- -
- 100%
- +
«Герр Кристхен», – окликнул его Якоб, шедший впереди – «Может, сюда попробуем?». Он показывал на одинокий фонарь, висевший над крыльцом и освещавший вывеску De Gouden Haan. Намалеванный выцветшей желтой и алой краской фанерный петух качался на ветру. Кристоф сделал слуге знак – мол, иди, уговаривай хозяев.
Якобу быстро открыли, и барон приблизился, пытаясь уловить смысл их быстрого полушепота. И после последнего Ja wel он понял, что устраиваться на соборной лавке нынче не придется. Это заставило его вздохнуть с облегчением.
Сунув старику-хозяину кошель, полный монет – он понятия не имел, сколько дней и ночей проведет здесь – Кристоф последовал за ним. Трактир оказался крайне маленьким – в общей зале стояло не более трех столов, кухня огорожена хлипкой ширмой, а комнаты, всего числом три, находились на верхнем этаже. Место не слишком хорошее, но здесь, по крайней мере, тепло. И достаточно чисто. За дни странствий Кристоф не переставал удивляться, как в условиях войны и разорения местные жители умудрялись соблюдать чистоту – даже в крестьянских избах ни разу ему не попадалось постели, кишащей клопами, или засиженных мухами стен. В самой комнате находились кровать с распятием над ним, умывальник, окошко, выходящее во внутренний двор, стол с подсвечником. Кристоф знал, что последний предмет ему понадобится более всего. Спросил у хозяина, может ли он пользоваться свечами сколько угодно, но тот покачал головой и пробормотал: «Een kaarsje voor een nacht» (Одна свеча на вечер). Плохо. Предложил еще денег, но хозяин опять повторил ту же фразу. Спорить бесполезно, особенно когда толком не говоришь на этом смешном наречии, лишь отдаленно напоминавшем его родной язык. Поэтому Кристоф смирился. «Что-нибудь придумаю. Пошлю Якоба в лавку, в конце-то концов», – решил он.
Дверь запиралась на замок изнутри, и барон вздохнул с облегчением – воров и разбойников можно не опасаться. А у него было что красть. Его основное ценное имущество заключалось не в гульденах и золотых гинеях, не в личных вещах и оружии – паре пистолетов, двух шпагах и палаше – а в синем сафьяновом портфеле, где хранились донесения. Они стоили намного дороже всего, что имел при себе фон Ливен. И, возможно, дороже его собственной жизни. Якоб знал о них. Поэтому, когда Кристоф, сбросив с себя промокшую насквозь одежду, едва стянув сапоги, бросился на постель и заснул мертвецким от усталости сном, его слуга аккуратно вынул из сумки шпагу и сам лег около двери, подложив оружие под покрывало.
…Фон Ливен проснулся посреди ночи и долго не мог понять, где находится. Вокруг стояла кромешная темень. Где-то близко слышались шаги и голоса. Прислушался. Говорили по-французски. «Черт…», – чуть не сорвалось у него с губ. Захотелось быстро соскочить с кровати и убежать. Но он одернул себя: куда бежать? Да и даже если и французы, то что в этом такого? Кристоф уже не состоит на службе у австрийцев. Пытаться куда-то скрыться – значит, навлекать на себя лишние подозрения. Услышав, что Якоб тоже проснулся, барон шикнул на него. Сам он лишь перевернулся на другой бок, ближе к стене, и стал прислушиваться к чужой речи. Вскоре облегченно вздохнул – то были не военные и не какие-нибудь иные санкюлоты. Говорили двое – мужчина и женщина. Называли друг друга на «ты». От нечего делать он прислушался к разговору. Вопреки его предположению, обсуждала пара вовсе не дела любовные.
«Жюли», – горячо убеждал свою спутницу незнакомец за стенкой. – «Ты не понимаешь! Здесь опасно оставаться. Город вот-вот сдадут. И если они узнают, кто я, то нам не убежать».
Он говорил по-французски свободно и без всякого акцента. Очевидно, для него этот язык был родным.
