- -
- 100%
- +
Депрессия мамы
Мама постепенно впадала в депрессию. Она была самой младшей, любимой дочерью в семье из шести детей: четыре брата, она и старшая сестра. После смерти бабушки Кати всё покатилось под откос. Мама тосковала, горевала, а потом начала заливать боль алкоголем. Когда отца не было дома – то и её не было рядом с нами. Либо её подруги веселились в нашем доме – мама устраивала шумные вечеринки. Она готова была отдать даже мебель, лишь бы получить внимание и признание окружающих. Но не понимала простой истины: эти люди любили её не просто так, а за то, что она давала им. Корыстная дружба, временное счастье.
Отец гнался за заработком. Мама бежала от одиночества. А мы с сестрой постепенно привыкали к самостоятельности.
Сестра и я
Сестра часто срывалась на мне – без причины, без повода. Просто так. Я в пять лет уже умела готовить омлет. Газовую плиту не боялась – зажигала конфорки уверенно, словно делала это всю жизнь. Готовила себе и старшей сестре. Я так её любила, несмотря ни на что.
До второго класса её мучил ночной энурез. У нас была одна кровать на двоих – и по утрам мы обе просыпались в мокрых простынях. Она часто обвиняла меня перед мамой, говорила, что это я виновата. Мама могла поверить в это только если накануне я ела арбуз. Но я молчала и не оправдывалась. Решила про себя: пусть будет, как она говорит. Главное, чтобы мы обе оставались в хорошем настроении.
У неё была почечная болезнь, и я это знала. Понимала, что ей больно. Я, наверное, с самого рождения знала, что такое боль, и панически боялась причинить её кому-то другому. Ведь только тот, кто сам прошёл через страдания, по-настоящему понимает цену чужой боли.
У бабушки Томы
День за днём родители всё больше отдалялись от нас. Бабушка Тома, папина мама, навещала нас редко – у неё самой на руках была папина младшая сестра, ещё совсем ребёнок. Изредка она брала нас к себе: Ольга укладывала на раскладушку, а я спала с дедом Федей и бабулей посередине, на большой скрипучей кровати.
Деда Федю я очень любила. Он обожал смотреть вечерние новости допоздна, а нам полагалось спать уже в восемь вечера – строго по режиму. Я делала вид, что сплю, но тихонько высовывала голову из-под одеяла и подглядывала. Как это – дед без меня телевизор смотрит? Несправедливо!
Потом приезжали родители и забирали нас обратно домой. Я тогда ещё не знала, что они постоянно ссорились из-за маминых измен.
Измена
Мама закрутила роман с бригадиром из колхоза. Он тоже был женат, у него были дети, семья. Папа в посёлке стал посмешищем – рогоносцем. Над ним смеялись за спиной, а нас, детей, односельчане начали сторониться.
После очередного скандала папа уехал в Донецк к своей матери. Мы остались с мамой одни.
Путешествие в неизвестность
Однажды она подошла к нам и спросила с фальшивой весёлостью: – Девочки, хотите прокатиться на поезде? Далеко-далеко поехать? Это будет очень интересно!
В моём детском понимании это звучало как настоящее приключение – путешествие в неизведанное. Мы наспех собрали чемоданы и уже сидели в поезде. Для меня это было впервые в жизни. Вагон покачивало, словно колыбель: чух-чух-чух-чух. Монотонный стук колёс убаюкивал. Я начала засыпать, совершенно не понимая, что ждёт нас впереди.
Мы ехали в плацкартном вагоне. Один из проводников, добрый дядя с седыми усами, укрыл меня своей тяжёлой курткой, приговаривая заботливо: – Чтоб не надуло девочку. Спи, малая. Я была счастлива. Мне казалось, что мы едем в сказку.
Курск
Утром мы прибыли в Курск. Тогда я ещё не знала названия этого города и не понимала, зачем мы здесь. На перроне нас встретила незнакомая тётя – полная женщина с усталым лицом и платком на голове. Она молча взяла наши чемоданы и повела за собой по пыльным улицам.
Её дом оказался большим и светлым, старой деревянной постройкой. Во дворе лаяли собаки, в доме бродили кошки – настоящее деревенское хозяйство. Нас накормили горячим супом и сладким чаем с вареньем. Мама строго сказала: – Сидите в доме и не выходите никуда. Слушайтесь тётю во всём, поняли? Мы кивнули. А она ушла, даже не попрощавшись толком.
