Город звериного стиля

– Да нет, я так. Интересно же, из чего земля. Еще я камни люблю, гальки всякие, даже песок. Вот как раз потому, что в них время – они валяются, везде полно, их ногами топчут, а им вон миллионы лет. Миллиарды. И в прошлом, а в будущем у них еще больше этих миллионов лет… Знаешь, дед, я хотел бы потрогать самый древний камень, какой у тебя есть. Археозойский какой-нибудь.

– «Архейский» правильно говорить. Надо тебе дать почитать что-то простое, начальное по исторической и общей геологии… Где бы только найти такое… Книжки тебе подберу. А камешки… Ладно, есть у меня где-то образцы архейских гнейсов, самых древних – с Тараташского выступа, покажу, – тут дед спросил вроде бы простодушно: – А самоцветы всякие, металлы – интересно?

– Они ведь тоже из древних времен. А что, их в логу разве можно найти?

– Что ближе к поверхности было, люди за тысячи лет повыкопали да растащили, разбазарили. Роют и роют… А сейчас как умерло все. И лог – ну, он меж двух городов изначально был, Мотовилиха была отдельная от Перми, в прошлом веке только присоединили. Так что лог – край, граница. Порченое место, люди его только и знали, что портили. Запруды да шахты, заводы. Могилы.

– Зачем же ты тут живешь? Почему не уехал?

– Тебя ждал, – как будто всерьез ответил дед. – Мы тут живем всегда… То-то вот лог-то никак в культурное-то пространство не превратят, сколько уж проектов было. И террасный парк, и дендрарий, да все никак. Она не хочет. Обозлилась на людей потому что.

– Кто обозлилась? Земля?

– Можно и так сказать. Не сама Земля, но… Силы природы. Ты вот что, внучок. В Кунгур завтра не поедем, куда тебя такого ушибленного тащить. В отцову квартиру сходим, запишу там тебя квартирантам как арендодателя, будешь эти деньги у них забирать и на них жить. Мало ли.

– Зачем мне! Мама…

– Мама твоя молодец, вон какого вырастила. Хватит с нее, как считаешь? Я-то тебя прокормлю, да я не вечный. И вот что еще… С семнадцати уже можно в автошколе учиться. Надо тебе права получить, – он усмехнулся. – Покатаемся с тобой летом по Уралу.

С высоты коренного уступа надпойменной террасы Камы, как назвал высокий берег дед, да еще и с шестнадцатого этажа, смотреть на мир было все равно что с самолета. Мур как вышел на лоджию, так и не шевелился. Белое, с черными щетками лесов на том берегу бесконечное пространство, которое никак не помещалось во взгляд сразу, все целиком, а это ведь только половина окоема… Город бубнил, пыхтел, дымился, но он был где-то внизу и далеко, за логом, тоже бесконечный, до горизонта. С высоты казалось, что весь мир поделен белой полосой Камы на городскую, человеческую половину, застроенную и задымленную, в крышах и улицах – и половину природы, свободную и бескрайнюю. Ерунда, конечно. За Камой – Европа, там народу миллионы и городов не сосчитать.

Вон мосты, длинные-длинные, черточками надо льдом. На вокзал, по мосту – и езжай домой, к прошлому – ну нет, только не обратно! Ни за что. А эта Пермь – да это ж как повезло! Это ж новый мир, в котором можно будет жить как мечтается! Он еще сам не знал, о чем мечтать, но главное – свобода! Что на свете дороже свободы?

И еще здесь – дед. Деду он нужен на самом деле. Как внук, да. А может, зачем-то еще – и неважно зачем, Мур сделает все, только бы ему помочь.

Едва вышел с лоджии, налили чаю. Странно было смотреть после простора на обыкновенные маленькие вещи: чашки, печенье, конфетки. На елку в углу, обвешанную мигающими гирляндами и переспелыми стеклянными шариками так, что перекосило. Он отвел глаза. Квартиранты, пара под сорок, москвичи, работают в нефтяном стеклянном дворце, аренда еще на год, только что подписали новый договор уже с Муром. Спокойные, вежливые; только кажутся какими-то маленькими. А дед, хоть и невысокий, сухой – нет. Будто он сродни тем елкам, огромным, черным, живым, – за Камой, на просторе. Такой, наверно, не растеряется ни от каких невзгод, ни от каких ветров и хаоса. Кремень.