«Но я должна дождаться его», – возразила тихо женщина. Кристоф едва различал ее реплики. Голос у нее был приглушенный, низковатый, с легкой хрипотцой. Если бы не был столь взволнованным, звучал бы даже соблазнительно. И да. В отличие от своего собеседника, у нее в речи слышался акцент – причем очень знакомый Кристофу: он сам выговаривал французские слова именно так. «Немка или русская. Нет, немка, наших Юлиями не зовут», – решил он. – «Но кто сказал, что это ее настоящее имя?…»
«Тебе не дали никаких сроков. Тебе даже не сказали, что он прибудет именно в Антверпен. Чего дожидаться? Жюли, я нашел человека», – безымянный спутник. – «Нас вывезут на барже. Оттуда – прямиком в Копенгаген. Мне сказали, что через четыре дня якобинцы будут здесь. Ты знаешь, что они сделают со мной…»
«Шарль», – взмолилась дама. – «Я не могу сейчас уезжать. Что бы не случилось. Дай мне неделю».
«Неделю? Ты определенно безумна, ma chere! И если ты не думаешь о себе, не говоря уже обо мне, подумай о Софи. Она-то в чем виновата?! В том, что твоему мужу…»
«Потише», – твердо проговорила Жюли. – «Мы здесь не одни».
«Ты же говорила, что старику можно доверять?»
«Я не о самом старике. Йост и по-французски толком не понимает. Два часа назад он кого-то вселял. В соседнюю комнату. Кажется, военного».
«Почему ты мне раньше не сказала, чтобы я выкупил весь трактир?» – проговорил француз.
«Потому что кому-то очень нужно было отдать долг чести», – голос дамы стал ледяным. – «Если мы от чего и пострадаем, так это от твоих привычек, Шарль».
«Ну и что нам теперь делать?…»
Тут Якоб не выдержал и проговорил в полный голос:
«Это же французы, герр Кристхен?».
За стеной разом затихли. Послышался резкий стук рамы, взволнованный шепот женщины, еще стук, звон стекла, шаги, лепет и всхлипывание разбуженного ребенка где-то вдалеке – в другой, третьей комнате – и утешающий женский голос с опять-таки немецкими интонациями.
«Dummkopf!» – невольно выругался барон. – «Кто тебя просил так орать? Сейчас весь дом на уши встанет!»
Дама за стеной вздохнула и вымолвила: «Gott sei Dank». Эту фразу она произнесла с самым натуральным рижским выговором. Кристоф и Якоб многозначительно переглянулись в темноте.
…Остаток ночи Кристофу не спалось. Вроде бы дело ясное – некая галантная дама, его соотечественница, выбрала совсем неподходящее время для путешествий по Европе. С нею кавалер-француз, скорее всего, ее любовник, если не муж. Не санкюлот – сам от них скрывается. Причем для него они представляют куда большую опасность, чем для этой остзейки. Дело ясное – он эмигрант, из аристократов. Бежит от своих восставших братьев по крови. Но почему же этой Юлии надо кого-то дождаться? Что это вообще за история? Кристоф мог бы забыть об этом – у самого забот хватало. Но природное любопытство взяло свое. К тому же, у этой его соотечественницы голос, от которого у него сразу мурашки по телу пошли… Давненько Кристоф не встречал женщин, которые бы вызывали у него такой прилив страсти. Соседка его представлялась ему роскошной красавицей – высокой, статной, с лицом Афины или Юноны, гривой пышных волос – и непременно темными, прожигающими душу насквозь глазами. У кого же еще может быть такой голос? «Она должна стать моей», – подумал он с блаженной улыбкой на устах, всматриваясь во тьму и чувствуя – каждая новая черта, которой он наделял никогда не виденную им женщину, все более воспламеняет его. Еще чуть-чуть, – он ворвется к ней в комнату. «Успокойся», – в конце концов, сказал себе Ливен. – «Только романа мне нынче не хватало. А вдруг они французские шпионы?» С тем он и заснул. Но таинственная незнакомка пришла к нему во сне и позволила сделать с собой все, что барон мог пожелать. И утром он чувствовал себя крайне вымотанным, словно ночь любви случилась с ним наяву.
