Том III. Хронограф. Наследие Хронографа

Худой указал окровавленным кинжалом на тело алхимика, небрежно, точно на предмет мебели.

— Его дневники. Отдайте их, и, возможно, этот славный малый с бычьей шеей, — он кивнул на гиганта, — не превратит ваш череп в кашу прямо на этом столе.

Великан, словно поняв команду без единого слова, сделал тяжёлый шаг вперёд. Доски пола под его весом предупреждающе застонали, точно живые.

Харроу шагнул навстречу, преграждая ему путь. Лицо солдата было бледным, но челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном.

— Тебе придётся сначала пройти через меня, кусок навоза, — выплюнул он.

Гигант даже не замедлил шага. Он не использовал приёмов, не фехтовал, не примеривался. Он просто ударил.

Это был страшный удар. Кулак великана, размером с добрую дыню, врезался в грудь Харроу с глухим, костедробильным звуком, от которого у всех, кто это слышал, свело зубы. Уильяма буквально сорвало с места. Он пролетел добрых пять футов и врезался в массивный дубовый стол — доски треснули, посуда разлетелась дождём осколков, и солдат рухнул на пол, захлёбываясь кашлем и хватая ртом воздух, который никак не желал в него попадать.

— Теперь вы, старик, — прошипел худой, стремительно сокращая дистанцию скользящим, почти танцевальным шагом.

Элис когда-то давно, ещё в тех временах, о которых Томас предпочитал не вспоминать вслух, учила его, что в настоящей драке нет места чести — есть только выживание, и побеждает не тот, кто дерётся честно, а тот, кто доживает до следующего рассвета. Элдридж не стал ждать выпада кинжала. Его рука метнулась к столу, хватая тяжёлую, окованную свинцом дубовую кружку, до краёв полную эля. Одним мощным, коротким движением он швырнул её в лицо худому.

Тот не успел уклониться. Кружка врезалась ему прямо в переносицу с отвратительным влажным хрустом. Брызги пива перемешались с фонтаном крови. Худой вскрикнул — тонко, почти по-птичьи, — его идеальная маска спокойствия треснула, но он не упал. Напротив, боль и ярость придали ему сил. Кинжал в его руке пошёл вперёд, целясь Элдриджу прямо в горло.

Томас перехватил его руку в дюйме от собственной кожи. Он почувствовал под пальцами костлявое, напряжённое запястье противника. Короткий, резкий поворот — и в тишине зала раздался отчётливый, сухой хруст ломаемой кости. Кинжал со звоном упал на пол и укатился под перевёрнутую скамью.

Но в этот момент взревел великан. Лишившись противника в лице поверженного Харроу, он бросился на Элдриджа с прытью, неожиданной для такой туши.

Они столкнулись, как два разъярённых быка на весенней ярмарке. Вес гиганта был неимоверным. Элдриджа отбросило назад, к стене; стол, стоявший на пути, перевернулся, и остатки завтрака — пироги, орехи, пролитый эль — полетели во все стороны, превращая пол в скользкое, предательское месиво.

Великан оказался сильнее. Его пальцы, похожие на железные штыри, сомкнулись на горле Элдриджа. Томас почувствовал, как мир вокруг начинает темнеть по краям, а кислород перестаёт поступать в лёгкие, как ни старайся. Гигант давил всем весом, намереваясь просто раздавить шею старика, не тратя времени на изящество.

Но Элдридж был быстрее. И он знал слабые места человеческого тела лучше любого мясника на Смитфилдском рынке.

Собрав последние силы, он резко ударил локтем вверх, в кадык противника. Великан захрипел, хватка на мгновение ослабла. Томас тут же добавил сокрушительный удар коленом в солнечное сплетение — туда, куда бил бы, зная, что второго шанса может не быть.

Гигант отшатнулся, жадно хватая ртом воздух, лицо его побагровело до синевы. Но он не упал. С утробным рыком он выхватил из-за спины огромный мясницкий нож, способный разрубить человека пополам одним взмахом.

В этот момент Харроу, всё ещё отплёвываясь кровью и держась за сломанные рёбра, сумел подняться на четвереньки, а затем и на ноги. Драться в полную силу он не мог — но действовать ещё мог. Схватив тяжёлый дубовый стул, он со всей оставшейся силы обрушил его на широкую спину великана. Дерево разлетелось в щепки, гигант пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие, — мгновение, за которое можно было бы прочитать короткую молитву.

