов, шагов пассажиров и вечного движения. В сенях гремели сапоги, в комнате кто-то часто читал вслух, играл на гармошке или спорил за шахматной доской. У каждого ребенка были друзья и подруги, и те частенько оставались на ночлег в гостеприимном доме под крышей вокзала. По вечерам там пахло свежим хлебом и картошкой из печи, в воздухе витал гул ребячьих голосов, а на лавках и койках все время спорили за место. Чаще всего стелили спать прямо на полу. Для малышей это было нормальным: уснуть плечом к плечу, перешептываться в темноте, смеяться от любой мелочи. Дом гудел, как улей, и это жужжание было сладкой музыкой их детства.
Ботагоз Сактаганова, Лена Кохан, Кайрат Кальменов, Юлай Султанов, Наташа Ткаченко, “Шеф” Рсалы Алмагамбетов, Алька Давыденко, Руслан Мулюков, Тарбия Искужина, Ира Кальницкая, Надя Мышелова, Ира Джебко, Света Шкуропат
Особое место в жизни семьи занимала фельдшер железнодорожной амбулатории, их соседка — Анна Александровна Корнева. Она была не просто врачом, а доброй «тетей Аней», настоящим айболитом. В многодетной семье болезни случались часто: то ветрянка пройдет цепочкой сразу у нескольких ребят, то ангина уложит полдома. В такие дни дверь открывалась без стука — на пороге появлялась тетя Аня с потертым медицинским чемоданчиком и неизменным запахом йода и камфоры.
Она умела одинаково строго и ласково разговаривать с ребятней: сначала пригрозит уколом, а потом подмигнет и достанет конфетку. И все знали: пока рядом тетя Аня — беда отступит.
Младшая дочь Надежда признается: своей жизнью она обязана именно фельдшеру. После запоздалой операции по удалению аппендицита у девушки начались тяжелые осложнения. Ни в районном Кандагаче, ни в областном Актюбинске, ни даже в Хромтау врачи не смогли ничего исправить — ее “списали” — дома доживать. Но поселковый медицинский специалист не смирился. Анна Александровна приходила каждый день, делала перевязки, прикладывала мазь Вишневского, и через две недели швы зажили, рана затянулась. Спасла пациентку не только мазь, но и редкая профессиональная преданность делу, человеческая забота.
В доме Мышеловых имя Анны Корневой до сих пор произносят с благодарностью — как символ человека, который умел возвращать надежду даже тогда, когда все врачи с дипломами института или академии разводили руками…
С Аккемира Мышеловы перебрались в Актюбинск. Родителям это решение далось непросто, ведь за годы маленькая станция стала им родным домом. Но перевесила забота о младшенькой: Надежда поступила учиться на повара, и отец с матерью не захотели оставлять ее одну в большом городе. Они поехали следом, чтобы быть рядом, поддержать, помогать словом и делом. Так в их жизни началась новая городская страница, полная испытаний и новых забот…
Позже, уже в Актюбинске, семью постигло тяжелое испытание. Отец, будучи на пенсии, подрабатывал на заводе «Химпласт». Там случился пожар, и он получил ожоги четвертой степени. Врачи почти не оставляли надежды.
Но мать не знала усталости. Днем и ночью сидела у его изголовья: меняла простыни, делала перевязки, сама готовила мази и аккуратно накладывала их на обожженные участки тела. Она кормила его с ложки, поила, вытирала пот со лба. Больничные стены видели не отчаяние, а упорство женщины, которая не позволила судьбе сломить любимого.
Медики дивились: как он выжил после таких травм? Приезжали профессора, благодарили Екатерину Ивановну, кланялись за труд и терпение, дарили цветы. Они признавались: такого чуда еще не видели.
Иван Агафонович прожил после того пожара еще пятнадцать лет. Правда, болезнь парализовала его, но супруга и тут не отступила. Трижды в день — перевязки, борьба с пролежнями, чистое белье, теплое слово. Она ухаживала за ним до последнего вздоха, не отходя ни на шаг.