Утром, серым и промозглым, одевшись и с наслаждением покурив, Кристоф вышел в общую комнату и смог увидеть ту, из-за которой сегодня не выспался. Обладательница голоса Сирены настолько не соответствовала его фантазиям, что он подумал – возможно, это ее служанка. Но одета она была в дорогое, хотя и довольно сдержанное по покрою дорожное платье темно-вишневого цвета, с белым воротником. Она что-то писала. Приход барона заставил ее поспешно отложить перо и бумагу. После того, как дама поприветствовала его тем же обворожительным голосом, ему оставалось только дивиться, насколько же причудлива природа человеческая. Перед ним сидела невысокая хрупкая блондинка. Красавицей ее нельзя было назвать – слишком невзрачные черты лица, словно их нарисовали пастельным карандашом на бледном овале лица, слишком худощава. Ее голубовато-серые глаза с интересом, без всякой робости, но и без кокетства, глядели на него. Сложно сказать, сколько ей лет – Кристофу показалось, что они ровесники. В любых других обстоятельствах Кристоф бы на эту Жюли даже не посмотрел. Но обворожительный голос, грациозное движение тонких, длиннопалых рук, с которой она поправила выбившуюся из прически прядь пышных, чуть вьющихся волос, со вкусом подобранный туалет, который, несмотря на свою внешнюю непритязательность, подчеркивал все достоинства ее изящной фигуры, заставило фон Ливена задержать на ней взгляд намного дольше пристойного. Взгляд его, однако, ее не смутил, что и доказало лишний раз – девическая пора в ее жизни давно миновала.
…А после того, как они представились друг другу, у Кристофа появился еще один повод убедиться, что все в этом мире завязано в плотнейший узел. Сначала ее имя и титул ни о чем ему не сказали: «Баронесса Барбара-Юлия фон Крюденер». Кажется, жена нашего посланника в Дании, родом из тех, рижских Крюденеров. Но она, очевидно, узнала его первой. «Фон Ливен…», – повторила она задумчиво. – «Кем вам приходится баронесса Шарлотта?» Он ответил. Дама заметно оживилась.
«Вот как? Получается, мой братик Бурхард женат на вашей родной сестре?» – она взглянула на Кристофа уже несколько кокетливо. Барон был уверен в себе и своей неотразимости, поэтому ее взгляд воспринял, как заслуженную награду. И, ежели она и впрямь сестра Бурхарда, о которой шептались на приеме в честь свадьбы Катарины – мол, «на редкость развратная особа», «бросила мужа и сына, шатается по Европе в поисках приключений», «как хорошо, что она не доехала, каким бы позором покрыла нас всех», то возможно все, о чем он давеча мечтал. Если только не помешает отсутствующий здесь француз по имени Шарль. та самая
«Собственно, что привело вас сюда в такое время года?» – спросил он, попытавшись опередить похожий вопрос.
Юлия вздохнула. «Я и не знала, что страсть к путешествиям окажется столь роковой для меня. Сначала нас с Софи чуть ли не схватили в Париже – хорошо, что мой друг шевалье де Фрежвилль спас меня. Потом оказалось, что я не могу вернуться к мужу. Надеюсь, что на этой неделе мне удастся наконец-то приехать в Копенгаген – и даже, если получится, в Петербург. Вы, наверное, тоже жертва страсти к путешествиям?»
«Так вот почему этот Шарль так боится встречи с собственными соотечественниками», – подумал барон. – «На его месте я тоже бы боялся». Кристоф колебался – что ему позволено рассказать, а о чем следует умолчать? Вкратце упомянул о своей службе в рядах австрийской армии, далее сказал отчего-то, что следует в Польшу.
«Не видать конца и края этой войне», – вздохнула Юлия. – «Все в крови. Все разорено. Меня удивляет, с какой скоростью воцарился новый порядок. С какой готовностью они убили короля».
«Вы правы», – подхватил Кристоф. – «Но меня удивило, насколько же они сильны. Нам так и не удалось их остановить».
«Их могут остановить», – Юлия понизила голос, словно хотела сообщить нечто очень важное.
Кристоф знал о роялистском возмущении в Вандее. Знал и о том, что они потерпели неудачу. Поэтому посмотрел на свою собеседницу снисходительно – мол, совсем она не следит за новостями. Та поняла значение его взгляда. Оглянулась, и, перейдя на французский, быстро произнесла:
«Еще остались . И кавалер де Фрежвилль среди них». верные
«Поэтому он так боится встречи с якобинцами?» – невольно вырвалось у Кристофа. Потом, извиняющимся тоном он разъяснил, что случайно стал свидетелем разговора, и добавил:
«Если бы не такой недостаток в трактирах в этом городе, я бы сменил пристанище – здесь очень тонкие стены».
