- -
- 100%
- +
— Тогда возьми меня с собой. Я знаю все тропы отсюда до моря. Я умею открыть любой замок и пролезть в любую щель. А если ты победишь, может, и моя мать… может, и её слова вернутся. Туда, где она теперь.
Ізбасар посмотрел на Тайбурыла. Конь фыркнул и ткнулся мордой Тұрсыну в плечо.
— Тайбурыл согласен, — сказал Ізбасар. — Значит, и я.
Нино перекрестила обоих, сунула им в дорогу лепёшек и сыра и долго смотрела вслед.
В первую ночь Ізбасар долго не мог уснуть. Сквозь ресницы он видел, как Тұрсын сел, посмотрел на его пояс, где висел мешочек с асыками, и протянул руку. Пальцы замерли над завязкой. Долго — так долго, что Ізбасар успел решить: кричать он не станет. Потом Тұрсын отдёрнул руку, будто обжёгся, лёг и отвернулся.
Утром он сказал, не глядя:
— Зря ты дал мне баурсак. Меня ещё никто не кормил просто так. Я не знаю, что с этим делать.
— Съесть, — сказал Ізбасар. — С баурсаком больше ничего делать не надо.
Тұрсын хмыкнул, но весь день держался чуть позади, будто проверял, прогонят его или нет.
За рекой армянский чабан пересчитывал стадо: «Vochkhar, vochkhar…» — «Қошқар», — сам собой повторил Ізбасар, глядя на круторогого барана.
— Вороной всадник? — переспросил чабан. — Проехал два дня назад. На юг, туда, где сходятся две реки. Там люди кладут слова в глину, и те живут тысячу лет.
Два дня. Ізбасар развязал мешочек и бросил асык. Алшы.
— Держись крепче, — сказал он Тұрсыну, сажая его позади себя. — Теперь мы догоняем.
Вечером, у костра, он записал в кожаную тетрадь: бөрі — borz, мен — me, сен — shen, қошқар — vochkhar. А ниже, мелко, ещё одну строку, не для слов, а для себя: «Злость прошла. Брат остался».
Ключ. Туран и Афрасиаб в «Шахнаме» Фирдоуси и рассказ Махмуда Кашгари о том, что Афрасиаб — это Алып Ер Тоңа, — факты. Чеченское borz — «волк», грузинские me «я» и shen «ты», армянское vochkhar «овца» — подлинные слова; их сходство с бөрі, мен, сен, қошқар — созвучие (me и shen приводят сторонники ностратической гипотезы). Город у гор и моря похож на Дербент — древние «Ворота», через которые шли пути из степи на юг. Тұрсын — герой этой книги.
Глава четвёртая. Мать городов
Между двумя реками земля была ровной, как стол, и жирной, как сметана. Из этой земли люди лепили всё: дома, стены, горшки и даже письма. Ізбасар смотрел на ступенчатый храм, поднимавшийся над крышами, и думал, что люди здесь, наверно, хотели дотянуться до неба руками, раз не умели взлететь к нему на конях.
Но город встретил их тишиной. На ступенях храма сидели писцы и смотрели на свои таблички, как на чужие. Один водил пальцем по клинышкам и шевелил губами — и не мог прочесть ни слова. На базаре торговцы молча показывали товар пальцами, а покупатели молча кивали. Город, который тысячу лет записывал всё на свете, разучился читать за два дня.
— Он здесь, — шепнул Тұрсын. — Я узнаю эту тишину. Так было у нас.
На берегу девочка месила глину. Рядом на солнце сохли свежие таблички, исчерченные клинышками, будто по ним прошлась стая птиц. Девочка была единственной в городе, кто писал.
— Ты помнишь знаки? — удивился Ізбасар.
— Помню, потому что не перестаю их писать, — сердито сказала она. Её звали Айару, и отец её был старшим писцом. — Два дня назад пришёл человек в сером, и к вечеру весь город забыл грамоту. А я писала две ночи подряд. Знаки уходили из головы, как вода из треснувшего кувшина, а я всё доливала и доливала. Пока пишу — помню.
— А у нас говорят: оқу — инемен құдық қазғандай, — улыбнулся Ізбасар. — Учиться — что иглой колодец копать.
— А забыть — что ведром его засыпать, — отрезала Айару. Потом взяла палочку и выдавила знак. — Это ama. Мать.
— У нас — ана. А это?
— Ad, отец. É — дом. Kur — гора.
— Ата. Үй. Қыр, — отвечал Ізбасар, и с каждым словом девочка смотрела на него всё внимательнее.
— А царь у вас как?
— Хан. Или говорим ұлы — «великий».
— А у нас lugal. Lu — «человек», gal — «большой». Большой человек.
— Вы складываете слова, как мы, — сказал Ізбасар. — Кусочек к кусочку, как бусины на нитке.
Он достал кожаную тетрадь и показал ей старые знаки деда. Айару долго разглядывала прямые черты и углы.
— Они похожи на наши, — сказала она наконец. — Не видом, а нравом. Их тоже писали, чтобы не забыть.
Вечером Айару привела их к отцу. Старый писец сидел в темноте и не узнавал собственных табличек. Он держал одну в руках и плакал беззвучно, как плачут люди, которые разучились даже плакать вслух. Но когда Ізбасар рассказал о золотой пластине, старик вдруг вспомнил.
— Песня… — прошептал он. — Есть древняя песня о женщине, что пришла с севера, с гор, где растут яблоки. Звали её Ай-Ана, Мать-Луна. Она оставила нашим предкам золотой осколок и велела хранить, пока за ним не придёт всадник с севера. Мой прадед запечатал его в глину, в табличку со знаком звезды. Она в храмовом хранилище, среди десяти тысяч других.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.