Павел Бредгауер, Виктор Оккерт и Ваня Вейбер
Когда сердце отца остановилось, детям стало как никогда ранее ясно: именно так выглядит настоящая любовь. Верность и стойкость матери стали примером для всей семьи. Ее жизнь — живая проповедь доброты, терпения и силы. И сегодня потомки Мышеловых вспоминают ее с гордостью, стараясь сохранить в себе хотя бы крупицу той любви, которой она жила.
Сегодня из большой семьи Мышеловых в живых осталось всего двое братьев и три сестры. Их голоса звучат тише, чем было в шумном доме детства, но память хранит все: и огороды в Аккемире, и смех гостей, спящих на полу, и запахи материнского хлеба, и подвиг отца, выстоявшего после пожара, и безграничную любовь матери.
Газетная заметка о «Парне из Аккемира» была лишь крупицей в летописи этой семьи. Главные же ее страницы написаны сердцами, любовью, верностью и тем упорным трудом, который оказался сильнее любых испытаний.
Семья — всему голова
Зимнее утро в поселке начиналось с пробуждения печных труб. Казалось, что весь мир еще спит, а над крышами уже начинали робко подниматься тонкие сизые струи дыма. Он неторопливо тянулся вверх, растворяясь в прозрачном морозном воздухе. Небо становилось все светлее. На востоке появлялась мягкая золотистая полоска. Морозные искорки на снегу загорались одна за другой, словно кто-то невидимый рассыпал по степи маленькие бриллианты.
Феодосия Евтеевна в полутьме кухни, не зажигая свет, возилась у печи. Морозное стекло едва пропускало лучи рассвета. Старушка привычным движением разожгла огонь в топке. Сухие полешки, распиленные и нарубленные из списанных на железной дороге шпал, вспыхнули с тихим потрескиванием. Пламя, ухватившись за пропитанное когда-то гудроном дерево, выпустило особенный запах — густой и терпкий.
Тепло расползалось по кухне — сначала осторожно, тонкой волной от чугунной дверцы печи, потом всё шире и шире, пока не заполнило собой все помещение. Ледяные узоры на оконных стеклах начали таять и исчезать — мороз, хоть и нехотя, уступал свои владения теплу. Капельки прозрачной воды медленно потянулись вниз по стеклу, оставляя за собой влажные дорожки.
Огонь в печи гудел. Пар от кипящего чайника поднимался вверх тонкими клубками, высвечиваемый лучами рассвета, которые уже нагло скользили по столу, по стенам, по плечам хлопотавшей у плиты домохозяйки. Свет и пар переплелись — и на секунду показалось, будто по комнате плывут золотые облачка.
Шкворчание на сковородке усилилось — лук стал цвета янтаря, прозрачным, выпуская сладковатый аромат. Сало подрумянилось, насыщая воздух вкусным запахом, от которого в животе неминуемо отзывалось голодное урчание…Феодосия Евтеевна помешала поджарку и, разбивая одну за другой о край сковородки скорлупки, заполнила ее полтора десятками куриных яиц. Завтрак она готовила на всю семью — на семь ртов…
1958 год. Семья Гоголь. Верхний ряд: брат Виктор и Владимир с супругой Надей Нижний ряд: Андрей Федорович с внуком Сашей и Феодосия Евтеевна с внучкой Галиной
Род Гоголей пришел в эти края еще до революции — в самом начале двадцатого века. Прадеда, Федора Гоголя, прислали по найму из Полтавы — строить стратегически важную магистраль Москва–Ташкент. Так он оказался в казахской степи: сначала временно, а потом — навсегда.
