Том II ХРОНОГРАФ. Тень Хронографа

Книжные полки жалобно стонали под непомерным весом фолиантов: Коперник в потрёпанном переплёте, латинские переводы античных авторов, увесистые труды по прикладной механике.

— Он был одержим, — тихо произнесла Элис, по-прежнему не оборачиваясь от окна. — Жил среди сухих чисел, лишь бы поменьше замечать живых людей вокруг себя.

— Люди, которые всю жизнь измеряют вечность далёкими звёздами, редко находят подлинный покой на этой грешной, суетной земле, — негромко отозвался Элдридж.

Он остановился у дальней стены, где на длинной полосе пришпиленного пергамента Фокс методично вёл странную, никому не понятную летопись. Это не была привычная хронология правлений последовательных королей. Это был график непрекращающихся колебаний. Отдельные даты — тысяча пятьсот тридцать пятый, тысяча пятьсот тридцать шестой, тысяча пятьсот сорок седьмой — были обведены рваными, нервными кругами.

— Он не просто фиксировал прошлое, Элис. Он терпеливо следил за тем, как кольцо откликается на собственный, только ему одному внятный пульс.

На рабочем столе, рядом с брошенным бронзовым циркулем, лежала тетрадь в свежем, ещё не потёртом кожаном переплёте. Элис осторожно, двумя пальцами приоткрыла её. Аккуратный, каллиграфический почерк Фокса к последним страницам записей становился заметно неровнее, будто рука учёного мужа мало-помалу начинала предательски дрожать под тяжестью какого-то непостижимого, разрушительного открытия.

«3 января 1559 года. Фрагмент отчётливо реагирует. Символы смещаются сами собой, будто по собственной, независимой воле. Словно сердце давно разрушенной машины продолжает упрямо биться даже тогда, когда само её тело давно мертво...»

Томас медленно перевернул страницу. Дыхание на мгновение перехватило.

«9 января. Сегодня на бронзе отчётливо проступила дата. 1536-й. Я пока не понимаю до конца её истинного значения, но отчётливо ощущаю за ней тень огромного, невыразимого горя».

— Он подошёл слишком близко к правде, — прошептал Элдридж. — Он неосторожно коснулся старого шрама, который мы с таким трудом когда-то пытались залечить.

Самая последняя запись была сделана явно в спешке. Чернила заметно размазаны, перо местами глубоко процарапало саму бумагу насквозь:

«Вчера вечером приходил незнакомый человек. Расспрашивал о Хронографе. Если со мной вдруг что-нибудь случится... ищите того, кто носит этот знак...»

Запись обрывалась грязным, расплывшимся пятном. Рядом, на отдельном обрывке листка, чернел торопливый, но точный набросок: круг, безжалостно рассечённый тремя пересекающимися линиями. Узел, который, судя по всему, попросту невозможно развязать голыми руками.

Элис почувствовала, как по самому затылку пробежал ледяной, вовсе не связанный с погодой сквозняк.

— Этот знак... Томас, я отчётливо его помню. Те самые люди в подземельях Тауэра — верные подручные Малверна.

— Орден Очищения, — голос Элдриджа стал холодным, точно закалённая сталь клинка. — Те, кто искренне верил, что историю не следует бережно исправлять, а нужно просто выжигать дотла, без остатка. Но Малверн давно мёртв. Он навсегда остался там, в тысяча пятьсот тридцать пятом году.

— Значит, брошенные им когда-то семена всё же дали новые всходы, — Элис невольно обхватила себя руками за плечи, будто внезапно замёрзла.

В этот самый момент дверные петли жалобно, протяжно скрипнули. На пороге бесшумно возникла новая фигура.

Мужчина оказался молод, лет тридцати на вид, неприлично высок ростом и болезненно бледен. Светлые, почти бесцветные волосы, тонкие, будто выточенные резцом черты лица и дорогая, но нарочито лишённая всяких украшений одежда безошибочно выдавали в нём человека науки, а не праздного придворного. Он поклонился с безупречным, почти театральным изяществом, но в его глазах — цепких, внимательных и удивительно холодных — не читалось решительно никакого настоящего почтения.

— Простите мою невольную дерзость. Я вовсе не хотел бесцеремонно нарушать ваше... уединение.

Элис мгновенно, инстинктивно подобралась, ловким движением пряча раскрытый дневник в складках собственного плаща.

— Кто вы такой?

— Доктор Эдмунд Грей. Ассистент покойного мастера Фокса. По крайней мере, я имел честь им оставаться вплоть до сегодняшнего злополучного утра.

