Страница детства

Все, кому посвящаю этот рассказ – в нём.

Провожу пальцем по экрану и сразу перехожу к новой главе фанфика. Сорок пятой за эту ночь. Сон безжалостно бьёт моё сознание, но я держусь из последних сил… Хоть я уже и не могу отразить удар – но я не валюсь с ног в тёплую кровать и не укрываюсь одеялом: я глотаю строку за строкой, букву за буквой, выпиваю залпом этот вкусный напиток и требую добавки…

Лихой сюжет заставляет меня держать внимание, как это делают обычно простые, но ловкие трюки фокусника, а интрига и соразмерно ей растущее желание узнать все секреты лишь усиливают это чувство. Кажется, Луна уже потихоньку исчезает с небосвода; кажется, вторая половина кровати скоро опустеет, потому что бабуля проснётся и уйдёт заниматься огородом со своей сестрой. Но меня совершенно ничего не беспокоит, кроме взаимоотношений Никиты и Ани, которых, как и других литературных героев, измучила жизнь, чтобы проверить их на прочность и искренность.

Перематываю ещё немного и уже вижу, как в самом-самом низу чёрным шрифтом по белому экрану сверкает заветное «конец». Ещё пара минут, ещё пара слов – и финал. Самый счастливый, какой можно было представить, хоть, наверное, не самый реальный (ведь эти слова, стоит признать, антонимы): свадьба в окружении лучших друзей, а потом дети и идеальная жизнь без ссор и недомолвок. Сложная история двух молодых людей, вобравшая в себя все конфликты и сплетни, все разлуки и боли, закончилась красиво, закончилась любовью, их единством, движением по жизни рука об руку. Ведь все сказки такие: все тучи невзгод рассеиваются, и потихоньку, лучезарно сияя, выходит Солнце. Все метеорологи позавидовали бы моей небывалой точности… Но я просто-напросто наблюдаю эту «погоду» в подобном фанфике уже не впервые за этот день – а в четвёртый или, быть может, даже пятый раз, и уж точно не десятый за этот месяц. Я живу в этих историях. Я живу в рамках своего планшета…

Пока настоящее Солнце, красиво сияющее над головой, но противно палящее, заставляет плавиться на протяжении всего дня, как на сковороде (это коварный план сестёр: ведь они внешне, своим очертанием, похожи друг на друга как две капли воды!). Кстати, о ней… Вода в огромных бочках, заменяющих порой душ, либо леденящая, сводящая судорогами все мышцы – такая она обычно утром, либо контрастная, что, очевидно, ещё хуже: на самом дне она холодная, в верхних же слоях – горячая. Так же и на водохранилище. Прохладный ветерок пропадает на весь день, будто бы играет с нами в прятки, зато на его место приходит духота, давящая на виски и заставляющая жить с постоянной жаждой. В этом мире мне всё понятно, всё известно – одним подростковым словом, «скучно» мне в этом мире. Потому я так же, как и ветер, прячусь ото всех – от погоды, природы и родных, в своём мире, в мире, где мне всё кажется хоть и предсказуемым, но по-прежнему неизвестным от строчки до строчки. Я прячусь там до тех пор, пока меня кто-нибудь не найдёт. Прячусь, пока для меня не найдётся что-нибудь непривычное в этом мире.

Но до тех пор я утоляю свою жажду чтением. Хоть и неклассическим. На завтрак – немного недоперчёный и недосоленный фанфик от едва начавшего свой путь писателя; на обед – не выдержанная в канонах литературы история, снятая с «плиты» чуть раньше, чем нужно; но зато на ужин – идеальный рассказ с любимым послевкусием. И сон, где тоже свой мир со своей историей… Но для начала нужно попрощаться с этой, помахать ей платочком и выпустить наружу все свои переживания.