Его сын, Андрей, родился здесь же, в 1905 году, на скромном железнодорожном разъезде № 45. Там же, в станционном домике, в конце двадцатых годов появились на свет и первые внуки Федора — Владимир и Виктор Гоголи. Эти два брата заканчивали школу в приграничном поселке Сагарчин, на оренбургской стороне. До Аккемира дорога была ближе, но там в то время имелась лишь семилетка — маловато для мальчишек с амбициями…
— Когда уж наконец заберут эту рухлядь с нашего двора? — заходя с мороза, вслух проворчал старик Гоголь — Андрей Федорович.
— Да уж… — поддержала его супруга, не оборачиваясь. — Поди уже два месяца тут стоит.
По осени, прямо напротив их крайнего в Аккемире дома, сломался грузовик. Возвращался в Актюбинск и прямо на дороге серьезная неисправность приключилась. Шофер уговорил Гоголей оставить свою полуторку у них во дворе. Всем скопом дотолкали ее за ворота. Водила уехал — и пропал.
На короткое время грузовик стал чуть ли не аттракционом. Дети, как мухи на мед, липли к нему.
— Так если б нам дозволили… — выходя из спальни и потягиваясь на ходу, присоединился к разговору стариков их сын Владимир. — Мы бы с братаном Витькой ее враз починили.
— Ты это брось и забудь, — сурово одернул отец, Андрей Федорович. — Хватит из себя инженера, конструктора ракет Королева, строить. Тебе что, мало хлопот с Эльзой было?..
Прошлым летом Владимиру окончательно поднадоело вечерами после работы еще и косой махать. Не хватало ни сил, ни желания вручную заготавливать сено для своей буренки. Тогда он и додумался собрать самоходную сенокосилку. В шутку прозвал ее Эльзой.
Рядовой рабочий железной дороги взял обычную телегу, в которую запрягали одного-двух ослов — или, как в поселке говорили, “ишаков”. На место прежних оглоблей установил бензиновый мотор ЗИД-2, такой применяли на фермах. А из подручного металлолома смастерил косилку и грабли.
Новшество не осталось незамеченным. Одним из первых проявил интерес управляющий Федорченко:
— Молодец, хлопец. Башка у тебя варит. Только давай договоримся: половину себе косишь, другую нам, в совхоз сдашь.
На следующий день Эльза сломалась.
— Ремонту не подлежит, — развел руками молодой изобретатель.
Шуму потом было… Ему даже сроком за саботаж грозили…
Следом за Владимиром из спальни вышла его супруга — Надя. Для пациентов она была — Надежда Гордеевна. У поселкового фельдшера было красивое, хоть и редкое отчество — Гордеевна, от имени ее отца — Гордий. Кто-то путал с “гордым”, кто-то — с “гордыней”.
— Неужто, доченька, и в воскресенье на работу идти надо? — спросил свекор, пропуская ее к столу.
— У болячек и насморка выходных не бывает, — вместо невестки ответила свекровь, подойдя от печи с полной до краев сковородой яичницы.
Вчера она вернулась с работы очень поздно. Хотя это было скорее правилом, чем исключением. Фельдшеру совхоза “Пролетарский” с четырьмя отделениями, раскиданными по бескрайней степи, порой казалось, что она и вовсе не снимает с себя ни халата, ни белого колпака. А стетоскоп, висевший на шее, будто прирос — как амулет, как личный знак ее вечного дежурства. Работы хватало на троих, а успевать приходилось одной.
В больнице Аккемира. В верхнем ряду: Надежда Гордеевна Гоголь и Эмма Ляйбрант
Перед нами сидела крепкая женщина, словно вылепленная из самой земли — такая настоящая, какой бывает хлебный каравай. Лицо ее — простое, почти суровое, без украшений и нарочитых черт. Высокий, чистый лоб — словно открытый для прямых мыслей и ясных решений. Брови — прямые, упрямые, будто начерчены одной линией — сдержанность и принцип внутри. Нос — крупный, прямой, крестьянский, как у тех, кто привык дышать полной грудью, не жалуясь. Уши — прижаты, аккуратные, как у человека, что не слушает сплетен, но слышит чужую боль. Подбородок — тяжелый, уверенный, с едва заметной ямочкой упрямства. Губы — некрупные, бледные, но мягкие в уголках: они умеют не только сжиматься от усталости, но и расплываться в редкой, но доброй улыбке. А короткая, почти мужская стрижка лишь подчеркивает главное: перед вами не баба с огорода и не медсестричка с бумажками — а человек, на котором все держится. И дом, и дети, и поселок. Не жизнь — служба. Тихая, неустанная…
Надя на мгновение закрыла глаза. Ломило кости, как у военных — после изнурительного, многокилометрового марш-броска по пересеченной местности, да еще в полном боевом снаряжении.