Этого краткого мига Элдриджу хватило с избытком.

Он молниеносно выхватил собственный кинжал и, уйдя от неуклюжего замаха ножа лёгким скользящим шагом в сторону, оказался за спиной врага. Лезвие прижалось к горлу гиганта, прямо под челюстью, туда, где под кожей отчётливо пульсировала сонная артерия.

— Замри, гора жира, — прорычал Элдридж прямо в ухо великану, чувствуя, как тот дрожит от ярости и невозможности что-либо сделать. — Один дёрг — и твоя кровь зальёт этот пол до самого порога.

В трактире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием троих бойцов да потрескиванием углей в очаге.

Худой человек, держась за разбитое в кровь лицо, медленно поднялся с колен. Нос его был свёрнут набок, оба глаза уже заплывали, но взгляд… взгляд оставался острым и полным ненависти, замешанной на чём-то похожем на азарт. Он смотрел на Элдриджа с каким-то странным, почти научным интересом, точно на удачно поставленный опыт.

— Значит, записи не лгали, — прошептал он сквозь разбитые губы. — Вы всё ещё живы, сэр Томас Элдридж. Старый пёс короны не растерял клыков.

Элдридж сильнее надавил кинжалом на кожу великана, заставляя того замереть окончательно.

— Кто вы такие? И почему вы ищете кольцо, которое должно было сгореть в аду вместе со своим создателем?

Худой человек криво улыбнулся, и на его зубах блеснула свежая кровь. Он выпрямился, несмотря на боль, и отвесил Элдриджу издевательский, почти придворный поклон.

— О, вы должны знать мою фамилию, сэр Томас. Она выжжена на страницах вашей биографии чёрным порохом и слезами. Передайте привет старым временам и призракам, которых вы так и не смогли упокоить.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, точно актёр перед самой удачной репликой пьесы.

— Меня зовут Джон Малверн.

Элдридж почувствовал, как кровь в его жилах на мгновение превратилась в жидкий азот.

Малверн.

Сын Артура Малверна. Того самого человека, чьё безумие породило Хронограф, — человека, который погиб в пламени, пытаясь разорвать ткань времени голыми руками и собственной волей. Весь Лондон считал, что род его пресёкся вместе с ним, что наследие стёрто с лица земли так же надёжно, как стирают неудачный набросок мелом.

И теперь его сын стоял перед ним, живой, злой и, судя по всему, куда опаснее своего отца.

— Невозможно, — выдохнул Элдридж. — Ты должен был сгнить вместе с ним, в той же земле.

Джон Малверн рассмеялся — сухим, безрадостным смехом, в котором не было ни капли настоящего веселья.

— Время — забавная штука, не правда ли, сэр Томас? Иногда оно возвращает долги именно тогда, когда их меньше всего ждёшь. Кольцо у нас. И скоро… скоро машина запоёт снова. Но на этот раз дирижировать буду я, а не мой покойный отец.

С этими словами он сделал резкий жест затянутой в перчатку рукой. Великан, не обращая внимания на кинжал у собственного горла, резко дёрнулся назад, сбивая Элдриджа с ног неожиданным рывком всей своей массы. Прежде чем Томас или едва поднявшийся Харроу успели среагировать, худой швырнул под ноги небольшую стеклянную сферу.

Раздался хлопок, и зал в мгновение ока заполнил едкий, чёрный дым, слепящий глаза и обжигающий лёгкие при каждом вдохе.

Когда дым наконец рассеялся, а Элдридж, кашляя и утирая слёзы, поднялся на ноги, в трактире «Чёрный кабан» не осталось никого, кроме мертвецов и дрожащего за стойкой Грейвса. Малверн и его чудовищный спутник исчезли, точно их никогда здесь и не было, — лишь распахнутая настежь дверь да клубящийся в проёме туман напоминали, что всё это ему не привиделось.

Томас посмотрел на свои ладони. Они мелко дрожали, и это не было холодом марта. Это было предчувствие конца, старое и знакомое, как боль в старой ране перед дождём. Кольцо было у сына создателя. И игра, которую он много лет считал завершённой, только что сделала свой первый — и самый кровавый — ход.