Я размазываю все эмоции ладонью по щеке и отпускаю этот фанфик в свободное путешествие по своим мыслями… или их по нему, чтобы каждая деталь, не замеченная раньше, но вспыхнувшая яркой вспышкой сейчас, раскрыла новые грани героев этой истории, чтобы, как через увеличительное стекло, раскрыла все мельчайшие подробности их поведения, а главное – их любви… Как, пройдя столько испытаний, невероятно выматывающих и даже способных убить душу: боязнь признаться в своих и чужих чувствах, нежелание слышать самих себя, неумение видеть мелочи и знаки в поведении; желание обманываться, чтобы никто не сумел причинить боль – как, пройдя через всё это, они всё равно сумели быть счастливыми, они сумели быть друг с другом? Всё-таки думается, что любви под силу изменять людей, у которых руки их сердец распахнуты этому. Они готовы изменить не только взгляды на жизнь, но и те взгляды, которым растворяются в любимом человеке.

Я ложусь в кровать и прижимаю к подбородку свой маленький кулачок, в котором сильно сжимаю одеяло. Мысли шуршат в моей голове, как страницы, которых достойна эта фан-история, но они звучат для меня как успокаивающая колыбельная – и спустя несколько минут я засыпаю. Засыпаю и вижу голубое небо…

Над моей головой простирается однотонное полотно с такими густыми облаками, похожими на горы клубков. Но ещё больше они похожи на больших пушистых овец! Представляете? По небесному полотну бежит огромное стадо, и ему нет конца. Нет конца и дружелюбию в этой вышине: небо сейчас находится в лучшем своём настроении.

Я опускаю вдохновенный взгляд – и он сразу же ловит знакомые чёрные ворота, за которыми виднеются родные, не менее заряжающие пейзажи, изученные вдоль и поперёк, а ещё по диагонали. И я сразу же, без малейших раздумий, делаю несколько шагов к ним и толкаю тяжёлую калитку. Она скрипит от старости, как и всегда, но не может этим преградить мне путь: я уверенно шагаю на территорию дачи и вижу огромное дерево вишни по правую руку и цветы, стремящиеся туда же, ввысь, вижу лозы винограда, вьющиеся по ограде слева и крыше, укрывающий маленькую импровизированную парковку от непогоды; старый, разваливающийся диван, всегда усыпанный высохшими, но очень колючими иголками хвойного дерева, а потом прополотые, аккуратно оформленные грядки овощей: огурцов, кабачков, помидоров; огромное количество малины, которая, как украшения, красуется на кустах, которые служат своеобразным забором, протянувшимся горизонтально на метров пять и разделяющим эту дачу с соседской. А рядом я вижу знакомый вольер, где сейчас наверняка, тихо посапывая, спит малыш Дюк.

Я улыбаюсь, предвкушая теплоту нашей встречи, и срываюсь с места. Странно, но я бежала очень долго, будто целую вечность… И хотя во сне время течёт незаметно, я знала, что прошло будто десять лет, и мне стало страшно, как никогда в жизни, потому что теперь я не знала и даже не могла представить, что увижу здесь, в вольере. Ведь время беспощадно, и оно никогда не оставляет шансов… Но я облегчённо выдыхаю, когда вижу Дюка, хоть и сильно постаревшего, но по-прежнему умилительно сопящего.

Отчётливо помню одну из первых его ночей в нашей семье. Он был ещё совсем малыш, буквально месяц отроду, но он был самым красивым и милым малышом у своей мамочки-ротвейлера. Шёрстка его, хоть и торчащая во все стороны, была всё-таки будто шёлк чёрно-подпалого цвета: она невероятно блестела, прямо-таки переливалась чистотой. Его маленькие лапки были такими пушистыми и пухлыми, в них прятались короткие, еле виднеющиеся коготочки, которые могли оцарапать, и мягкие, не стоптанные и не прошедшие столько дорожек, подушечки. Именно поэтому он был для меня медвежонком. Пухлые, будто воздушные, щёчки; моего любимого, карего, цвета глазки, похожие на две бусины, и такие же две бусины над ними – рыжие бровки; и большой кожаный носик, всегда влажный. Мордочка, обрамлённая двумя ушками, необъяснимо маленькими по сравнению с его головой, была точь-в-точь похожа на мордочку плюшевого щенка ротвейлера. Может быть, именно поэтому его постоянно хотелось тискать и защищать?

