Критика поэтов. Статьи Гийома Аполлинера об искусстве

Жизнь художников

Среди странных личностей, которых было так много в XIX-м веке, нет более таинственной, чем Поль Гоген, который, из Парижской биржи, отправился умирать в дикую хижину на Маркизских островах.

Все свои картины, написанные в Бретани, в Арле, на Таити, на Маркизских островах, исполнены им в одном и том же духе набожности.

Литургическая живопись, в которой цвета имеют символический смысл, удваивающий их декоративную привлекательность, работа наиболее религиозного из современных живописцев первая противопоставит себя импрессионизму, к сожалению, всё ещё господствующему не только в изобразительных искусствах, но также и в современной литературе.

Господин Воллар выставляет в данный момент на улице Лаффитт пятнадцать картин Гогена, выбранных из лучших работ каждого периода его творчества.

Откровенно говоря, набожность Гогена по отношению к своему искусству никогда не изменяется. Цельность его работы замечательна. У этого живописца нет ни множества манер, ни множества творческих периодов, но есть единственная манера письма, которая оставалась неизменной, хотя неоднократно он пытался, уезжая, изменить сюжет своих картин и изображать на них людей другой расы.

Его пейзажи Бретани или Маркизских островов являются интерпретациями единственного чувства художественного благоговения перед декоративной и постоянно обновляющейся прелестью природы. Его композиции Океании не более религиозны, чем картины Бретани, как эта картина Борьба Иакова с ангелом, восхитительного рисунка, колорита столь энергичного и звучного, так сказать, победы Святой Троицы…

Картины Гогена были выставлены в Люксембурге, у них есть полное право быть выставленными в Лувре, куда должно поместить эти гармоничные работы человека, который ради своего искусства «находил удовольствие, – говорит Шарль Морис, – в скорби и во всех скорбях».

С этими высочайшими достоинствами, которые, несомненно, поставят его в один ряд с самыми великими художниками, Поль Гоген вернётся к границам человечности, чтобы раскрыть божественную чистоту искусства…

Знаменитые дети!… Эти слова вызывали в нашем сознании, когда сами мы были детьми, славу, частью которой, как нам казалось, нельзя не быть, из-за изумления наших учителей, из-за нежной радости наших матерей.

Кто из нас никогда не мечтал быть таким же отважным, как тот юный спартанец, позволившему лисёнку, которого он укрывал, обглодать ему живот?… Кто из нас не видел себя на месте Бара, бьющего в барабан?… В нашем воображении мы помещали себя в отчаянную ситуацию несчастного и таинственного Гаспара Хаузера… И так до этого бедного карлика короля Лотарингии, при воспоминаниях о котором мы упражнялись в том, чтобы состязаться в доброжелательности…

Знаменитые дети!… Их портреты были объединены в Багатели усилиями Национального общества изящных искусств. Это очаровательная идея, поместить вместе все эти мордашки, с этих картин дети прошлого будут смотреть, меланхолично улыбаясь…

В прошлом дети, учившиеся жизни по восхитительным и ужасным историям мадам графини де Сегюр, урождённой Ростопчиной, и по изумительным и реалистическим романам Жюля Верна, Вы будете искать объяснения неподвижному взгляду этих детей прошедших времён, читавших работы мадам де Жанлис или графа де Буйи, ипохондрика.

С какой тревогой о неопределённом будущем смотрели со всех этих портретов дети времён Луи XVI и, в особенности, Дофина, судьба которых до сих пор для всех остаётся загадкой!…

Рафинированность, в высшей степени способная довести до предела эмоцию посетителей, заставила объединиться, одновременно с различными портретами королевских детей, портреты детей императоров, судьба которых была не менее трагичной.

Король Рима Прудона, Изабей, Бенуа и Рожера, кажется, улыбается Дофину, которого писали Друэ, Грёз…

Луи XVII и Наполеон II правят здесь деликатным и очаровательным детским народом, со времён их правления и до наших дней. Вот пастели XVIII-го века, вот полотна Грёза, Фрагонара, Дроллинга. Вот Герцог Орлеанский Грёза, Герцог Бордо Дюбуа-Драоне и Эрсана. Вот пастель Ла Тура, на которой представлен Племянник Пигаля, Меттерних анфант работы Лоуренса. Вот Дети Мюрата работы Энгра.

Вот современные дети, большинство которых всё ещё живы. Следует вскользь упомянуть, с каким искусством Ренуар мог выразить грацию, свежесть и шаловливую невинность детей.

