Зеленый мост. Бесплатные сказки дорого стоят

Шишка на лбу Митьки – это Катька тогда толкнула его, и он врезался лбом в угол письменного стола – за неделю прошла. След укуса у Катьки вообще исчез. Катька ходила гордая и красивая, как несправедливо обиженная, и дулась, что из-за Митьки им приходится по очереди пропускать курсы английского – там хорошенькую сообразительную Катьку полюбили и уже всем ставили в пример, и она все уроки старательно, правда, не без Мишкиной помощи, выучивала и каждое занятие бежала туда «сиять». А тут не «сияй», а с Митькой сиди. Ничего, потерпит. Но доверять ей нельзя:

– Вот только хоть пальцем его тронь, вот только скажи хоть какую-нибудь гадость – возьму скакалку и отлуплю как сидорову козу, поняла?

Мишка объяснила на курсах ситуацию, и ей просто за пропуск во вторник и четверг задали в три раза больше. Ну и ничего: пока Катька была на курсах, она сидела в тишине, учила уроки и английский, а Митька играл под столом в свое вечное лего, иногда задевая плечом Мишкины коленки. А потом она одевала его в комбинезон, брала за руку и они шли встречать Катьку на автобусную остановку. Митька вцеплялся в ладонь очень крепко – как давно, когда он только начинал ходить и боялся шлепнуться. Он вообще стал очень тихий, бледный, почти не разговаривал, и Мишка потихоньку от Катьки воровала из ее банки с витаминами толстых оранжевых медведей, разрезала вдоль и скармливала Митьке.

Опять пошли дожди, да такие, что на лужи страшно смотреть – глубокие, бездонные, того гляди оттуда какая-нибудь скользкая гидра вылезет. Или протухший кракен. Люди вокруг почему-то тоже казались какими-то страшными, просроченными, бесполезными, и Мишка, не глядя в серые мертвые лица, обходила их, стараясь не вступать в лужи. Дождь лупил и лупил по капюшону куртки и никак не кончался.

Прошла еще неделя. Надо собираться в лагерь. Но как? Куда деть младших? Тете Свете, папиной сестре, она позвонила сама – но та брать Катьку наотрез отказалась, а Митьку – тем более, потому что не возить же его в садик ей с Комендантского на Охту. Мишке стало страшно. Если лагерь накроется медным тазом… Отец уехал то ли в Петрозаводск, то ли в Мурманск и не звонил. Денег осталось триста сорок рублей. Мать молчала.

И тут, вечером в четверг, когда в темных углах квартиры шебуршали черные голодные мальчики, а она сидела с тихим, косившимся в темноту Митькой, смотрела в учебник и английские слова расплывались в мокрых глазах, позвонила Ангелина Поликарповна:

– Здравствуй, моя хорошая! В лагерь уже собралась?

И так ласково, будто с небес, звучал ее голос, что в темных углах стало светло и пусто. Мишка едва не разревелась и опять, как доброй фее, выложила ей все. Ангелина решила сразу:

– Младшего не могу взять. А вот Катюшку возьму на неделю с удовольствием. Она – девочка умная и ласковая, а моей Анне только на год больше, поладят.

– У вас есть дочка?

– Да, а я что, не говорила? Я вам с Катюшкой потому и помогаю, что надеюсь, что и моей девочке кто-нибудь в трудную минуту поможет. Все, не волнуйся. Заканчивай четверть, а в субботу утром я возьму Анечку и поедем все вчетвером, отвезем тебя в Сестрорецк.

С Мишки будто гора свалилась. И кстати за окном, от банкетного зала в соседнем доме, очередная свадьба запустила фейерверк, ликующими цветными вспышками загрохотавший чуть ли не прямо за стеклами. Счастье. Только надо придумать, чего наврать родителям.

Наутро, пораньше затолкнув Катьку в школу и скорей волоча Митьку в садик, она позвонила маме:

– Мам, привет. Все, я Митю в садик отвожу и забирать его вечером уже не буду, сама забирай. Вернусь – опять его возьму на недельку. Да, мам, я спросила, Катьке можно со мной в лагерь или нет, и, знаешь, сказали, можно! Потому что мы многодетные, а там кто-то заболел и они не знали, куда это место деть. А что она маленькая, так ничего, ну – не справится, так сертификат не получит, – Мишка поражалась тому, какое рождается в ней складное и красивое вранье. Это что, тоже браслет так работает? Это и есть – навыки коммуникации? – Там питание четырехразовое, прогулки, все такое.

– Собери ее как следует, – устало сказала мать. – Погода еще неустойчивая, штаны возьмите болоньевые для прогулок, там с Залива всегда ветра, в Сестрорецке… А Митьку… Ну, заберу; а если бабушке совсем плохо будет, воспитательнице какой заплачу, договорюсь, чтоб подержала у себя…

– Как бабушка?

– Да никак. Без сознания почти всегда, есть перестала, еле водичкой ее выпаиваю… Все, Мишка, пока, вон она стонет, укол надо сделать…

Митьку в садике она еле отодрала от себя. Он не ревел, даже не ныл – просто лип, обнимая за шею, и Мишке все казалось, что он беззвучно скулит. Она пообещала:

– Зайчик мой, вот я вернусь, и будет уже апрель, солнечная погода, я тебя возьму и мы пойдем с тобой гулять долго-долго, только вдвоем, все детские площадки обойдем. Хорошо? Даже на ту большую в парке сходим, с самолетом, помнишь? И на пруду хлебушком уток покормим, да?

Митька кивнул. Вздохнул, как взрослый, отлип и пошел в группу, не оглядываясь. А из группы сладко пахло молочной лапшой и какао.

Пока от садика мчалась в школу, пустая рука без Митькиной лапки мерзла, и все думалось, что врать нехорошо, что маме бы надо как-то помочь и с бабушкой тоже – но разве она не помогает тем, что заботится о Катьке? И говорить маме, что Катьку заберет чужой человек, потому что Мишке очень надо в этот английский лагерь – разве не значит расстроить ее еще больше, потому что надо будет снова решать, куда деть Катьку? И лагерь тогда точно накроется медным тазом, а отношения с Ангелиной Поликарповной испортятся?

Примечания