Элдридж медленно, без единого лишнего движения повернулся к нему, сложив руки за спиной в приличествующем моменту жесте.

— Вы находились здесь минувшим вечером, доктор Грей?

— Нет, сэр Томас, — ответил тот без малейшей запинки, без тени смущения. Голос его звучал ровно, точно гладь давно замёрзшего пруда. — Но мне доподлинно известно, что мастер кого-то настойчиво ожидал. Кого-то из самого ближнего круга нашей будущей королевы.

Грей сделал ещё один осторожный шаг внутрь комнаты, и дрожащий свет свечи резко подчеркнул острые, хищные скулы его лица. Он заметно понизил голос до почти заговорщицкого, интимного шёпота:

— Этот человек, я полагаю, до сих пор не покинул пределов дворца. И, боюсь, его интересует вовсе не одно только кольцо, но и те немногие люди, что способны заставить его наконец заговорить.

Элдридж коротко, многозначительно переглянулся с застывшей рядом Элис. Настоящая игра, судя по всему, официально началась — и первый, весьма изящный ход в ней сделал человек, чьё имя до сих пор не значилось ровным счётом ни в одном придворном документе.

Глава IV. Знак на лацкане

Тишина в опустевшем кабинете покойного Фокса стала почти осязаемой, точно мельчайшая пыль, лениво танцующая в скудном свете январского утра. Доктор Эдмунд Грей неподвижно замер у притолоки, сцепив длинные, узловатые пальцы за спиной. В его подчёркнутой неподвижности не читалось ни капли настоящего страха — лишь выжидательная, почти хищная грация существа, старательно мимикрирующего под безобидную комнатную муху.

Сэр Томас Элдридж методично, будто разбирая очередной сомнительный документ, препарировал гостя одним лишь взглядом. Грей был несуразно, почти неприлично высок — его светловолосая голова маячила где-то у самого потолка, а узкие, покатые плечи придавали всей его фигуре сходство с готической опорной колонной. Лицо доктора напоминало посмертную маску, вырезанную из алебастра: высокий, иссечённый тонкими синеватыми венами лоб и глаза — светло-серые, пугающе, неестественно спокойные. Такие глаза бывают лишь у опытных палачей или у настоящих святых — у тех немногих, кто уже давно заглянул за самый край и окончательно разучился удивляться чужой человеческой боли.

— Вы были тенью мастера Фокса? — первой нарушила гнетущее молчание Элис. Голос её прозвучал резко, разбивая вязкий вакуум комнаты вдребезги.

Грей медленно, будто через силу, повернул к ней голову.

— Последние три года я был его глазами, когда собственные глаза начинали ему изменять, — он неспешно подошёл к столу и кончиком пальца легонько коснулся латунной дуги брошенной астролябии. Металл отозвался едва слышным, протяжным стоном. — Он терпеливо учил меня читать сложные узоры небес.

— И, судя по всему, заодно и узоры самого времени? — вставил Элдридж, незаметно сокращая разделявшую их дистанцию на полшага.

Грей позволил себе едва заметную тень улыбки — тонкую, точно единственный волос.

— Вы имеете в виду кольцо, сэр Томас?

Элис непроизвольно, до боли сжала кулаки в складках плаща.

— Вы знали о нём. И преспокойно промолчали, когда Сесил лично расспрашивал стражу?

— Знал ли я? — Грей неторопливо перевёл взгляд на длинную пергаментную полосу на стене, где даты змеиным клубком вились одна вокруг другой. — Мастер Фокс попросту бредил этой находкой. Он искренне полагал, что нашёл вовсе не случайный кусок старой бронзы, а самый настоящий ключ к великому Хронографу. Сердце древнего механизма, которое продолжает упрямо тикать даже будучи насильно вырванным из груди.

Элдридж почувствовал, как по затылку пополз колючий, неприятный холод.

— Он в самом деле произносил вслух это слово? «Хронограф»?

Грей неторопливо подошёл к самому окну. Туман над Темзой понемногу начинал рваться в клочья, обнажая грязную, свинцовую воду реки внизу.

— Вчера. Весь вечер он пребывал в настоящем исступлении. Кричал во весь голос, что нашёл ту самую точку невозврата. Признаться честно, я тогда списал это на обыкновенный старческий маразм... научную фантазию, изрядно подогретую крепким элем.

