- -
- 100%
- +
– Где он?
– Не знаю. Честное слово.
– А ты кто?
– Хозяйка квартиры. Я только вчера приехала.
Старший перевел взгляд на сумки:
– Вчера, говоришь?
Разговор становился бессмысленным. Я принесла сумочку и выложила перед ним билет, командировочное удостоверение и загранпаспорт. Внимательно все рассмотрев, он с интересом уставился на меня:
– А Слесарева откуда знаешь?
– Я сдавала квартиру, в бюро ему дали мой адрес. Договор показать?
Мне не хотелось вмешивать Галку в эту темную историю.
– И ты не знаешь, где он?
– Он не оставил ни письма, ни записки. Наверное, где-то задержался? Но на фирме-то должны знать.
Один из парней зло хмыкнул:
– Ага, фирма: он да три дуры.
– Послушайте, мне безразлично, какие у вас с ним дела, отчего вы его ищете, может, и не вы одни – это ваши проблемы. Единственное, что могу сказать: если вас интересуют его бумаги, они должны быть в кабинете, хотите – забирайте.
Старший кивнул:
– Мы все проверим.
– Как знаете.
Троица протопала в кабинет, но почти сразу один из парней вернулся:
– Сумка нужна.
Я безропотно принесла из кухни хозяйственную сумку. Однако одиночество мое и на этот раз оказалось недолгим – явился старший. Он прошелся по комнате, потом остановился передо мной и спросил без всякого интереса, просто из врожденной вежливости:
– Много заколымила?
Я пожала плечами, достала из сумочки справку о переводе денег в Сбербанк и протянула ему. Он пробежал ее глазами и бросил на стол:
– Неплохо за год.
– За четыре, – уточнила я.
– Что? – изумился он. – И чего было так далеко ехать?
Мне стало смешно: лунатик, ей-богу.
– А вам известно, сколько преподаватель получает здесь?
Он оглядел комнату:
– Ну, живешь ты неплохо.
– Чтоб вы знали: здесь нет ни одной моей вещи. Кроме книг, конечно.
Он с удивлением уставился на меня:
– А яснее?
– Можно и яснее: вот это все приволок сюда Слесарев, и где мое, я понятия не имею, хотя очень хотела бы выяснить. Так что поверьте: не только вы ждете его с нетерпением.
На пороге появились бритые качки:
– Там готово.
Я собрала бумаги со стола:
– С вопросами – на кухню.
Обыск продолжался еще часа полтора; я слышала, как они двигали мебель, простукивали паркет, стены и пол в ванной, потом я вернулась в гостиную, а они занялись кухней. В общем, работали они аккуратно – ни вспоротой обивки, ни битых горшков. Босс вошел следом за мной.
– Говоришь, он здесь порядок навел?
– Да, и решетки, и двери – все.
– А ключи? Как ты вошла?
– На работе нашлись запасные. Слушайте, я не знаю, кому он еще нужен, но, пожалуйста, передайте, чтоб меня больше не дергали. Вы же здесь все проверили.
Старший ухмыльнулся:
– Боишься?
Я на минуту задумалась.
– Как сказать? С одной стороны, если за барахлом придут – в счет долга там или не знаю, чего – так пусть забирают, оно не мое. А с другой стороны, сами посудите: приятно ли, когда у тебя дома кто-то хозяйничает? Если честно, я человек созерцательный, покой люблю.
Он смотрел с любопытством почти детским, и меня это почему-то опечалило: подумалось вдруг, что вряд ли это последняя наша встреча. Да, гармонии в мире маловато. Надеюсь, мой взгляд был чист и бесхитростен, во всяком случае, он махнул рукой:
– Ладно.
И они ушли. Уснула я все же со снотворным.
Х Х
Х
Утром приехала Юлька, чертыхаясь выслушала мой рассказ и неожиданно предложила:
– Хватит тебе в этом вариться, давай лучше махнем на пару неделек на Алтай, а то ведь лето кончается.
Могла ли я отказать? В Майме на берегу Катуни в беленом доме жила Ольга Андреевна, любимая Юлькина тетя Оля. Без долгих проволочек мы загрузились в Карлу – Майка ехать отказалась – и вечером пили чай на веранде, благоухающей донником.