В ту ночь был ливень, а Дюк, как оказалось, невероятно сильно боялся грома. Он начал бродить по комнате, стуча своими коготками по полу, и жалобно скулить. Он искал свою маму, чтобы прижаться к ней и найти в этих объятиях защиту, но он ведь не знал, что у него новый дом, где есть другая мама. Моя мама. Но теперь ещё и его. Она быстро постелила себе на полу ватный матрац, закутала Дюка в одеяло и прижала к себе ближе, чтобы он слышал чьё-то сердцебиение и чувствовал, что не один, что ему нечего бояться.

По мере взросления он стал меняться и казался всем уже не малышом, наматывающим круги по дому в преследовании убегающей от него (хотя он же сам и толкал её носом вперёд) бутылки, которая играла роль игрушки, и боящимся грома, а серьёзным, опасным и злым псом, который одним только взглядом сможет прогнать тебя со двора. Однако лишь мы, члены семьи и близкие друзья, знали, что у него добрая душа, полная наивности и доброты. Как бы он не менялся внешне, он всё равно оставался щенком. Даже сейчас. Он лежит на боку, собрав по парам передние и задние лапы, и спит, тяжеловато, но очень мило сопя. Он сильно изменился, он уже совсем не тот, что в моих воспоминаниях: болезнь и старость его подкосили, и он заметно исхудал, что уже видны позвонки и рёбра, но глаза, которыми он, приложив невероятное количество усилий, взглянул на меня, по-прежнему те же – добрые, ласковые, щенячьи… Дюк смотрит на меня, но вряд ли что-то видит: его глаза так сильно загноились. И он, наверное, ощущает моё присутствие только по запаху, но я точно знаю: ему тепло от того, что я рядом. Я моргаю всего лишь раз и вновь смотрю на него – но грудь его не вздымается от дыхания, а глаза прикрыты… Сон его уже вечный.

Я всматривалась в него, прищуривалась, чтобы лучше увидеть. Я просто не могла поверить в то, что он лежит вот здесь, передо мной, но его уже нет. Он умер… Умер. Я видела это, но сильно боялась поверить в это. Если я поверю, то что мне делать дальше?

Я медленным шагом, будто бы ничего не произошло, добрела до беседки, хоть душа начала трескаться и тихо, сжав зубы, ныть… И пусть об этом не было слов, и пусть в это не было веры – об этом кричали мои глаза: они совсем не моргали и прожигали что-то невидимое впереди. Этого разочарованного взгляда невозможно было скрыть от людей, но их вокруг не было, и мне пришлось делить свою боль с самой собой. Но этого я и хотела… Ведь я знала малыша Дюка со всем его хулиганством и детскостью и запомнила его именно таким, каким, возможно, не запомнил больше никто, я знала его с первого дня в нашем доме ласковым и дружелюбным щенком и больше никем другим, поэтому я хотела по-своему и с самой собой расстаться с этим чудесным псом и с болью по нему. Никто не смог бы подобрать верных слов, чтобы я быстрее или легче пережила его смерть… Ведь мне нужно было её именно пережить, а не залечить или разделить с кем-то, кто не знал бы Дюка настолько, насколько знаю его я. Ведь всё-таки это история наших с ним отношений, отношений братика и сестрёнки, – нам и заканчивать её.