Глава III. Приём в Уайтхолле: танцы на краю пропасти

К вечеру того же дня лондонский туман сменился ледяной изморосью, будто небо решило, что одной формы промозглости городу мало. Сэр Томас Элдридж правил конём, направляясь к Уайтхоллу — колоссальному каменному сердцу Англии, которое даже в темноте безошибочно узнавалось по зареву тысяч окон. Дворец возвышался над берегом Темзы точно лабиринт, созданный не архитектором, а самим временем: бесконечные галереи, тянущиеся на мили и теряющиеся в темноте, внутренние дворы, где эхо шагов превращалось в глухой ропот призраков, и башни, уходящие острыми шпилями в низкое свинцовое небо, точно пытались проткнуть его насквозь.

Факелы у главных ворот уже пылали, их оранжевые языки отчаянно сражались с сыростью и проигрывали медленно, но неотвратимо, отбрасывая на мокрую мостовую дрожащие, изломанные тени. Кареты знати, украшенные золочёной резьбой и гербами, медленно, точно неповоротливые жуки, подползали к парадному входу одна за другой. Кони фыркали, выбивая копытами искры из мокрых камней, а лакеи в ливреях суетились, раскрывая зонты над расшитыми шёлком подолами дам, которые старались не запачкать драгоценные туфельки в жидкой мартовской грязи.

Во внутреннем дворе замерла королевская стража, неподвижная, точно вырезанная из камня. Алебарды в их руках блестели холодным, безжалостным огнём, отражая пламя факелов сотней крохотных искр. Элдридж прошёл мимо них, чувствуя на себе внимательные, оценивающие взгляды — стража знала его в лицо, но даже для них он оставался «человеком теней», чьё появление во дворце сулило либо великую милость, либо скорую беду, и никогда ничего между.

Когда тяжёлые створки Большого зала распахнулись, Томаса захлестнула волна тепла, света и звуков разом, точно он ступил из одного мира в совершенно иной. Шум сотен голосов, звон кубков и звуки лютен смешивались в нестройную, пьянящую симфонию. Зал был залит светом тысяч восковых свечей, вставленных в огромные люстры-паникадила, свисавшие с потолка подобно застывшим в воздухе созвездиям. Воздух здесь был тяжёлым, сладким от ароматов мускуса, ладана и дыма дорогих благовоний — после сырости и вони Флит-стрит этот запах казался почти оскорбительным в своей роскоши.

Пир был в самом разгаре. На бесконечных столах, застеленных белоснежным льном, высились горы яств, призванных подчеркнуть величие короны каждым куском. В центре на серебряном блюде восседал жареный лебедь, чьи крылья были искусно восстановлены поварами и украшены позолотой, — птица, которую никто не собирался есть, только созерцать. Рядом истекала соком оленина в густом винном соусе с пряными травами; румяные пироги с нежным голубиным мясом соседствовали с тушёными яблоками, густо посыпанными драгоценной корицей, будто её здесь не считали. Сладости из миндальной муки, засахаренный виноград и гранаты, чьи зёрна походили на россыпь рубинов, манили взоры гостей, ещё не пресыщенных зрелищем. Вино лилось рекой — от светлого рейнского до густого, как кровь, кипрского мальвазия, и Томас невольно подумал, что за один этот стол можно было бы прокормить половину Флит-стрит целый месяц.

Музыканты на галерее перебирали струны виол, и мелодия танца плыла над залом, заставляя придворных дам в кринолинах кружиться, точно диковинные, слишком яркие для английского марта цветы. Мужчины же, собравшись группами у колонн, вполголоса обсуждали последние вести из Франции, морские экспедиции и, конечно, бесконечные слухи, которыми дышал Уайтхолл, как лёгкими.

На возвышении, под балдахином из тёмно-красного бархата, восседала она — Елизавета Первая. На ней было серебристое платье, настолько густо расшитое жемчугом, что оно казалось не тканью, а доспехом, выкованным ювелиром. Её рыжие волосы, уложенные в высокую причёску, сияли, точно застывшее пламя, которое кто-то заставил замереть силой одной только воли. Взгляд её карих глаз оставался неподвижным и ледяным — взгляд хищницы, которая видит насквозь каждого в этом зале, безошибочно отделяя лесть от правды одним движением зрачка.

Но Элдридж искал не королеву. Его взгляд скользил по залу, минуя лица, кубки, драгоценности, пока не остановился у высокого окна, выходящего на ночную реку.

Дороти Стаффорд.