– Ну как? – с показной нейтральностью спросил дед в лифте.

– Я люблю высоту, – так же нейтрально ответил Мур. – И оттуда вид… Просто страна бесконечности. И Кама.

– А вид – да-а, пространство странствий, – кивнул дед. – И мытарств.

– Мытарств?

– Ссыльный край. Суровый, жестокий. Смертельный. Людей не жалеет ни в каком смысле. Тут столько народов сменилось, столько всего происходило, о чем тебе в школе не расскажут.

– Ты расскажешь. А правда, это такая страна… Немного страшная. Какая-то очень настоящая. Я тоже хочу стать настоящим. Хочу жизнь себе от ерунды спасти. И в автошколу пойду, и хоть на бокс, и научусь всему – лишь бы меня тут не перемололо.

– Идеалист, – усмехнулся дед, но Мур видел, что он доволен. – Научу, чему успею, – и вдруг спохватился: – Мурашка, ох, а я елку у них увидел, так вспомнил, что завтра Новый год. Пойдем с тобой за елкой? Как-никак, пацан ты еще, школьник. Продают вон на углу у новых домов…

– Деда, давай без елки. Жалко, живые ж они. Понимаю, уже посрубали их – но пусть у нас не будет.

Дед озадачился:

– А как тогда?

Елку Мур сложил каменную, из плиток разных геологических образцов, не очень большую. На табуретке, которой было лет двести, наверно, и она тоже выглядела как каменная. Дед по дороге вроде как загрустил, что они без елки, как без детского праздника, а может, ему, одинокому, хотелось именно для внучка елку – и Мур прибег к креативу. Возвел на табуретке в углу большой комнаты каменную конструкцию. Елка получилась доисторической и жуткой. Тогда на уголки плит он прилепил огарки свечек, пристроил, как игрушки, разноцветные камешки, все с приклеенными номерками, и посверкивающие образцы руды.

– Обо, – охнул вошедший дед. – Я такие в Монголии видел. На перевалах, на горных дорогах. На Урале на перевалах манси тоже похожие складывали. Как тебе в голову пришло?

Он будто расстроился.

Мур осторожно спросил:

– Что такое «обо»?

– Да духи в таких живут. Монголы барана жертвенного свяжут и живьем в яму, а потом сверху вот пирамидку, а манси – белых лошадей или оленей. Чем дольше орет из-под земли, тем лучше. Тогда придет дух, покровитель места.

– Разобрать?

– Ну, у нас в подвале олень живьем не закопан, – махнул дед. – А духов места тут и так полным-полно, – он повернулся к печке и сказал туда: – Суседушко, не серчай. Играет парнишка.

– Ты это с кем? – изумился Мур.

– А с домовым. Самсай-ойка[3]. Он уж сколько тут живет – и не сосчитать. Дом бережет да меня, теперь вот и тебя. Дом старый, хлопот много.

– Деда, ты всерьез?

– Проверенное дело, – усмехнулся дед. – Бывает, так прижмет, что только на них и надежда. Да ты не бойся, ты свой, он чует. Защищать будет. Помогает, да. Вон уж сколько лет домок стоит, а ни одного вора.

– Дед, ты ж профессор, ты…

– Одно другому не мешает, – открыто посмотрел дед, развел руками: – Они помогают, да, когда всерьез-то прижмет, когда надеяться не на что и не на кого. У них ведь как? Без нас им жизни нет. Нам помогут – так и себя спасут. Оне… Ну, если уж не добрей нас, дак честнее. Сколько раз уж так-то спасали. Все выжили, деды-прадеды, а какая свистопляска вокруг шла! То бунты, то войны, то революции, то аресты да этапы. Ладом, считай, и не жили. Одни напасти да кровища. А мы все тут. И они тут уж, с нами.

Сноски