По началу я ничего не воспринимала: где я нахожусь, что я делаю и что только что случилось. Во мне всё замерло… Я пыталась найти себя и хоть каплю понимания, которая бы звучно упала в мою душу и наконец определила её движение. Я искала все это в строках сборника стихотворений, но там ничего не было… Ведь, как бы парадоксально это ни было, всё было в моей душе. Ожидание – в нём и заключается порой то самое движение. Но потом, спустя несколько минут, последняя страница сборника спряталась за обложкой. И в этот момент я не только закрыла книгу, но и одновременно что-то открыла…

Мне вдруг невозможно стало говорить и даже дышать, будто кто-то меня взял за горло под самое основание челюсти и тихонечко приподнимал над землёй. Слёзы сами по себе покатились градом по моему лицу и стали падать рядом… Я по-прежнему не могла ничего понимать, кроме единственного: он умер. Эта мысль навязчиво крутилась в моей голове и не останавливалась ни на миг, совершенно не собираясь отступать назад и падать в поражении – всё это делала я, ведь я слабее, ведь его смерть что-то убила во мне…

Я, едва способная дышать от слёз, сижу в тихой беседке, хоть вокруг продолжается шумная жизнь, но вдруг я уже стою перед калиткой в вольер – на том же самом месте, на котором стояла, по-видимому, в ту пятницу, когда дыхание Дюка растворилось в ветре… Здесь пусто. Но в нём – или всё-таки в моей памяти? – осталось очертание его тела. Здесь до сих пор хранится его последний вздох и последний удар сердца. Это одно из мест, где навсегда останется память о нём…

И о том, как Дюк любил сесть рядом с тобой и прильнуть своей головой к твоему колену. Так он показывал, что доверяет тебе и хочет, чтобы ты погладил его или почесал ему за ушком. Так он, не имея способности разговаривать, выражал свою любовь.

А ещё о том, как Дюк невероятно сильно боялся грома, как хотел убежать от него и спрятаться в чьих-нибудь объятиях. О том, как однажды от страха выбил калитку вольера, лишь бы найти спасение у того, кто прижмёт тебя к себе и даст понять, что гром – это на самом деле всего лишь звук, а объятия или простое дыхание любимого человека рядом – это безопасность.

И о том, как я учила Дюка давать мне лапу. Когда он был ещё маленьким (может, около года от рождения), я протягивала к нему свою руку и радостно просила его «Дай лапу!», но он окунал в неё свой влажный нос или облизывал её шершавым языком, не понимая, чего я от него требую и зачем протягиваю ладонь, если там нет никакой вкусной еды. А я снова бралась за своё: «Дюк, дай лапу!», – говорила я и назойливо тянула руку в пятый или шестой раз, а он заваливался на бочок и клал свою пушистую тёплую лапу в мою ладонь. И мы оба невероятно радовались: я восторженно кричала «Молодец, Дюк! Умница!» и гладила его по голове, чесала за ушком, целовала в нос; а он радостно махал своим хвостом из стороны в стороны, сшибая его силой абсолютно всё на своём пути. И пусть мне говорят, что этому его научили кинологи, я всё равно буду верить, что этому его научила я. Ведь те эмоции, что мы оба переживали, намного сильнее, чем равнодушная похвала и печенька от собачника, безэмоционально выполняющего просто-напросто свою работу.

Эти воспоминания сменяются в моей голове яркими вспышками. Эти ядовито-белые блики затмевают мне глаза, что, кроме них, я ничего не вижу, но когда они спадают, хоть и не пропадают до конца, потому что становятся частью солнечного света, я уже нахожусь перед массивной, железной дверью, ведущей в двухэтажный дом. Он точно такой же, каким я видела его перед сном: в нём нет ничего нового или мною неизведанного, однако его нынешняя атмосфера, передавшаяся мне через один взгляд, отталкивает. Он будто стал далёким от меня – не физически, а ментально. И сквозь сон я понимаю: это место не то, в котором я провела своё детство; это место, где я его потеряла…