Годы оказались бессильны перед её благородством, хотя и оставили на нём свои неспешные, аккуратные пометки. Она стояла чуть в стороне от общего веселья, кутаясь в тонкую шаль, точно ей одной в этом переполненном зале было холодно. Тёмные волосы её были уложены с безупречной строгостью, а лицо… лицо стало серьёзнее, в уголках губ залегла едва заметная печаль, но глаза всё ещё светились той мягкой, глубокой теплотой, которую Томас хранил в памяти как единственное подлинное сокровище, добытое за всю его беспокойную жизнь.

Когда она почувствовала его взгляд и обернулась, дыхание её на мгновение прервалось. Она не вскрикнула, не подала виду — лишь пальцы судорожно сжали край шали, выдавая то, что лицо привыкло скрывать.

Элдридж подошёл. Между ними остался всего шаг — расстояние, которое они не могли преодолеть десятилетиями, хотя оно и умещалось в одно движение.

— Леди Доротея, — голос Томаса прозвучал хрипло, почти неузнаваемо среди этого праздничного шума.

— Сэр Томас, — тихо ответила она, и в этих двух официальных словах было больше нежности, чем иные умещают в целую поэму.

Они просто смотрели друг на друга несколько долгих секунд — секунд, в которых уместились и пески Египта, и холодные ночи Лондона, и тысячи непроизнесённых слов, копившихся годами, точно проценты по невыплаченному долгу. Дороти первой отвела взгляд, глядя на то, как свет свечи дробится и подрагивает в кубке с вином.

— Я слышала о том, что произошло утром на Флит-стрит, — голос её дрожал от сдерживаемой тревоги. — Слухи по дворцу бегут быстрее, чем крысы. Говорят о резне.

Элдридж криво усмехнулся, поправляя эфес шпаги — жест, за которым легче было прятать лицо, чем за словами.

— Лондон — грубый город, Дороти. В нём всегда проливают кровь.

Она резко подняла на него глаза, и в них вспыхнула сталь, неожиданная в этом мягком, привыкшем скрывать взгляде.

— Не лгите мне. Я знаю ваш взгляд, Томас. Вы пришли сюда не ради вина и танцев. Вы пришли, потому что тень вернулась.

Томас сделал полшага ближе, склонив голову, чтобы их не могли подслушать любопытные уши, которых в этом зале было больше, чем свечей.

— Малверн жив, — прошептал он. — Сын Артура Малверна. Он был в трактире. У него кольцо, Дороти. Одно из тех, что мы считали потерянными навсегда.

Дороти побледнела так сильно, что жемчуг на её шее показался серым на фоне кожи. Пальцы её мелко задрожали, комкая край шали.

— Сын? Но мы думали… мы были уверены, что весь род погиб в том огне.

— Прошлое — плохой учитель, оно любит оставлять выживших, — Элдридж мрачно кивнул. — И теперь это только начало. Он ищет остальные части. Он хочет закончить то, что не успел его отец.

Музыка на галерее сменилась на более быструю и громкую — начиналась вольта. Придворные пустились в пляс, каблуки застучали по паркету, заглушая тихие разговоры и делая их почти безопасными. В этом внезапном хаосе движения Томас позволил себе то, чего не позволял годами: коснулся её руки. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение пальцев к запястью, но оно отозвалось в обоих ударом тока, будто годы разлуки лишь усилили этот ток, а не ослабили его.

Дороти замерла. Она посмотрела на его руку — на ту самую руку, которая когда-то на её глазах начала истаивать из реальности, растворяясь в золотой пыли александрийской ночи. В её глазах мелькнула старая, невыплаканная боль, которую она носила в себе так долго, что почти научилась не замечать её тяжести.

— Томас… — прошептала она.

Она крайне редко называла его по имени во дворце, где стены имели уши, а гобелены — глаза, готовые донести Сесилу о любой оговорке. Это имя было их тайным паролем, ключом к двери, которую оба предпочитали держать закрытой из милосердия друг к другу. Элдридж почувствовал, как вся его сдержанность, копившаяся годами придворной службы, дала трещину — тонкую, но необратимую.

— Я много раз хотел сказать вам это, — заговорил он, и слова его были едва слышны за звуками лютен. — В Александрии, когда я думал, что растворяюсь в небытии без остатка, я жалел лишь об одном. О том, что так и не сказал этого вслух.

Она покачала головой, горько, и в глазах её блеснули слёзы, которые она не позволила себе пролить.