— Тогда почему же вы сами явились сюда в столь ранний, неурочный час, доктор? — Элдридж встал так, чтобы утренний свет из окна падал Грею прямо в лицо, не оставляя ни единой тени для манёвра.

— Услышал во дворце, что мастер отошёл в мир иной, — Грей равнодушно, почти лениво пожал костлявыми плечами, и его угловатая фигура на мгновение полностью заслонила собой скудный свет. — Хотел лично, собственными глазами убедиться, что кольцо бесследно исчезло. И, судя по вашим внезапно вытянувшимся лицам, я оказался совершенно прав в своей догадке.

Именно в эту секунду Элдридж заметил незначительную, на первый взгляд, деталь, которая заставила все его внутренности разом сжаться в тугой, ледяной узел. На чёрном сукне плаща доктора Грея тускло, почти неприметно поблёскивала небольшая серебряная булавка. Крошечная, легко ускользающая от невнимательного взгляда — но её форма... Круг, безжалостно рассечённый тремя ломаными линиями. Тот же самый знак из предсмертного дневника Фокса. Тот же самый неразрешимый узел из давних подземелий Тауэра.

— Любопытное у вас украшение, доктор, — как бы между делом обронил Томас, коротко указав подбородком на его лацкан.

Грей опустил глаза. Его тонкая улыбка стала заметно шире, обнажив мелкие, ровные зубы.

— О, вы про это? — он неторопливо снял булавку и повертел её в длинных пальцах, точно играя с пойманным насекомым. — Старинная эмблема одного... узкого научного братства. Общество изучения континуума, если угодно точное название. Мы не слишком жалуем лишний шум вокруг наших изысканий, сэр Томас. Мы предпочитаем незаметно наблюдать со стороны.

— Я никогда прежде не слышал о подобном обществе, — отрезал Элдридж.

— Разумеется, не слышали, — Грей невозмутимо приколол булавку обратно на прежнее место. — Ведь вы всю жизнь привыкли искать заговоры исключительно в чернильных завитках документов, а не в строгих законах естественной физики.

Дверь без всякого предупреждения резко распахнулась настежь. В комнату стремительно ворвался Уильям Сесил. Его аккуратно подстриженная рыжеватая борода казалась ещё ярче на фоне побледневшего, крайне напряжённого лица. Тяжёлая золотая цепь на его груди звонко звякнула о камзол, когда он резко, почти рывком остановился на пороге.

— Сэр Томас. Элис. Немедленно оставьте это, — голос Сесила был сухим, точно треск ломающейся сухой ветки. — Её Величество желает видеть вас обоих. Прямо сейчас, без промедления.

Элдридж заметно нахмурился.

— Именно сейчас? Но осмотр комнаты ещё далеко не закончен...

— Сейчас же! — Сесил бросил мимолётный, но полный нескрываемой неприязни взгляд в сторону доктора Грея. — Дело приняло крайне дурной оборот. Сегодня утром в королевской библиотеке обнаружили второе тело. Хранитель дворцовых архивов. И рядом с ним... — Сесил на мгновение замолчал, старательно подбирая слова помягче. — Тот же самый символ, но на этот раз нарисованный прямо кровью на деревянной полке.

Элис прикрыла рот ладонью, с трудом подавляя невольный, готовый вырваться вскрик ужаса.

Спустя всего несколько минут Элдридж и Элис уже стремительно шагали по бесконечным галереям Уайтхолла. Старые гобелены на стенах казались Томасу живыми, безмолвными свидетелями, чьи вышитые шёлком глаза настороженно следили за каждым их торопливым движением.

— Ты веришь Грею хоть немного? — едва слышно шепнула Элис, с трудом поспевая за его широким, стремительным шагом.

— Я верю, что не он лично убил Фокса, — отозвался Элдридж, ничуть не сбавляя темпа.

— Тогда почему же он кажется тебе настолько опасным?

Томас на мгновение остановился перед дверью, обитой роскошным алым бархатом. У самого входа неподвижно замерли гвардейцы с начищенными алебардами наперевес.

— Потому что он слишком хорошо, слишком точно понимает, что именно мы ищем, Элис. Он вовсе не простой помощник покойного астронома. Он — зеркало, в котором совершенно ясно отражается всё наше общее, тщательно похороненное прошлое. И это конкретное зеркало нравится мне до крайности мало.

Дверь бесшумно отворилась.