Услышав шуршание листьев от ветра, похожего на шуршание страниц тех книг, которые я никогда не читала, я тяну на себя тяжёлую дверь, выкрашенную в красный цвет давным-давно, потому сейчас немного выцветшую и покрывшуюся белёсым налётом, и захожу в дом. В нос сразу же ударяет сырой, мерзкий запах. От него мгновенно начинает кружится голова, и в горле застывает вкус тошноты. Вторым ударом, полным разочарования, становится темнота: в гостиной, в которую я попала с первым шагом, так темно, что я не различаю деталей интерьера, потому что я едва могу разглядеть даже пальцы своих рук. Но я чувствую, что на небольшом диване по правую руку, который накрыт причудливым пледом, давно никто не сидел; что бочки с водой (в этом посёлке нет водопровода), стоящие на невысокой тумбе напротив, никто давно не наполнял; что с примыкающего к нему трельяжа небольшого размера уже давно ничего не брали: ни музыкальную шкатулку, ни будильник, ни расчёску – ни-че-го; что в стоящем напротив шкафу вещи давно лежат нетронутыми; что по ступенькам лестницы давно никто не ступал. Чувствуется, что этот дом дышит отторжением…

Меня пробирает дрожь от того, что до боли знакомые места превратились в чужие. И среди них я теперь тоже чувствую себя чужой, отторгнутой, потерянной в этой жизни, упустившей в ней что-то…

Я ступаю по безворсовому ковру и захожу прямо в кухню, где тошнотворный запах сырости немного разбавляется свежим воздухом, непонятно откуда взявшимся. Маленький холодильник, всегда шумно работавший, сейчас бездыханно молчал и был чуть приоткрыт, будто хотел закричать, но не мог. Были пустыми ёмкости, где лежали столовые приборы и грустно молчали, хотя, когда здесь было тепло и светло, они каждый раз, когда к ним прикасались, звонко громыхали. Ящики, обычно заполненные сыпучими продуктами, чаем и кофе, посудой, были разграблены, наверное, местными без-жителями – теми, у кого здесь не было дома, но кто здесь, в посёлке, всё-таки жил. Клеёнка на деревянном столе выцвела неравномерными пятнами. Окна были занавешены – света тоже почти нет, разве что из-под колыхающегося краешка газетного обрывка. Я подхожу ближе и приглядываюсь: вверху страницы стоит дата – июль 2016. Тогда мы с бабушками, то есть вместе, втроём, были здесь в последний раз… Я отгибаю край этой газеты и вижу, что окно, через которое когда-то падал в эту кухню свет, разбито, и в него прямо на моих глазах улетучиваются ленты разных цветов…

Я понимаю, что здесь прошло моё детство. Но, наверное, прошло мимо меня. Утекло, как эти красочные ленты в окно. Я не тратила своё время на то, чтобы собрать настоящие воспоминания в копилку своей памяти. Я смотрела в экран планшета и не смотрела вокруг себя, потому моменты, способные стать воспоминанием, не становились даже жизнью. Они улетали от меня, а я этого даже не замечала… И сейчас я осталась ни с чем, кроме этого двухэтажного дома, полного запаха сырости, и вольера, полного ощущения смерти, а вместе они хранят в себе воспоминания, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Эта мысль сейчас не единственная в моей голове, но именно она со всей своей силой окунает меня в страх.

Я медленно провожу дрожащим пальцем по подоконнику, и на нём, будто облитом грязью и пылью, остаётся чистая полоса. Я вдруг понимаю, что той атмосферы, атмосферы детства и беззаботности, уже не вернуть. Она так же, как и этот подоконник, покрылась пылью… Она так же растворилась в воздухе, как дыхание Дюка и бабушки… И её так же не вернуть. Никогда.

Я продолжаю растирать пыль на подушечках двух пальцев, но смотреть не на них, а куда-то вглубь. Я продолжаю искать свои мысли в пустой голове… И нахожу. Уже единственную. Она навязчиво гудит. Она отдаётся пульсирующими ударами в висках. Она завывает в моей голове, как одинокий ветер.