«Не беспокойтесь. Йост, хозяин гостиницы, – верный человек. Не выдаст», – продолжила баронесса, как ни в чем не бывало. – «Нам с вами очень повезло».
Кристоф хотел ответить, что представляет нейтральную сторону – как, впрочем, и она – но подумал, что лучше покамест помолчать. Почему-то он не мог ей полностью доверять, хотя и не сомневался, что Юлия – именно та, за кого себя выдает.
«А вот и Софи!» – воскликнула баронесса, резко сменив тон. В общую комнату вошла няня с хорошенькой кудрявой девочкой лет шести. «Mammi!» – побежала та к Юлии. Потом, увидев чужого человека, остановилась. Ее синие глаза замерли на лице Кристофа. Тот попытался улыбнуться, – как всегда, когда встречал маленьких детей. «Что надо сказать, фройляйн?» – начала няня. «Доброе утро…», – начала девочка, стараясь на него не глядеть.
«Не беспокойтесь», – улыбнулась Юлия, подхватывая дочь на ручки. – «Софи стесняется чужих, особенно мужчин».
«Я вас покину, чтобы не смущать фройляйн Софию», – Кристоф сказал это невольно.
«Ах, право, не стоит, когда-то ей придется привыкать к обществу кавалеров, правда, meine Mädchen?» Баронесса, по всей видимости, обожала девочку, а та рядом с матерью стала поувереннее. Кристоф невольно восхитился этим проявлением нежности. В его кругах такое было не принято. И в строгих петербургских или рижских гостиных на такое поведение Юлии смотрели бы как на очередное доказательство ее «развращенной» натуры
«Неужели она с дочерью была в Париже и удирала от якобинцев?» – задал себе вопрос Кристоф. – «И почему она не оставила ребенка с мужем? Или эта Софи – не от мужа?». Юлия казалась слишком юной и хрупкой, чтобы зваться матерью семейства; впрочем, внешность обманчива.
Вошел Йост и подал им скромный завтрак, состоящий из яиц, хлеба и молока. Юлия передала дочь няне, которая помогала девочке в еде. Потом ее увели.
Разговор снова свернул на семейные темы, словно они находились в светской гостиной. «Увы, я не знакома с избранницей своего брата», – вздохнула баронесса. – «Но, если она во всем похожа на вас, я очень рада за Бурхарда».
Кристоф покраснел. Дама в открытую делает ему комплименты. И сопровождает их таким взглядом… Боже мой. Так откровенно авансы ему еще никто не делал. И впрямь, постыдилась бы.
«Катарина всегда отличалась большими добродетелями», – выдавил он из себя. Почему-то вспомнил младшую сестру. Наверное, единственную из его большого семейства, о ком успел соскучиться. Катарина всегда жалела малых и слабых – однажды по ее воле ему пришлось лезть на дерево и снимать застрявшего в ветвях котенка, оглашавшего испуганным мяуканьем всю округу. Тогда он впервые столкнулся с восхищением со стороны кого-то противоположного для себя пола: «Кристхен, ты мой герой!» – говорила она и глядела на него так, словно он и впрямь совершил нечто храброе. Братья же его только высмеяли, а матушка еще и отругала за порванные штаны. Тогда он еще понял, что женщин часто восхищает в мужчинах совсем не то, чем гордятся они сами. Юлия тоже давала это понять своим взглядом. Кристофу показалось, что она каким-то образом знает о том, за что им восхитилась сестра.
«А еще я уверена, что она красавица», – проговорила Юлия, неотрывно глядя в глаза своему визави. Кристоф вцепился за край стола, чувствуя, как потеют ладони. «А как же Шарль?… Он не ревнив? Или у вас с ним иные отношения?..», – так и подмывало его спросить. Он выдавил из себя что-то утвердительное.
«Если нам повезет, то через неделю мы будем в безопасности», – сказала Юлия как ни в чем не бывало, не обращая ни малейшего внимания на его смущение. «Как вы, возможно, слышали, я жду вестей. Когда я их дождусь, то могу уехать отсюда».
«Я бы на вашем месте уехал раньше. Тем более, вы с ребенком», – проговорил он.
«Шарль мне твердит о том же», – вздохнула Юлия. – «Но увы, это зависит не от меня».