Одиночество в чужом доме
Прошёл один день. Второй. Мамы всё не было. Нам стало невыносимо скучно в чужом доме. Мы с сестрой решили тихонько выйти во двор, пока тётка возилась с курами в сарае. Договорились шёпотом – и выскочили на крыльцо.
Не успели сделать и трёх шагов, как огромная лохматая собака с лаем рванула к нам на цепи. Мы замерли от ужаса. Цепь натянулась, звякнула – собака едва не дотянулась до моей ноги. Тётушка грозно крикнула из-за угла дома: – Цыц, Лайка! Пошла в будку, кому сказала!
Собака, поджав хвост, отступила. А тётушка налетела на нас: – А вы что выскочили, бесстыжие?! Живо обратно в дом! Марш! Ольга, хоть и была старше меня, громко зарыдала: – Я к маме хочу! Где мама?!
Тётушка сурово посмотрела на нас и, быстро бормоча что-то себе под нос, прикрикнула: – В дом, говорю! Быстро! Мать скоро придёт! Я не понимала, почему она так злится. Но чувствовала – что-то было не так.
Возвращение мамы
К вечеру наконец появилась мама. Довольная, раскрасневшаяся, пахнущая незнакомыми духами. Мы с сестрой бросились к ней: – Когда домой? Мы хотим домой! К папе!
Мама присела перед нами на корточки, взяла за руки и тихо сказала: – Домой нескоро, девочки. Возможно, мы теперь будем жить здесь. Мы не успели ничего ответить.
Новая семья
На следующий день в дом вошёл он – наш бригадир, сосед из посёлка. Тот самый, из-за которого родители ссорились. Он зашёл как хозяин, прямо при нас обнял маму и поцеловал её в губную помаду. Потом повернулся к нам и громко заявил: – Ну что, девчонки, теперь мы с вами семья!
Мы с сестрой стояли как громом поражённые. Не понимали до конца, но чувствовали – что-то сломалось навсегда. – А где папа? – прошептала Оля. – Мы хотим к папе!
Мама отвела взгляд и холодно произнесла: – Папа… он вас не любит. Хочет от вас избавиться. Не нужны вы ему. А вот дядя Саша будет теперь о нас заботиться. Помогать. Он хороший.
Сестра сильно обиделась. Молчала целый день, отвернувшись к стене. Но дядя Саша начал приносить подарки – куклы, конфеты, сладкую газировку. Мы быстро стали к нему привыкать. Дети ведь легко прощают, когда им дают сладости и внимание.
Фальшь
Но я чувствовала нутром – это был лишь фальш новой семьи. Красивая обёртка, под которой скрывалось что-то гнилое и неправильное. Я не знала тогда нужных слов, чтобы это выразить. Но моё тело помнило правду. Моё сердце билось тревожно, предупреждая об опасности.
И я была права.
ЧАСТЬ II: ДЕРЕВЕНСКИЕ УРОКИ
Глава 4. Деревня Тишина
Деревня Тишина оправдывала своё название с первого взгляда. Это был край заброшенности, где время остановилось. Дома стояли так далеко друг от друга, что казалось, соседи живут в разных мирах. Между ними – добрых семьсот метров бездорожья, заросшего бурьяном и репейником.
Глубокая осень
После затяжных дождей земля превратилась в липкое месиво, которое засасывало по щиколотку. Мы вышли из автобуса и побрели по этой грязи, каждый со своим чемоданом. Я то и дело спотыкалась и падала. Резиновые сапоги, доставшиеся мне «на вырост», были на два размера больше и постоянно соскальзывали с ног. Меня укутали в тяжёлый женский платок, завязав его на спине крест-накрест, по-деревенски. Было неудобно, душно, но тепло.
Я шла, увязая в грязи, и думала: «Неужели это моя жизнь теперь?»
В воздухе стоял густой аромат сырости, палой листвы и перегноя. Пахло землёй – настоящей, живой. В Донецке даже бельё после стирки пахло пылью и было серым от сажи. А здесь я впервые за долгое время дышала полной грудью.
Мама шла впереди рядом с дядей Сашей. Она выглядела почти счастливой. Улыбалась, оглядывалась по сторонам, будто видела не разруху и грязь, а обетованную землю. Мы с Ольгой плелись следом, стараясь не отставать.
Сестра то и дело бросала на дядю Сашу колючие взгляды – казалось, она вот-вот подбежит и укусит его за руку. Она ненавидела его. Ненавидела тихо, молча, всем своим маленьким существом. Она не хотела принимать эту новую жизнь, в которую нас тащили по грязи против нашей воли.