Я пролистала свою страницу детства…

И от этого мне становится невероятно страшно, страшно… СТРАШНО! Я пытаюсь вырваться из сна, пытаюсь убежать в реальность, пытаюсь проснуться… Но у меня ничего не выходит: моё тело будто бы обвито множеством верёвок, которые останавливают любое моё движение, блокируют его, не дав ему даже зародиться.

Моменты, которые я уже видела в собственном сне, обрывками мелькают в моей голове. Но эти картинки сменяются с такой же скоростью, как фотографии на ленте фотоплёнки. И мне становится тошно от того, что они выглядят как настоящие, что они и есть на самом деле настоящие, ведь я могу прикоснуться к их частям и почувствовать невероятный холод в области сердца…

Я могу зайти в вольер и остаться там лишь наедине с собой. Малыш Дюк был здесь раньше, но сейчас от него остался только запах. Я могу вернуться в дом, зайти в кухню, сесть на скрипящий стул… И хоть этот скрип создаст иллюзию чьего-то присутствия здесь, но я по-прежнему останусь одна. Бабушки здесь, вот прямо сидя передо мной, пили горячий кофе с холодным молоком, а сейчас здесь – никого: ни их, ни даже запаха кофе. Только я…

Только я. И память о них. Не моменты, прожитые с ними здесь, и не воспоминания из прошлого. А память о том, что они просто-напросто были. Они как книги, которые ты всё откладывал, искренне не хотел читать, потому что они казались для тебя старомодными или неинтересными. И вот ты вдруг захотел их прочитать – но их уже нет: то ли они пропали при переезде, то ли их кто-то бессовестно выкрал из твоей комнаты, то ли ты сам куда-то подальше спрятал их… Но этот факт отправляет тебя в нокаут: ты никогда не сможешь их прочесть. Ты никогда не сможешь оставить их в своей памяти ярким воспоминанием и всегда будешь жалеть об этом…

Я пристально смотрю на двухэтажный дом, террасу, клумбы, вольер. Я смотрю на всё это, но ничего не чувствую, потому что эти пейзажи не вызывают ни единой ассоциации. Всё мне кажется знакомым, потому что я так часто здесь была, но вместе с тем совершенно незнакомым, потому что эти места не обладают мной, потому что эти места никогда не были во мне. Я обманула: всё-таки кое-что я чувствую – равнодушие. Это место для меня как не чистый, а пустой лист бумаги. Пару раз моргнув, я вдруг оказываюсь маленькой точкой на этой огромной белой странице. И это что, жизнь?

Все моменты из сна прокручиваются в голове ещё быстрее, набирая силу для последнего удара, который хоть и вырвал меня, как листок, из тетради собственного сна, но на несколько секунд лишил меня чувств, кроме единственного – страха. Страха упустить настоящую жизнь.

Я наконец вырываюсь из оцепенения, которым меня объял мой страх, тесно подружившийся с моим подсознанием, выбираюсь телом из невидимых верёвок и могу дышать свободно, полными лёгкими. Тревога потихоньку отступает, когда я понимаю, что это был всего лишь жуткий сон. Хоть и сон, перевернувший моё сознание…

Я действую ещё совсем не резко, но уже смело, потому что больше всего опасаюсь, что сон может оказаться проекцией реальности – может, чистым совпадением, но всё-таки проекцией. Я поворачиваю голову вправо, на ту часть кровати, где должна спать сейчас бабушка. Но её нет. И её место уже довольно холодное: простыня впитала в себя кусочек утра, разлившегося по комнате через открытое окно. Я смотрю на часы, стоящие на прикроватной тумбочке – 9:12. Бабушка просто давно проснулась и уже спустилась вниз – и мои догадки, блуждающие вихрем в голове, подтверждаются сплетением двух полушёпотов. Они доносятся оттуда, с первого этажа…