Они вошли в просторный, залитый ровным светом зал. У самого камина, спиной к вошедшим, неподвижно стояла женщина. Тонкий, изящный силуэт, огненно-рыжие волосы, туго собранные в высокую, безупречную причёску, и платье, богато расшитое речным жемчугом, который в скупом утреннем свете напоминал застывшие капли чьих-то невыплаканных слёз.

Елизавета Первая медленно, с царственным достоинством повернулась к вошедшим. В её пристальном взгляде не было ни единой капли обычного человеческого страха — лишь ледяная, монаршая воля и тот самый фамильный, тюдоровский прищур, от одного вида которого у самых сильных, самых уверенных в себе мужчин непроизвольно подгибались колени.

— Сэр Томас, — произнесла она, и от звука этого низкого, властного голоса Элдридж разом вспомнил решительно всё: и далёкий эшафот, и слепящий голубой огонь давно разрушенного Хронографа. — Мне доносят, что вы умеете безошибочно останавливать само время. Мне срочно нужно, чтобы вы сделали это ещё раз, сэр Томас. Иначе моя собственная коронация рискует стать последним, самым горьким днём во всей истории Англии.

Глава V. Тюдорская кровь

Кабинет в восточном крыле Уайтхолла вовсе не оглушал гостя избыточной позолотой. Елизавета, в отличие от своего грозного отца Генриха, вовсе не нуждалась в громе пышных декораций, чтобы недвусмысленно заявить о собственном величии. Стены, туго затянутые тёмно-красным бархатом того самого оттенка, что бывает у давно свернувшейся крови, жадно поглощали любые звуки, не давая им ни малейшего шанса на эхо. Гобелены с суровыми сюжетами из римской истории — строгие, непреклонные лики консулов и торжество оскорблённой Лукреции — безмолвно, но красноречиво напоминали каждому вошедшему: здесь безраздельно правит холодный разум, острый, точно хорошо заточенный стилет.

У жарко натопленного камина, в котором неистово, почти яростно плясало живое пламя, стояла она.

Элдридж на мгновение замер прямо на пороге. Он всё ещё отчётливо помнил её испуганной, робкой принцессой, чья жизнь висела на волоске при каждом новом капризе старшей, куда более жестокой сестры. Теперь же перед ним стояла совершенно другая женщина, чей истинный возраст — всего двадцать пять неполных лет — казался лишь досадной случайной цифрой в документе. Высокая, почти болезненно худая, она обладала той особой фарфоровой бледностью кожи, что резко подчёркивала огненный, будто нарочно вспыхнувший всполох её волос. Но главным во всём её облике оставались глаза — светлые, пронзительные, цвета зимней, ещё не остывшей стали. В них не читалось решительно никакой девичьей робости. В них ровно горела воля прирождённого хищника, слишком долго вынужденного прикидываться всего лишь чужой, беззащитной добычей.

Томас медленно опустился на одно колено. Холодный, до блеска натёртый паркет отозвался лёгким, почти музыкальным скрипом.

— Ваше Величество.

— Встаньте, сэр Томас. Этот пол слишком холоден даже для закалённых рыцарских коленей, — голос Елизаветы оказался чистым и вибрирующим, точно туго натянутая струна лютни. Она медленно обошла его кругом, тихо шурша тяжёлым белым шёлком платья, богато расшитого серебряной нитью. — Моя покойная сестра Мария крайне редко хвалила окружающих её людей, но о вас, сэр Томас, она неизменно отзывалась с искренним уважением. «Человек, который безошибочно читает правду между строк». Редчайший дар в мире, где решительно каждый второй придворный откровенно лжёт даже во время собственных молитв.

— Документы честнее живых людей, Ваше Величество. Они, по крайней мере, никогда не умеют краснеть от стыда, — ответил Элдридж, поднимаясь с колена.

Елизавета коротко, гортанно рассмеялась. Звук этот был начисто лишён какого-либо подлинного веселья. Она подошла к массивному рабочему столу, до самого края заваленному картами и срочной корреспонденцией.

— Этой ночью убили Лоренса Фокса. Моего личного астронома, — она резко, порывисто повернулась, и жемчуг на её груди гневно, тревожно блеснул в неровном свете камина. — Лорд Сесил полагает, что это лишь первые, самые ранние раскаты грядущей бури. А я лично полагаю, что кто-то весьма дерзкий пытается тайно украсть у Англии её законное завтра.

Элдридж сохранял на лице совершенную неподвижность профессиональной маски.

— Я склонен всецело согласиться с лордом Сесилом, мадам.

Королева сделала решительный шаг ему навстречу. Терпкий запах амбры и горьких целебных трав немедленно окутал Томаса плотным облаком.