«Кого же вы ждете?» – Кристоф знал, что она, возможно, откажется отвечать. Но баронесса, взглянув ему в глаза, сказала откровенно:
«Я жду русского представителя, которого должна сопроводить кое-какими инструкциями. Я ждала его в Брюсселе, но он не явился, и город взяли. Мы еле оттуда выбрались, пришлось прибегать к маскараду», – она чуть усмехнулась. – «Я подумала, что разминулась, но далее мне передали бумагу, что он должен проследовать в Антверпен. Мы здесь уже десять дней».
«Русский представитель…», – задумался Кристоф. – «А не меня ли она дожидается? Но мне дали указание следовать в Амстердам. Это многим севернее».
Словно предугадывая вопрос, она сказала: «У него русское имя. Он адъютант одного генерала… Более я ничего не могу сообщить».
«Я могу помочь вам его разыскать», – проговорил он. – «Подчинитесь шевалье де Фрежвиллю, и отправляйтесь в Копенгаген. Я останусь здесь и дождусь его, а потом передам все, что нужно. Мы же с ним коллеги. Можете мне доверять». Он приложил руку к сердцу, словно давая ей клятву, но Юлия отрицательно покачала головой.
«Я с первого взгляда поняла, что у вас доброе сердце», – проговорила она таким голосом, что у барона голова закружилась уже окончательно. – «Мне понятно, что я могу вам доверять. Но пока мы с Софи в безопасности, я должна оставаться здесь. Да и вам нужно следовать далее».
Не зная, зачем он это делает, Кристоф подошел к Юлии и положил ей руки на плечи. Она не отвела их, словно это был самый естественный жест.
«Ma chere», – проговорил он горячо. – «Тогда я буду с вами. Если вы опасаетесь только за шевалье, отпустите его… Я защищу вас обеих».
Он ожидал негодования. Но Юлия только проговорила:
«Я долго пребывала в отчаянии. Мне казалось, что вокруг столько низостей, столько мерзостей… Но судьба меня сводит с настоящими героями. Вы один из них, хоть и столь юны».
«Умоляю вас, отошлите Фрежвилля…», – шептал он, словно в бреду.
«Зачем меня отсылать?» – раздался уверенный голос.
Кристоф быстро повернулся. Невысокий брюнет с весьма миловидной наружностью, переодетый в костюм пастора, стоял напротив него. Под сутаной угадывалась шпага. Глядел он на Кристофа как на нашкодившего щенка. И было за что.
Чтобы замять неловкую паузу, Юлия начала торопливо представлять их друг другу и говорить о неисповедимых путях, столкнувших их, родственников, друг с другом.
«Мир тесен и земля круглая», – подытожил Фрежвилль, присаживаясь рядом с ними. – «Но вы так и не ответили на вопрос, барон фон Ливен – ваше ли родство с мадам Жюли вам право распоряжаться ее маршрутом? Или же есть другие причины не доверять мне?»
Удивляло то, что Фрежвилль не говорил ничего оскорбительного, – наоборот, вел себя подчеркнуто любезно. Но при этом Кристофу страшно хотелось надавать ему пощечин и позвать на дуэль. Впрочем, он понимал, это чувство было взаимно – шевалье он тоже не понравился.
«Мне показалось, что мои причины вам очевидны. Я русский подданный, как и мадам баронесса. Вы же носите титул шевалье, что на территории, оккупированной якобинцами, весьма опасно», – повторил фон Ливен столь же любезно. Но затем добавил вполголоса: «Странно, что вам незнакомы подобные истины».
Юлия перевела взгляд с одного молодого человека на другого. Более всего ей не хотелось, чтобы двое жертв ее обаяния поубивали друг друга прямо на ее глазах.
«Что ж, я вижу, русские офицеры – настоящие рыцари», – проговорил Фрежвилль вполне любезно, но с некой язвительностью в голосе. – «Но меряться благородством нынче не время. Здесь говорят, что французы придут сюда через три дня».
«Mon Dieu», – вырвалось у Юлии.
«Завтра в Амстердам отправляется баржа в Амстердам. Нам надо поспешить…», – сказал Фрежвилль. – «И, думаю, вам тоже, молодой человек. Я понятия не имею, как якобинцы относятся к русским. Тем более, если эти русские – еще, к тому же, и австрийские офицеры».