Встреча с бабушкой
Через час мы подошли к старому деревянному дому. Он был покосившимся, с облупившейся краской и провалившимся крыльцом. Но по деревенским меркам – вполне приличным. Навстречу вышла бабушка.
Она передвигалась тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, опираясь на палку. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами, напомнило мне мордочку старого английского бульдога – добродушного, но измученного жизнью. Ей было за восемьдесят.
Мама тут же бросилась к ней с объятиями, как будто знала её всю жизнь. А старушка зашлась в плаче, прижимая к груди сына, которого не видела пятнадцать лет: – Ну наконец-то, сынок! Господи, дожила… А это… это твои детки? – Да, мам, – ответил дядя Саша, не моргнув глазом. – Это моя жена и дети.
Я стояла в стороне и смотрела на эту сцену. Дядя Саша не был дома пятнадцать лет. Когда-то он уехал от матери, стыдясь её дряхлости, её деревенской простоты. А теперь вернулся – и выдал нас за свою семью, как фальшивые купюры.
Мы же, под давлением матери, послушно называли его «папой». Слово застревало в горле, но мы говорили его. Потому что мама сказала: так надо.
Жизнь в новом доме
Мы поселились в этом доме. Внутри пахло затхлостью, старыми половиками и керосиновой лампой. Печка дымила. Полы скрипели. Но было тепло – не физически, а как-то по-человечески. Мама окружила бабушку невероятной заботой.
Мыла её, кормила с ложки, стригла ногти, расчёсывала редкие седые волосы. Ей будто самой не хватало материнского тепла, и она нашла его в этой чужой, изломанной женщине. Бабушка была доброй. Она пекла нам лепёшки на печи, рассказывала сказки страшным, хрипловатым голосом. Гладила по голове узловатыми пальцами.
Но война оставила на ней страшный след. По ночам она кричала, призывая всех бежать в укрытие. Путала реальность с прошлым. Звала по именам давно умерших людей – мужа, сестёр, детей, которые не вернулись с фронта. – В погреб! Быстро в погреб! Бомбят! – кричала она, вскакивая с постели.
Мама бежала к ней, обнимала, укачивала: – Тихо, мамочка, тихо… Война кончилась. Всё хорошо. Но бабушка не слышала. Она видела то, что было сорок лет назад.
Я слушала её рассказы о фронте с открытым ртом, замирая от ужаса и интереса. Она говорила о голоде, о бомбёжках, о том, как ела кору и радовалась гнилой картошке. О том, как хоронила соседских детей, умерших от тифа. Это были не сказки. Это была память, пропитавшая каждую клетку её тела.
С первыми заморозками дядя Саша засобирался в Донецк. Сказал, что нужно оформить развод и документы. Забрать вещи. Закрыть вопросы. – Вернусь через неделю, – пообещал он, целуя маму на прощание. Уехал – и пропал навсегда. Неделя прошла. Две. Месяц. Ни писем, ни денег, ни весточки. Мама сначала ждала. Потом начала нервничать. Потом – плакать по ночам, когда думала, что мы спим. Бабушка целыми днями ворчала, виня себя в том, что вырастила непутёвого сына, который снова её бросил. Снова сбежал, как пятнадцать лет назад. – Я его избаловала, – бормотала она, качая головой. – Я его слишком любила…
Денег не было. Мы жили на крошечную бабушкину пенсию – тридцать рублей в месяц. На эти деньги нужно было кормить четверых. Но мама приняла твёрдое решение: обратной дороги нет. Она понимала, что в родном посёлке её не простят – ни семья, ни соседи. Там она была опозоренной, бросившей мужа ради чужака. Она решила начать всё с чистого листа здесь, в Тишине. И она начала.
Мама в колхозе
Мама устроилась в колхоз в соседнем селе. На фоне местных женщин – измученных, ссутуленных, с натруженными руками – она выглядела как заморская красавица. Статная, с безупречной осанкой, городскими манерами и аттестатом на «отлично». Ей тут же приметил начальник колхоза. Высокий, грузный мужчина лет пятидесяти, с властным голосом и тяжёлым взглядом. Он смотрел на маму не как на работницу – как на добычу. Мама делала вид, что не замечает. Но я видела, как она напрягается, когда он подходит слишком близко. Она работала не покладая рук. В поле, на ферме, где придётся. Приносила домой копейки и продукты – картошку, муку, иногда кусок сала. Мы выживали. Но это была не жизнь – это было медленное умирание в рассрочку.