Одновременно с портретами этих детей прошедших времён, выставляют их драгоценные и очаровательные игрушки. Какие добрые люди под Новый год, в разукрашенных и таких немодных костюмах, какие Деды Морозы прошлого режима приносили детям короля игрушки для богатых детей, слишком роскошные игрушки, специально созданные для участия в ретроспективной выставке?

И, между тем, знаменитые дети недавнего прошлого имели также игрушки, с которыми они могли играть, недорогие игрушки, которые разбивали, чтобы посмотреть, что там внутри!

Среди мастеров, преподающих в Школе изящных искусств, Гюстав Моро тот, чьи уроки сформируют, несомненно, большинство художников-новаторов.

Никто из учеников Гюстава Моро не проявляет большего внимания к новаторству в изобразительном искусстве, чем господин Жорж Девальер. Можно даже опасаться, что он дойдёт до этого плохого модерна, полагающего в качестве единственной цели искусства выражение современной жизни. Именно эта цель является последней заботой Гюстава Моро. Сегодня он общается с малым числом живописцев. Эти интересы пришли к ним от художников-импрессионистов, унаследовавших их от художников-романтиков, и мы находим их истоки в этой страсти к правдоподобному, к разумному, одной из самых оправданных страстей, которые питали французские умы.

Однако есть право думать, что это чувство правды жизни, такое похвальное, было ложным. Каждая работа искусства должна находить не только в мимолётных явлениях современной жизни, но в себе самой свою логику, своё правдоподобие.

Весть талант, весь рассудок, все усилия господина Девальера, кажется, вбиралась, до сего момента, этой бесполезной примирительностью его искусства, возникшей вместе с современными аспектами природы. Хотелось бы, чтобы настоящее меньше волновало художника столь щедро одарённого.

Бенджамин Рабье

До того, как я познакомился с Бенджамином Рабье, я думал, что он был горбатым, как Эзоп, и рассеянным, как Лафонтен. Неверно ни то, ни другое. Эти недостатки, полезные для литераторов, так как они делают и рабом Ксанфа, и другом сюринтенданта Фуке, очень стесняли бы рисовальщика. Стройность Бенджамина Рабье не испорчена никакой горбатостью. Его самые живые забавы служат тому, чтобы изучать физиономии и жесты животных, начиная с называемых низшими, и заканчивая человеком и автобусом, этим животным, стоящим выше всех остальных.

Впрочем, несмотря на очень заметные отличия, художник, который нас занимает, больше чем одной чертой напоминает двух баснописцев, и, прежде всего, потому что, если они пишут басни, то он их изображает.

Меня уверяли, – но часто пытаются заставить поверить во всякие небылицы, – что у Бенджамина Рабье была собака, язык которой он превосходно понимал.

Это животное редкого ума задалось, по-видимому, тем, чтобы обзавестись друзьями среди собак, и чтобы сообщать своему хозяину кучу историй, одна невероятней другой, о снеговиках, об Азоре, о Медоре или Бриффо, о матушке Гусыне и даже о Шантеклер…

Правду ли мне сказали?… Верно то, что никто лучше чем Бенджамин Рабье, кажется, не осведомлён обо всём том, что происходит с животными, никто не рисовал и не рисует сейчас лучше него сцены из их почти человеческой жизни…

С живым интересом будет смотреть публика на эти первые выставки акварелей самого одухотворённого из наших анималистов.

Жизнь художников

Господин Манген сладострастный живописец. Он выставляет в Галерее Дрюэ пятьдесят картин, в которых есть немного беспечная чувственность. Как колорист, он замыкается в выражении контрастов, в которых бьёт свет наполовину мертвенно-бледный, наполовину цвета человеческого тела.

Странность этих оттенков противоречит академическому рисунку его обнажённых. Настоящее, но приводящее в замешательство, очарование является следствием этого странного противопоставления живописца и рисовальщика, которые суть один и тот же художник.

В ню Мангена есть языческая вольность. Его изумительные пейзажи говорят о молодом величии живописных мест, в июле, после восхода солнца.

Хорошо построенные, натюрморты Мангена радуют глаз, возможно, больше, чем остальные его картины. Именно в его композициях инстинкт колориста у господина Мангена проявляется целиком, не стесняемый, как в его ню, заботой о том, чтобы вырабатывать принципы живописи.

В галерее Бернгейма есть милое собрание картин, писанных маслом, и пастелей того, кто, порвав со старыми предрассудками относительно светотени, ответственен за всё новаторство в современной живописи.