— Скажите мне прямо, сэр Томас... — она понизила голос до опасного, интимного шёпота. — Что именно вам доподлинно известно о машинах, способных без всякого сожаления поворачивать само время вспять?

Элис, стоявшая чуть позади Элдриджа, едва слышно, судорожно охнула. Томас лишь слегка, почти незаметно сузил веки.

— Мне известно лишь то, что время — это своенравная река, в которую крайне опасно входить дважды подряд, мадам.

Елизавета невесело усмехнулась, но взгляд её при этом остался прежним, ледяным.

— Красивое, изящное уклонение от прямого ответа. Но, боюсь, одни лишь поэтичные метафоры нам сегодня не помогут.

Она резко бросила на стол небольшой предмет. Тот тяжело, глухо ударился о полированное дерево.

Кольцо. Бронзовое. Точный, неотличимый близнец того самого, что так пристально изучал покойный Фокс.

— Найдено в библиотеке, зажатым в мёртвой ладони моего личного секретаря, — отчеканила королева безо всякого выражения. — Он вовсе не был учёным мужем. Он был всего лишь хранителем моих самых сокровенных, самых доверительных писем.

Элдридж осторожно взял кольцо в руки. Металл обжёг пальцы неожиданным холодом, но стоило ему повернуть находку строго против часовой стрелки, как символы на потемневшей поверхности тут же пришли в судорожное движение. Тонкий, едва уловимый человеческим слухом ультразвуковой писк — предсмертный, угасающий стон древнего механизма — на мгновение заполнил собой всю комнату.

— Это фрагмент устройства, мадам. «Деталь Хронографа», — тихо, почти обречённо произнёс Томас. — Машины, которую я самолично считал навеки похороненной ещё в тысяча пятьсот тридцать шестом году.

— Похороненной? — Елизавета резко вскинула тонкую бровь. Её лицо на мгновение исказилось в той самой яростной, узнаваемой всеми гримасе Тюдоров. — Значит, вы копали чужую могилу крайне небрежно, сэр Томас. Потому что сегодня утром мне принесли уже третье по счёту кольцо. Оно некогда принадлежало человеку из моей личной свиты, скончавшемуся ровно два года назад. Его... — она сделала многозначительную паузу, и в её глазах вспыхнуло настоящее, яростное пламя, — извлекли прямиком из его собственной, давно закрытой могилы.

Элис побледнела настолько, что сама стала похожа на бесплотный призрак. Осквернители могил. Орден Очищения, судя по всему, не просто выискивал уцелевшие кольца по чужим сундукам — они методично, безжалостно вырывали их прямо из мёртвого прошлого, тревожа даже могильный покой.

— Значит, кто-то целенаправленно восстанавливает всю машину заново, деталь за деталью, — вслух констатировал Элдридж очевидное.

Елизавета подошла к нему почти вплотную. Теперь он отчётливо различал мелкие, едва заметные веснушки на переносице королевы и явственно чувствовал исходящий от неё почти физический жар сдерживаемого гнева.

— И я непременно хочу знать — кто именно за этим стоит. Причём узнать до того, как архиепископ торжественно возложит на мою голову корону самого святого Эдуарда.

— Почему именно сейчас, Ваше Величество? — спросил Элдридж. — Откуда такая крайняя, всепоглощающая спешка?

Королева вновь небрежно положила кольцо обратно на стол. На его тёмной поверхности, прямо под случайным бликом свечи, ярко, отчётливо загорелась вновь проступившая дата. «15 января».

— Дата моей собственной коронации, — едва слышно прошептала Елизавета, и в этом коротком шёпоте угрозы было заметно больше, чем в ином истошном крике. — Кто-то с пугающей точностью вычислил, что этот конкретный день — переломный, узловой момент всей нашей общей истории. И они намерены безжалостно вырвать этот день из самого календаря мироздания. Они искренне хотят, чтобы я никогда, ни при каких обстоятельствах не стала законной королевой Англии.

Она впилась немигающим взглядом прямо в лицо Элдриджа.

— Отыщите их, сэр Томас. Отыщите и без всякой жалости уничтожьте. Иначе шестнадцатого января Англия неминуемо проснётся уже в совсем другом, чужом мире — том, где рода Тюдоров попросту никогда не существовало. А я сама... — она горько, почти обречённо улыбнулась одними уголками губ, — стану всего лишь очередной безымянной тенью в сырых подземельях Тауэра.