Местные дети
А мы с Олей нашли себе компанию – местную девочку Таньку. Она была на пять лет старше нас, крепкая, коренастая, с жёсткими тёмными волосами и маленькими хитрыми глазками. Поначалу мы обрадовались. Наконец-то подруга! Наконец-то кто-то, с кем можно играть! Но очень скоро мы поняли: с ней что-то не так. Она была странной, жестокой. В деревне её называли особым прозвищем, от которого становилось не по себе. Мы старались держаться от неё подальше, но она всё равно находила нас. Следила. Подкарауливала у дома. Угрожала. Других детей в деревне почти не было – одни старики да средних лет женщины. Молодёжь уехала в города. Остались только те, кому некуда было деваться. И мы.
Тишина, которая кричала
Деревня Тишина оправдывала своё название. Здесь не было шума машин, заводских гудков, криков продавцов на рынке. Только ветер в голых ветках. Лай собак вдалеке. Скрип калиток. И эта тишина была громче любого города. Потому что в ней слышалось всё: каждый шёпот, каждый стон, каждая тайна. В этой тишине я училась слушать. Не ушами – чем-то другим. Чем-то глубже. Я начала слышать, как земля дышит под ногами. Как деревья перешёптываются друг с другом. Как духи умерших бродят по старым дворам, не в силах уйти. Я начала видеть. Сначала краем глаза – тени, мелькающие в углах. Потом яснее. Чётче. Бабушка заметила это первой. – Ты видишь их, правда? – спросила она однажды, глядя мне прямо в глаза. Я кивнула, боясь говорить вслух. – Не бойся, – прошептала она. – Это дар. Редкий. Опасный. Но дар. Она взяла мою руку в свои узловатые пальцы: – Только никому не говори. Люди не понимают таких, как мы. Они боятся. А то, чего боятся – уничтожают. Я запомнила эти слова на всю жизнь. Деревня Тишина встретила нас не радостью, не теплом – она встретила нас испытанием. Грязью, голодом, одиночеством, страхом. Но именно здесь, в этой забытой Богом дыре, я начала превращаться в ту, кем стала. Именно здесь я поняла: мир – это не только то, что видят глаза. И выжить можно только научившись видеть больше.
Глава 5. Мясокомбинат : уроки выживания
Деревня Тишина стала нашей школой жизни – жестокой, беспощадной школой, где учителями были не книги, а голод, страх и суровая природа. Где выживали не самые умные, а самые крепкие духом.
Танька- Живодёрка
То, что мы только почувствовали при первой встрече с Танькой, теперь открылось во всей своей жуткой полноте. Танька стала нашей «старшей» – не по выбору, а по праву сильного. Высокая, угловатая, с вечно прищуренными, как у лисицы, глазами, в которых не было детской мягкости. Только холодная расчётливость хищника. В деревне её звали Танька-Живодёрка. Это имя она заслужила своей жуткой, холодной яростью к тем, кто слабее. Всю свою недетскую злость она вымещала на животных – методично, с каким-то страшным наслаждением. То, что раньше казалось странностью, теперь превратилось в настоящий кошмар. Помню картину, которая до сих пор снится мне в кошмарах: Река, в которой мы купались. Танька стоит по колено в воде, держит мешок с котятами. Её лицо – каменное, безжалостное. Она медленно опускает мешок под воду. Держит. Смотрит, как пузыри поднимаются на поверхность. Я ревела навзрыд, задыхаясь от бессилия: – Танька, пожалуйста! Отпусти их! Пожалуйста! Ольга стояла рядом, бледная как мел. Она боялась Таньку до дрожи – боялась так, что не могла даже пошевелиться. Танька всегда носила с собой нож. Маленький, складной, но острый. И смотрела на мир как на добычу. Мы были слишком маленькими, чтобы противостоять ей. Слишком слабыми. Поэтому мы терпели – и ненавидели себя за это. Она ловила лягушек и отрывала им лапки по одной, наблюдая, как они корчатся. Привязывала щенков к забору и била палками, считая их визг забавным. Бабочкам выдергивала крылья, оставляя извиваться на земле. Цыплят загоняла в угол и давила ногами, хохоча при этом. Однажды я не выдержала и закричала: – Зачем ты это делаешь?! Она посмотрела на меня холодным, пустым взглядом: – А что такого? Это же всего лишь животное. В тот момент я поняла: в ней что-то сломано. Что-то важное, что делает людей людьми.