Мы будем иметь удовольствие увидеть здесь прекрасные картины Мане из коллекции Пелерена: Завтрак в ателье, Марселен Дебутен, Нана, В кафе, Прогулка, Розовая дама, Автопортрет с палитрой и этот изумительный Бар в «Фоли-Бержер», что касается колорита и композиции, он, кажется, готов быть пастеризованным Сёра, микробиологом живописи.

Известные пастели Мане уже содержат Тулуз-Лотрека. Но он никогда не поднимался выше, тогда как Мане…

Будет уместно прибавить, что картины, объединённые для этой выставки, имеют неодинаковую ценность.

Имеются три картины, ценность которых выше ценности Олимпии, вызывающей, прежде всего, исторический интерес, и одну из которых поместили в Лувре, неожиданно повесив её рядом с Одалиской Энгра. Там также есть работы, лишённые всякой значимости, просто картинки.

Сама по себе эта выставка Мане очень интересна. Посещая её, мы, некоторым образом, переносимся к истоку этих потрясающих движений, революционизировавших изобразительное искусство конца XIX-го века, ещё не завершившихся, и никто не знает, где и когда они завершатся.

Уроки, которые можно извлечь из этой выставки, были бы более полными, если бы за этой ретроспективной выставкой последовала бы выставка Сезанна…

Ричард Рэнфт выставляет в галерее Ж. Шэн и Симонсона особую коллекцию собственных работ. Сказано, что речь идёт о редких авторских оттисках, об уникальном их перечне, о выгравированных этюдах, которые никогда не канут в лету.

Оригинальные цветные офорты того, кого в Англии считают лучшим интерпретатором Тёрнера, обладают истинной элегантностью. Рэнфт, интеллигентно, вызывает в представлении рафинированные фантазии, рисуемые ему воображением, и редкие спектакли, предлагаемые цивилизацией наших городов. Он любит маски, балерин, клоунов с той же нежностью, которая толкает его делать гравюры старой шаланды или мельницы на обрывистом берегу.

Ведь Рэнфт совсем не отграничивает городские аспекты природы от деревенских; поэтические изобретения мозга гениальных людей, кажется, имеют для него такую же реальность, как океан.

Стихи Ронсара или Гюстава Кана подсказали ему очаровательные работы.

Как говорит последний в предисловии, написанном для этой выставки:

«Этот живописец не литературный живописец, это живописец начитанный, а это совершенно разные вещи».

Ричард Рэнфт любит литературу в достаточной степени для того, чтобы придать ей лоск своего искусства, столь выразительного. Он превосходно проиллюстрировал множество книг, доступных в качестве предметов роскоши To the happy few.

Его иллюстрации дивных и поэтических Голландских сказок Гюстава Кана хорошо передают иронию, исполненную богатой образности, и изысканную меланхолию его известных новелл.

Здесь охотно посмотрят иллюстрации – 168 медных гравировальных досок с фиксацией для цветных рисунков – их Рэнфт изготовил для книги Сумерки богов, восхитительного трагического романа Элемира Буржа, изданного Обществом современной книги.

Хотелось бы знать, как художнику удалось уловить настроение, вызываемое сталью, обагрённой королевской кровью, проявляющееся в прекрасной работе величайшего писателя современности, великого поэта Нефа.

Досадное происшествие лишает нас этого удовольствия. Однако пожелаем, чтобы эта неприятность не стала непоправимой.

Хуанес утончённый художник, очень высоко поднявший искусство акварели. Выразительный характер его картин, редкое и сдержанное сияние его красок, вершины, в изображении которых он находит удовольствие, дают ему безоговорочное право на титул «Тернера гор». Но антономазия – это риторический приём, ставший слишком немодным.

Скажут проще, что Хуанес есть один из редких европейских художников, могущих писать саму высоту гор и всё их благородство.

Он выставляет в галерее Ж. Шэн и Симонсон пятьдесят картин, среди которых найдут лирично окрашенные образы Вогезов и Доломитов.

Также полюбят утончённые и сильные картины, для создания которых стали поводом виды Венеции, долго созерцавшиеся.

Несколько пейзажей Иль-де-Франс счастливо завершают выставку, предлагающую, не давая полного представления о таланте Жане, по крайней мере, некоторое его обобщение, на которое приятно смотреть.

Зелёные утра Венеции, рассветы в Доломитах, утренние зори в Вогезах, тополя берегов Сены, акварели, пастели, тронутые акварелью, все работы Хуанеса, кажется, написаны растёртыми драгоценными камнями.