Кристоф посмотрел на Юлию. Если она проявит упорство и останется с ним, так тому и быть. Он знал, что защитит и ее, и ребенка. Что бы это ни стоило. Если же она поддастся уговорам шевалье, то что ж, он ее тоже поймет. Если этот Фрежвилль действительно увез ее из захваченного бунтом Парижа, то и здесь ее выручит. О Боже, как мучительно Кристоф ему сейчас завидовал!
«Не думаю, что к французским шевалье относятся лучше», – парировал он. – «И вы уверены в том, что осталось именно два дня? Вчера я не заметил их аванпостов».
Проигнорировав его реплику, Фрежвилль обратился к Юлии:
«Мне не хочется тебя вынуждать, ma chere, но нужно принимать какое-то решение. Так продолжаться больше не может».
Юлия отошла от них к подоконнику. В неверном свете хмурого утра ее волосы отливали серебром. Она сказала: «Шарль. Поезжай в Лондон. Там тебя ждут. Я же останусь здесь. Мы будем в безопасности».
«Оставаться здесь?!» – вскричал Фрежвилль. Его румяное лицо резко побелело. «В распоряжении вот этого…» – он указал на Кристофа.
«Милостивый государь», – настал черед пылать гневом фон Ливену. – «Я был в четырех сражениях, и ни в одном из них не показал себя трусом. И, ежели вы сомневаетесь, готов с вами драться… Якоб, шпагу!» – позвал он слугу.
«Нет!» – закричала Юлия. – «Так дело не пойдет, я запрещаю вам!»
«Мадам, это дело чести», – проговорил Фрежвилль сдержанным голосом. – «Ежели вы отдали предпочтение не мне, то я бы готов смириться с подобной неблагодарностью с вашей стороны. Но ваша самонадеянность угрожает вашей жизни – и жизни ни в чем не повинного ребенка».
Кристоф уже взял шпагу из рук Якоба и лихорадочно вспоминал все позиции, которым его учили в фехтовальной школе. Здесь слишком тесно. Это плохо – дело окончится кроваво. Да еще Юлия намеренно встала меж ними, скрестив руки на груди. Кристоф заметил, что она не походила на несчастную жертву обстоятельств. На обоих своих поклонников – давнего и новоиспеченного – баронесса смотрела, как строгая няня – на расшалившихся мальчишек.
«Становитесь в позицию!» – воскликнул Кристоф, удивляясь бездеятельности своего противника. – «Я требую немедленной сатисфакции!»
«Если вы здесь поубиваете друг друга из-за вашей гордыни, я совсем пропаду», – твердо проговорила Юлия. – «Поэтому, мсье фон Ливен, положите шпагу на место. А вы, мсье шевалье, не вынимайте ее».
«Я и не собирался», – отвечал Фрежвилль.
Кристоф неохотно положил свое оружие в ножны. Потом, обращаясь к шевалье и стараясь не глядеть на Юлию, проговорил: «Но помните – мы квиты. И если мы повстречаемся при более благоприятных обстоятельствах, я заставлю вас смыть оскорбление кровью…»
«Не отказываюсь от вызова», – пожал плечами Шарль, хранивший завидное спокойствие все эти минуты. – «Надеюсь, я смогу лично убедиться в качестве петербургских фехтовальных мастеров». Эта выдержка почему-то заставляла Кристофа чувствовать себя безумно глупо – к чему была вся его прежняя горячность?
Юлия добавила: «Бог мой, и так столько крови проливается, а вы еще больше хотите пролить? Лучше извинитесь друг перед другом».
Фрежвилль извинился первым. Потом добавил: «» вижу, что у вас достаточно храбрости и чести, но достанет ли у вас благоразумия? Очень надеюсь, что да».