Потоп
Весна в тот год пришла свирепо. Реки вышли из берегов. Вода поднималась с каждым часом, заливая огороды, дворы, подступая к порогам домов. Тишина оправдала своё название – всё замерло перед стихией. Люди молча таскали мешки с песком, перегоняли скот на возвышенности, смотрели на небо с тревогой. Нас с Ольгой отправили в дом к Таньке – он стоял повыше, на холме. Там я впервые увидела её семью полностью. Старшую сестру Лену – красавицу с добрыми усталыми глазами, работавшую на маслозаводе. Она была полной противоположностью Таньки – мягкой, заботливой, почти материнской. И брата с особенностями развития. Он сидел в углу, покачиваясь, что-то бормоча себе под нос. Танька обращалась с ним грубо, как с вещью. Сама же Танька, наглая и властная, мечтала подмять под себя всю округу. Быть главной. Самой сильной. Самой страшной. Игры её были грубыми, жестокими. Помню, как я забилась под их огромный круглый стол с тяжёлой бахромистой скатертью и каймой из «веселок» – мода того времени. Сидела там, сжавшись в комок, дрожа, лишь бы она меня не тронула. Лена нашла меня, вытащила, обняла: – Не бояйся её, малая. Она лаяет, но не кусает. Но я-то знала: Танька кусается. Ещё как. Вода прибывала всю ночь. Мы сидели у окна, глядя, как река пожирает землю. Утром вода стала спадать. Медленно, неохотно, оставляя за собой грязь, мусор и мёртвых животных. Потоп закончился. Но страх остался.
Смерть бабушки и изгнание
А потом пришла беда. Бабушка – мать дяди Саши – умерла. Тихо, во сне. Просто не проснулась однажды утром. Мама плакала над её телом – не показушно, а по-настоящему. Она любила эту старую женщину, как родную мать. Не успели мы оплакать её, как нагрянули родственники. Дальние, которых мы никогда не видели. Они явились как стая воронья – шумные, наглые, жадные. И выставили нас на улицу. – Это наш дом! – кричала одна тётка с красным лицом. – Вы тут вообще кто? Чужие! Приблудные! Мама пыталась объяснить, что мы ухаживали за бабушкой, что она сама нас позвала. Но её никто не слушал. Нам дали час. Один час, чтобы собрать вещи и уйти. Мама была раздавлена. Без дома, с двумя детьми, в чужом краю, без копейки денег. Мы ушли, таща свои узлы по грязи. Снова.
Дядя Коля – «первый парень на деревне»
Какое-то время мы жили у маминой подруги. Ютились в углу, стараясь не мешать. И там мама встретила дядю Колю. Он был «первый парень на деревне» – красивый, наглый нарцисс, знающий силу своей ухмылки. Высокий, широкоплечий, с белозубой улыбкой и самоуверенным взглядом. Мама, ослеплённая нуждой в защите, поймала его в свои сети своей красотой. Она всё ещё была молодой, статной, с огромными глазами и точёными чертами лица. Коля клялся в любви. Обещал заботиться. Звал переехать к нему. Мы переехали. И почти сразу поняли: он нас ненавидит. Как только мама уходила на смену, он превращал дом в притон. Приглашал девиц – крашеных, хохочущих, пахнущих дешёвыми духами. А нас просто выставлял во двор. – Пшли отсюда, – говорил он холодно. – И чтоб духу вашего не было, пока я не позову. Мы сидели во дворе на пустых вёдрах и ждали. Часами. На холоде. Под дождём. Не смели войти, пока он не разрешит. Однажды он пригрозил, наклонившись к моему лицу так близко, что я чувствовала запах его перегара: – Расскажете матери – убью. Понятно? Его глаза были пустыми. Я поверила. Но молчать я не могла.
Взрыв Феникса
Моя натура Феникса взорвалась. Я не стала терпеть. Не стала прятаться. Не стала бояться. Я всё рассказала маме. Она сначала не поверила. Посмотрела на меня с недоверием: – Лина, ты что такое говоришь? Коля не мог… Но я не отступила. Я смотрела ей прямо в глаза и говорила правду – всю, до последнего слова.
Мама разрыдалась. В одночасье собрала вещи – швырнула всё в мешки, не разбирая. Схватила нас за руки и ушла обратно к подруге. Коля даже не попытался остановить её. Только ухмыльнулся вслед: – Ну и катитесь.