Господин Антун Ван Вели выставляет у Жоржа Пети портреты, среди которых заметны портреты Эдмонда Ростана, Сары Бернар, Сесили Сорель и прочих. Господин Ван Вели мило развлекается, комментируя, средствами изобразительного искусства, физиономии своих самых известных современников, и он даёт всем им одинаковое улыбающееся выражение на лицах. Они довольны своей славой, довольны самими собой. Они счастливы, что их портреты пишет господин Ван Вели.

Издатель книг по искусству, господин Эдуард Пеллетан, убеждает нас посетить выставку трёхсот оригинальных рисунков Стейлена, послуживших иллюстрацией к Песне босяков (полное издание) и к Последним песням моей первой книги Жана Ришпена.

Почти всё сказано о веризме Стейлена. Он сыграл слишком важную роль в формировании, я говорю не только о литераторах, но также и главным образом о художниках, поколения, о котором я не хочу, чтобы говорили легкомысленно. Не правда ли, что ещё и сегодня художественный и литературный идеал подавляющего большинства заключается в представлении бедности, горестей современной жизни?

Эти иллюстрации содержат всё это, и пикантно комментируют лирическую живость поэм. Известно ли, что касается этих поэм, что оригинальное издание – и полное собрание сочинений – Песни босяков, всё ещё находится в недрах Национальной библиотеки?

Иллюстрации Стейлена для песен Жана Ришпена, как правило, нравятся публике, и, тем не менее, предприятие было рискованным. Не правда ли, это немыслимое дело, иллюстрировать поэзию рисунками, в которых отсутствует элемент декоративности?

Суровый и меланхоличный веризм Стейлена и картинная и мощная экзальтация господина Жана Ришпена очень хорошо сочетаются.

Господин Воллар имеет обыкновение продлевать свои выставки за пределы фиксированного срока. Выставка Лица Сезанна всё ещё продолжается. Ведь те, кто не посмотрел это суровое и волнующее собрание картин, могли бы это сделать в течение ещё некоторого времени. Это посещение было бы полезным перед открытием Осеннего салона. Выставка послужит тому, чтобы оценить величину влияния мастера из Экса на молодую живопись. Известно, что большинство новых живописцев причисляют себя к ученикам этого искреннего и беспристрастного художника.

Говорили, что Сезанн сделал себя примитивным, чтобы подготовить новый классицизм, и это, по-видимому, должно означать, что его живопись, полная невежества и недостатков, могла бы служить уроком для цельного и имеющего право на существование искусства.

Полно! Разве плохое может породить хорошее? Небеса есть всего лишь образ преисподней? Прекрасное может быть старостью уродливого, и совершенное есть всего лишь искупление несовершенного?

Верно, что я, может быть, заблуждаюсь относительно смысла, вкладываемого в слово классицизм. Оно стало двусмысленным, каждый понимает его на свой лад. Но если мы в этом будем придерживаться раньше всех других принятого определения, мы обнаружим, что классическое определяет принятые большинством людей работы, являющиеся авторитетными, и это не моё дело решать, является ли Сезанн классиком или нет.

Но я точно знаю: в любом случае, я никогда не смогу смотреть на Сезанна как на примитивного художника. Я совершенно не нахожу места в его искусстве милой кропотливости, придающей двусмысленное очарование как работам художников-примитивистов, так и несовершенным литературным произведениям.

Сезанн примитивный, невежественный, живописец, не наделённый разумом? Полноте! Кропотливость примитивистов доходит до сухости. Разум Сезанна очерчивает великую простоту. Выверяя его в соответствии с природой, он сконцентрировал свой гений для возвышения импрессионизм до уровня искусства разума и культуры.

Всё это явно видно в его выразительных лицах, демонстрируемые нам в настоящее время господином Амбруазом Волларом, картины, дерзко покрытые лаком бесцеремонной рукой, испортившей, таким образом, – будем надеяться, на короткое время, – общую гармонию.

Но какое исключительное и полное силы изящество в этих портретах, очень простых, и таких строгих! Совершенному живописцу, провинциальному художнику Сезанну не хватает иногда очарования. Но его лица – даже самые деревенские – благородные, и есть у меня убеждённость в том, что он всегда превосходил человечность своих моделей.

Маленький вернисаж в Гран-Пале. Немецкие художники собираются штурмовать предместье Сен-Антуан

Завтра, 30 сентября, немцы будут штурмовать предместье Сен-Антуан. Баварские группировки, разбившие лагерь на авеню д'Антен, заняли восемнадцать залов в нижнем этаже Гран-Пале. Они очень затрудняют работу Осеннего салона, вернисаж которого состоится в течение битвы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.