Фон Ливен не знал, что на это отвечать. «Еще и дураком отказался», – мрачно подумал он. – «Нет, я уеду». Наскоро попрощавшись, он вышел из трактира, чтобы пройтись по городу. Неровные улицы выглядели пусто и одиноко – при свете дня ничем не лучше, чем вчера вечером. Большинство лавок было закрыто. Шпили соборов скрылись в низких облаках. Город словно готовился к оккупации. Но Кристоф мало обращал внимание на окружающее. Жгучая обида на самого себя ела его поедом. И ярость была направлена на Юлию… Она же спровоцировала. Но было бы лучше, если бы она согласилась уехать с Фрежвиллем? Возможно, что и да…
Он вышел в порт. Здесь было довольно оживленно. Люди толкались, торопясь сесть на баржи, грузчики наполняли их немудрящим скарбом. Куда они спешат? Скоро уже некуда будет спешить. Рядом с ним двое людей, довольно неплохо одетых, обсуждали что-то очень оживленно, но по-фламандски. Кристоф мог улавливать отдельные слова: «Wij kunnen met hun leven ook…», «Maar niet, Lood, ik ga naar Londen». Слово «Londen» повторилось в беседе еще пару раз. Чтобы не возбуждать подозрений, Кристоф отошел от местных господ подальше. Кажется, туда отправляла Юлия Фрежвилля?.. Что ж, неудивительно, таких, как они, в Лондоне ждут. Кстати. А корабли туда ходят? Или надо непременно через Амстердам туда отправиться? Вот бы выяснить… «Надо Якоба послать», – думал с досадой Кристоф. Вряд ли найдется много охотников говорить с ним сейчас по-немецки. Он поднял воротник своего плаща и отправился искать местечко, где можно выпить что-нибудь горячего. Обиды уступили в его душе желанию действовать. Дойдя быстрым шагом до ближайшего трактира, из приоткрытых дверей притягательно тянуло теплом, заказав кружку горячего вина, барон размышлял – может ли он отправить Юлию в Лондон, а сам дождаться агента здесь? Может быть, разделиться со слугой? А хозяин этого «Золотого петуха» – насколько можно ему доверять? Юлия упоминала давеча, что он вне подозрений. Если предложить ему еще денег, может быть, он и сможет отдать вновь прибывшему человеку письмо. Слишком много вопросов, и задать их некому. Разве что баронессе фон Крюденер. Но она не должна считать его беспомощным юнцом. Хотя, наверное, уже его таковым считает… От воспоминания о своем поступке Кристоф покраснел, но смог быстро опомниться. Вино имело приторный привкус, и он оставил недопитую кружку на столе. Огляделся. Народу было не очень много, все люди простого званья. На него никто внимания не обращал, но отчего-то барону было не по себе. «Не надо ходить одному…», – подумал он. На всякий случай нащупал тонкий стилет во внутреннем кармане сюртука. В поножовщине он покамест не участвовал – сложнее ли это штыкового боя? Барон, однако, поспешно встал, кинул горсть монет на стол и вышел из питейного заведения. Пройдя немного вдоль реки, он услышал нестройный гул множества голосов позади себя. Словно бы случился пожар. «Не оглядывайся», – сказал Кристоф себе и резко ускорил шаг. Сзади – топот десятка ног, все нараставший. Гул слился в нестройное пение, слова которых складывались в знакомое ему Ça ira. Прогремела пара выстрелов. И вот его уже догоняют первые, кто решил скрыться бегством – господа и дамы, женщины в чепцах с младенцами, закутанными в шали, уличные мальчишки. Кристоф резко свернул к реке, чтобы толпа беглецов не затоптала его в ужасе. Но и здесь не было покоя – люди катились по обрыву, махали лодочникам, чтобы те забрали их. Барон увидел краем глаза сине-бело-красные знамена, реющие вдалеке. Подумал мельком, что на поле боя они не столь страшны, как в мирное время. «Быстро они», – кто-то говорил по-немецки, кажется, с вестфальским диалектом. «Да не они вошли, а из своих кто-то народ поднял», – отвечал ему другой голос. – «Сколько там надо-то? Пять человек подлецов, а остальные за ними…» «Ты тише с такими речами», – молодой вестфалец покосился на Кристофа. – «Как знать, кто может их услышать». Барону хотелось, конечно, развеять их подозрения, но недосуг. Одно хорошо – он понял, что возмущение портом и ограничилось. Выстрелов больше не было. Кристоф пошел вдоль речного откоса, и ноги его увязали в топкой земле. Ему повезло, однако, что здесь нет каменной набережной – она начиналась чуть далее. Толпа, между тем, потекла в обратном направлении. Он вылез на променад и начал активно расталкивать локтями зевак, выслушав немало проклятий в свой адрес. Люди стекались отовсюду. Кристоф и не знал, что Антверпен такой многолюдный. Такое ощущение, что бунтовщиков здесь ждали. Крики ужаса сменялись воплями восторга. Наконец, ему удалось выйти на узкую улочку, и закоулками добраться до заветной двери, над которой висела вывеска с золотым петухом.