Дед Тида Талалай
Маме нужно было где-то зацепиться. И именно её подруга нашла нам жильё – половинку дома на окраине, у деда Тиды Талалая. Дед Тида был человеком-крепостью. Лицо – как старая кора дуба, суровое, заросшее щетиной. Руки – узловатые, сильные, привыкшие к тяжёлому труду. Голос – хриплый, как карканье ворона. Днём он спал после ночных смен сторожа. Спал чутко – любой шорох будил его.
Он казался нам опасным. Мы боялись его больше, чем Таньки. Но именно он стал нашим щитом.
Божественное лето и адская работа
Лето в Тишине было божественным. Запах земляники, который въедался в кожу. Аромат гречишных полей – густой, медовый, до дурноты сладкий. До сих пор этот запах для меня означает «дом». Но за этой красотой скрывался ад.
Мама устроилась на мясокомбинат. Красивая женщина на бойне – это было страшно. Опасно. Но нужно было выживать. Денег не хватало катастрофически. Зарплата уходила на самое необходимое – хлеб, картошку, керосин. И мы стали «живыми контрабандистами».
Мясные пояса
Мама обматывала наши животы кусками сырого мяса. Туго затягивала верёвки под лёгкими куртками. Проверяла, чтобы ничего не вылезало, не выпирало. Даже в жару мы выносили этот груз через проходную. Потные, испуганные, с прилипшим к коже холодным мясом. Оно было скользким, липким, пахло кровью.
Я шла мимо охранника, стараясь дышать ровно, не смотреть ему в глаза. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно снаружи. «Только бы не заметил. Только бы пропустил». Танька тоже помогала выносить. У неё не было страха – только холодный расчёт.
Дома мы ели это мясо. Варили, жарили, тушили. Каждый день – мясо, мясо, мясо. Но я до дурноты мечтала о фруктах. Бананы из прошлого остались лишь в памяти… здесь пределом мечтаний была антоновка из сада деда Тиды.
Урок плавания от Таньки
Танька продолжала «учить» нас выживать. Однажды на речке она с подругой завезли нас на спинах на самую глубину. – Приехали, – сказала Танька. И просто сбросила меня в воду. Я ушла под воду, захлебнулась, вынырнула, закричала: – Танька! Я не умею плавать! – Жить хотите? – хохотала она. – Плывите!
Мы с Олей захлебывались, били руками по воде, кричали, глотали речную муть. Страх вытолкнул нас на поверхность. Инстинкт выживания включился сам. Мы поплыли. Со слезами, с диким криком, неуклюже, захлёбываясь – но поплыли. Добрались до берега, трясясь от обиды и шока. Танька лишь ухмыльнулась: – Не утонули! Теперь сами гребите. Я ненавидела её в тот момент. Всем сердцем. Но она была права: мы научились плавать.
Яблочная война с дедом Тидой
С дедом Тидой у нас тоже была война. Его сад манил нас как запретный рай. Антоновка, наливные яблоки – огромные, сочные, ароматные. Однажды мы решили обнести его, думая, что он на смене. Я попалась первой. Дед стоял за деревом и смотрел на меня тяжёлым взглядом. Я замерла, зажав яблоко в руке.
Он молчал. Я тоже молчала. Потом я решила: хватит врать. – Я яблоки люблю, дедушка, – сказала я честно, глядя ему в глаза. – Мама не может купить, а они так манят… Зачем они вам одному? У вас ни детей, ни семьи.
Дед замер. Посмотрел на меня долго. Потом хрипло выдохнул: – Хотел отпороть. Но за честность – прощаю. Бери. И раздай детям. Но без спроса не смей. Я поняла: люди не злые. Можно просто попросить. Танька же, узнав, только сплюнула: – Жмот он. У таких надо забирать силой!
Месть деда Тиды
Но мы продолжали пакостить деду от скуки. Когда он спал после смены, мы стучали ему в стену, крича: – Тида-Тида Талалай! Оля вылезала в форточку, запирала дверь снаружи. Мы дразнили его, притворяясь привидениями, воя под окнами. Но дед Тида был хитрее. Однажды он незаметно обошёл дом и ворвался через заднюю дверь. С огромным букетом жгучей крапивы. Ох, как он нас отходил!
Мы летели к речке быстрее ветра, ныряли в воду, чтобы унять адский жар в обожжённых ногах и руках.