Я резко отбрасываю в сторону одеяло, бесшумно спрыгиваю на ковёр и тихо, как маленький, но юркий мышонок, как маленький шпион, двигаюсь к лестнице. На каждый новый шаг сердце стучит в моей рёберной клетке с замиранием – так действует страх быть рассекреченной, поэтому, ступив, я останавливаюсь и прислушиваюсь: я выдала себя, или обо мне ещё никто не догадывается? Я превращаю это всё в игру, где нужно ловко избавиться ото всех препятствий, даже если сильно боишься их, где нужно пройти все уровни, ни один не пропуская, но при этом имея право на ошибку, и где хочется запомнить каждую деталь. Вот, например, эту лестницу… Я аккуратно прикасаюсь к железным перилам и пытаюсь представить, как они могли бы дышать, если бы были человеком – тяжело и громко. Совершив этот причудливый ритуал, я чувствую с ней единение, будто бы моя рука – это тоже часть перил, будто сами перила. И тогда шагаю на ступень, но сразу на вторую, потому что первая всегда выдавала меня: как только я касалась её своей ногой, она будто кричала, что я проснулась, билась деревом, из которого сделана, о железную форму, в которую погружена.

Тем временем, ступив на край второй ступени, я, свернувшись в клубочек, могла обследовать обстановку на первом этаже: где же на самом деле шёпотом, почти различимым, болтают бабушки? За кружкой чая в кухне? Сидя на диване, что в гостиной? Или лёжа на кровати в спальне? Только по отчётливости их голосов я могла выбирать следующую тактику: по-прежнему тихо спускаться по лестнице, перешагивая через гремучие ступени, – это в первых двух случаях; или же не прятаться и спуститься, как взрослый человек, известив их о своём пробуждении – в последнем, который, к слову говоря, случался с нами троими очень часто, но до того, как я увидела эти страшные картины в галерее своего сна.

Я прислушиваюсь к разговорам бабушек – но ничего не могу понять: ни о чём они говорят, ни где они находятся. Поэтому я свисаю головой вниз и оглядываю пространство, открывающееся между ступенек и за ними: в спальне пусто, в гостиной тоже. Значит, они сидят на кухне. Пора переходить к последним шпионским шагам: я переступаю «кричащие» ступеньки, ловко лавируя между ними; а когда слышу шаги, шорохи или скрип, в молчании и бездыхании замираю… И вот наконец добираюсь до кухни, в шаге от которой останавливаюсь, прячась за дверным косяком. Голоса бабушек на секунду сливаются с тишиной, и я сразу же понимаю, что это лучший момент, чтобы действовать без промедления.

– Бу-у-у!!! – протяжно кричу я и выпрыгиваю из укрытия. Бабушки подпрыгивают на месте и мгновенно поворачиваются на меня, стоящую в дверном проёме и довольно улыбающуюся.

В их глазах проскакивает огонёк испуга, перерастающего в возмущение, а вновь зазвучащие голоса будто бы сейчас разорвутся в крике – но мне всё это кажется: в их глазах на долю секунды застывает неожиданность и разоблачённость, а голоса сплетаются во взрывном смехе. Я, чувствуя маленькую победу от своей удавшейся хитрости, продолжаю радостно улыбаться и усаживаюсь на деревянный стул, покрытый сидушкой, связанной из ниток различных цветов: из голубых, розовых, жёлтых, фиолетовых, коричневых – из таких ниток, мне кажется, можно сшить картину моего детства, прекрасную картину и добрую. В том числе и картину, которая при помощи кистей и красок создаётся на моих глазах: бабушки порхают по кухне от ящика к ящичку, от полки к полке, а я в томительном ожидании мотаю ногами вперёд-назад, касаясь пальчиками ковра. А потом размеренно утро поглощает нас: мы с бабушкой Ниной бредём медленно на пляж, купаемся, плескаемся в толще воды, кушаем виноград, играем в слова или в карты, а потом также медленно, неторопливо возвращаемся в дом, где нас ждёт бабушка Рая и едва перевалившаяся за отметку в двенадцать часов большая стрелка.