Из кухонного окна, как всегда, просматривались очертания казахского кладбища — зирата. Многогранные каменные стелы кулпытасов, узорчатые ограды торткулаков и высокие купольные надгробия — кумбезы.
Алға — на казахском означает «вперед». Есть анекдот на эту тему:
— А как будет «назад»? — спрашивают у казаха.
Тот улыбается, пожимает плечами:
— Нет у нас такого слова.
— Как же тогда вы говорите «назад»?
— А мы просто разворачиваемся — и снова: Алға!..
За казахским зиратом, почти в тридцати километрах севернее Аккемира, раскинулся городок под названием Алга — родина Надежды.
Вряд ли кто сегодня вспомнит, как изначально назывался тот аул. В начале XX века рядом прошла железная дорога Оренбург — Ташкент, и поселение получило условное название — разъезд 44. Уже при советской власти разросшийся населенный пункт переименовали в Алгу.
Там, в ноябре 1927 года, в семье Олейник — столыпинских переселенцев из Ростова-на-Дону, под покровительством планеты Юпитер, родилась третьей из пяти детей девочка-Стрелец. Звезды пророчили ей характер стихии огня, а вместе с ним — оптимизм, прямоту, независимость, стремление к знанию и свободе. Среди ее «астрологических родственников» легендарный маршал Георгий Жуков, Юрий Никулин — актер с глубокой душой и философской улыбкой. По знаку зодиака Стрельцами были такие исторические фигуры, как Иосиф Сталин, Леонид Брежнев и Уинстон Черчилль…
Мария Кузминична Демина, Надежда Крапивко и Надежда Гоголь
Надя поступила в медучилище, но вскоре началась война. Учащихся часто направляли работать на местный химический завод. Невыносимый запах испарений, сырость и каждодневные смены в резиновых сапогах — все это дало о себе знать. Еще в юные годы подросток заработала ревматизм, особенно мучивший ноги.
Получив диплом медика, Надежда по распределению трудоустроилась в больницу Аккемира. Там ее приняли в коллектив настоящих мастеров своего дела, прекрасных специалистов с многолетним опытом: врача-рентгенолога Пилипенко Петра Никифоровича и фельдшера-акушерки Марии Кузьминичны Деминой…
Вскоре Надежда познакомилась с односельчанином Владимиром Гоголем и вышла за него замуж. Ее супруг к тому времени работал на железной дороге. Следил там за электричеством: чтобы семафоры загорались вовремя, стрелки переключались как надо…
Мария Костенко,Житинская Галя и ее внучка Ира
С Владимиром они своих детей не баловали. С малых лет приучали к главному — жить дружно, быть внимательными друг к другу и поступать по совести. Конечно, в семье всякое может случиться — не без обид, не без ссор, — но держаться надо вместе. Уважать друг друга, стоять плечом к плечу.
— Берите пример со своей мамы, — часто наставлял их Владимир. — Я-то, понятно, люблю и слушаюсь своих родителей. А вот вашей маме они ведь не закон. Но она, смотрите, сколько лет живет со свекром и свекровью под одной крышей. В наше время — это, считай, подвиг. Ни разу не заикнулась, мол, давайте поживем отдельно, или — не дай бог — сдать стариков в дом престарелых. Ей семейный долг — превыше всего.