— Не надо, Томас. Не здесь. Не сейчас, когда мир снова начинает трещать по швам.

Но он уже не мог остановиться, точно плотину, державшуюся двадцать лет, прорвало одним движением её руки.

— Я никогда не переставал любить вас, Дороти. Ни в песках, ни в снегах, ни в тишине моего дома на Стрэнде. Вы — единственная константа в моём разрушенном времени.

В зале гремел смех, кто-то уронил кувшин, раздался звон стекла, разлетевшийся по паркету серебряными брызгами, — но для них двоих мир словно схлопнулся до размеров этого маленького пространства у окна, где всё ещё пахло речной сыростью сквозь неплотно пригнанную раму. Дороти медленно, точно во сне, подняла руку. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись его заросшей щетиной щеки. Она вела ими осторожно, прослеживая старый шрам у глаза, будто проверяла — настоящий ли он, из плоти и крови, не исчезнет ли снова в золотой пыли Хронографа прямо у неё на глазах.

— Я знаю, — прошептала она, и губы её дрогнули. — Я всегда это знала.

И в этот момент, презрев этикет, шпионов Сесила и саму королеву на возвышении, они позволили себе то, на что не решались десятилетиями. Элдридж наклонился, и их губы встретились. Это был короткий, горький и одновременно бесконечно сладкий поцелуй — в нём была ярость прожитых врозь лет и нежность людей, осознавших вдруг с полной ясностью, что завтрашнего дня может не наступить ни для одного из них.

Когда они отстранились друг от друга, Дороти тяжело дышала, точно после долгого бега. Она поправила волосы дрожащей рукой и первой отвела взгляд в сторону трона.

— Королева наблюдает, — тихо предупредила она.

Томас обернулся. Действительно, Елизавета сидела, чуть подавшись вперёд, и с нескрываемым интересом смотрела на них поверх кубка. На её губах застыла странная, понимающая улыбка — улыбка не монарха, но женщины, которая знала тайну этой любви, знала об Элизабет-младшей и в этот миг, кажется, понимала лучше многих, какую цену приходится платить за верность долгу и короне.

Но внезапно выражение лица королевы изменилось. Она посмотрела куда-то за спину Элдриджа, и брови её гневно сошлись на переносице, а улыбка стёрлась, будто её и не было.

Томас почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, не имевший ничего общего с мартовской изморосью за окном. Он медленно развернулся.

У одной из массивных колонн, в тени гобелена, изображавшего триумф Цезаря, стоял человек. Высокий, в безупречном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитого серебром так тонко, что узор угадывался лишь при движении пламени свечей. Лицо его было бледным, почти мраморным, а взгляд — неподвижным и мертвенным, как у портрета, который слишком долго провисел в нетопленом зале. Он не танцевал, не пил, не искал ничьего внимания — он просто стоял и смотрел прямо в глаза Элдриджу через весь переполненный зал, будто между ними и не было полусотни шагов, музыки и десятков ничего не подозревающих людей.

— Вы знаете его? — Дороти инстинктивно прижалась к плечу Томаса, почувствовав, как напряглось под тканью его тело.

Элдридж почувствовал, как ладонь сама собой легла на рукоять шпаги. Этот взгляд он не забыл бы никогда, даже если бы прожил ещё столько же лет, сколько уже прожил.

— Да, — процедил он сквозь зубы. — Это тот самый человек, который сегодня утром пытался превратить меня в труп на Флит-стрит. Джон Малверн. И если он здесь, в самом сердце Уайтхолла, значит, у него есть покровители, о которых нам ещё только предстоит узнать.

Малверн едва заметно наклонил голову в сторону Элдриджа, приподнял кубок, точно салютуя старому и уважаемому врагу, — и медленно растворился в толпе придворных, ни разу не оглянувшись. Игра, которую Томас считал завершённой четыре года назад в песках Александрии, переместилась во дворец. И теперь, понимал он, каждое неверное слово, каждый неосторожный взгляд мог стать здесь таким же фатальным, как удар кинжала на Флит-стрит.

Глава IV. Тайный кабинет королевы: шёпот истории

Ночь окончательно поглотила Уайтхолл, превратив его из блестящего центра мира в нагромождение мрачных теней и подозрительных звуков, которых днём здесь будто и не существовало. Отголоски музыки и хмельного смеха из Большого зала всё ещё долетали сюда, в дальние крылья дворца, но здесь они звучали иначе — приглушённые расстоянием и толщей камня, они больше напоминали призрачные стоны, чем веселье. В бесконечных галереях, где факелы в бронзовых кольцах догорали, пуская тонкие струйки едкого дыма к сводчатым потолкам, воцарилась тишина. Она была тяжёлой, почти физической, точно стены из старого камня годами впитывали в себя все заговоры, что здесь плелись и рушились, и теперь неохотно отдавали накопленное обратно.

Сэр Томас Элдридж шёл вслед за молодым пажом в ливрее цветов Тюдоров. Мальчик двигался быстро и бесшумно, точно дух, привыкший к этим коридорам больше, чем к дневному свету. Шаги самого Томаса, обутого в тяжёлые сапоги из воловьей кожи, гулко отдавались от каменных плит пола, и этот звук казался Элдриджу чересчур вызывающим для места, где полагалось не иметь тени. Он чувствовал, как за гобеленами, изображавшими безмятежные охотничьи сцены, замирает чьё-то дыхание при их приближении. В Уайтхолле, давно знал Томас, даже у пыли на портьерах были уши, и уши эти исправно доносили Сесилу.

Паж остановился у неприметной двери, скрытой за тяжёлой портьерой, — такой невзрачной, что случайный гость прошёл бы мимо неё десять раз, не заметив.

— Её Величество ждёт вас, сэр Томас. Только вас, — произнёс мальчик негромко и тут же исчез в темноте коридора, точно его никогда и не было.

Когда дверь без единого скрипа отворилась, Элдридж оказался в пространстве, которое разительно отличалось от показной роскоши парадных залов, где он провёл последний час. Это был личный кабинет Елизаветы — место, где Англия по-настоящему управлялась, вдали от жемчуга и лести. Здесь пахло не духами и жареным мясом, а сургучом, старой кожей карт, сосновыми дровами и сухими чернилами — запахами работы, а не праздника.

Обстановка была почти спартанской. Массивный дубовый стол, заваленный свитками и письмами так, что дерева под ними почти не было видно; несколько кресел с высокими спинками, потемневших от долгого использования; огромный камин, в котором с треском догорали поленья, роняя редкие искры на каменный под. На стенах вместо шёлковых обоев висели морские карты с пометками, сделанными быстрой, нетерпеливой рукой, — карты человека, который читает их не для красоты.

У камина, глядя на танцующее пламя, стояла Елизавета Первая. Без своей тяжёлой жемчужной короны, без огромного воротника-фрезы и кринолина она казалась почти хрупкой — женщиной, а не государством. На ней было простое платье из тёмно-зелёного бархата, единственным украшением которого служила золотая цепь на поясе. В этом полумраке она выглядела просто женщиной — усталой, обременённой заботами, чьё лицо в свете огня казалось высеченным из слоновой кости, чуть потемневшей от времени. Почти обычной женщиной. Но только до тех пор, пока она не оборачивалась, — и тогда обычность слетала с неё, как маска.

Рядом с ней, в тени книжного шкафа, стоял мужчина, чьё лицо напоминало острый клинок, слишком долго пролежавший в ножнах. Уильям Сесил, государственный секретарь и верный пёс короны, — эпитет, который сам Сесил, вероятно, счёл бы за комплимент. Его внимательные, вечно ищущие подвох глаза впились в Элдриджа прежде, чем Томас успел переступить порог, точно оценивая, с какой стороны от него ждать опасности. В Европе Сесила называли самым опасным умом Англии, и Элдридж, знавший его не первый десяток лет, ни разу не усомнился, что это не преувеличение, а трезвая оценка.

Королева медленно повернулась. Её рыжие волосы, освобождённые от шпилек, мягкими волнами упали на плечи, и на мгновение в ней проступило что-то почти девичье, тут же исчезнувшее, стоило ей заговорить.

— Сэр Томас, — голос её был тихим, но в нём вибрировала сталь, отточенная годами правления. — До меня дошли вести, что вы сегодня решили устроить небольшую войну на Флит-стрит. Трактирщик Грейвс до сих пор заикается, когда видит патруль у своих дверей.

Элдридж отвесил глубокий, церемонный поклон, ниже, чем требовал протокол, — жест, призванный купить себе лишнюю секунду на подбор слов.

— Лондон умеет провоцировать неприятности, Ваше Величество. Иногда приходится отвечать на языке, который понимает улица, — иного она не слышит.