А потом полетели счастливые дни, когда мы таяли под горячими лучами на галечной отмели у стремительной Катуни, рыбачили вместе с Юлькиным одноклассником Бусей, неделю до того отмечавшим с друганами влазины лохматого Бурана в новую будку, варили на костре «тройную» уху и ездили в бор за грибами на раздолбанном Бусином мотоцикле с коляской – иными словами, вели ту жизнь, о которой в городе можно только мечтать. А еще были тети Олины пироги, малина, чай с баданом и ароматными травками, разговоры за обеденным столом. Милая хозяйка, всю жизнь проработавшая в сельской библиотеке, была женщиной несуетливой, по-провинциальному – то есть, по-настоящему, не по верхам – начитанной, с ясным взглядом на мир: она поражала меня способностью радоваться каждому дню, и когда однажды я спросила, не скучно ли ей жить одной, она лишь покачала головой:
–
Что ты! Надя вот к себе в Омск зовет, только что мне у них делать? И так там все углы заняты, на недельку погостить – еще куда ни шло, а насовсем… Там свои порядки, подстраиваться придется, а мне это зачем? Нет, на старости лет нужно иметь свою крышу над головой. Здесь я себе хозяйка и, когда можется, без дела не сижу, а, когда неможется, и отдохнуть прилягу, никого не побеспокою. И на шее ни у кого не сижу, сама им с пенсии подкидываю, когда просят.
– Да уж, к Надиному Генке подстроишься, пожалуй, он любому плешь проест, одно слово – Нечипоренко. Зря она за него пошла, все же знали, какой это подарок, – подружка моя родственника явно не жаловала, что при ее стоическом характере было даже несколько неожиданно.
– А ты вспомни, какой он был красивый, ведь глаз было не отвести.
– Это верно, – вздохнула Юлька, – у них и мальчишки такие же, просто девичья погибель. Уже сколько проблем, а что будет дальше …
– Вот я и говорю: с возрастом время бежит так быстро, жалко тратить его на всякую ерунду: выяснение отношений – кто прав, кто виноват, чьи-то секреты, сплетни. Ко мне тут соседка заходила, вроде чайку попить, а на самом деле, поговорить о своей земельной ссоре. Я ее послушала и говорю: ей-богу, Люба, что ты с этой Степановной из-за такой ерунды воюешь? Я, говорит, не из-за земли, а чтоб по справедливости. Да вся твоя справедливость вот в этой ложке помещается. Тебе свою жизнь не жалко на это переводить? Какую ерунду надумала – судиться. Да ты знаешь, во сколько это тебе обойдется? Надеюсь, образумила. Так и хочется сказать: читайте Гоголя, у него все ваши мышиные разборки описаны, только я, конечно, так не говорю – зачем обижать.
– Правильно, лучше просто держаться от всего этого подальше: почитать, музыку послушать и вообще жить на позитиве, – одобрила Юлька.
– Вот потому я и помогаю библиотечным девчонкам, придумала им «литературные чаепития» – отмечаем дни рождения классиков, – пироги всю зиму пеку для этого. Народу нравится.
– Честно говоря, у тебя здесь просто рай.
Тетя Оля улыбнулась Юльке:
– Точно, ведь здесь и твои, и мои лежат, и Коля – куда я от них? Я вот утром вышла: трава в росе, птицы поют – так хорошо. Клепа о ноги трется, мурлычет, Пальма хвостом виляет, соседки заглядывают, работа на огороде помаленьку, куры, гуси, заготовки всякие, варенье… Знаешь, как говорится, дом невелик, а лежать не велит. А тут еще вы приехали – опять подарок.
Вообще, девочки, с возрастом начинаешь особенно ценить три вещи: здоровье, самостоятельность и устойчивость жизни. По-моему, это и есть счастье.
Я слушала ее и думала: а что будет со мной в шестьдесят восемь лет? Я боялась не старости – немощи, зависимости от чужих людей. Грустно, конечно, одной. У Юльки хоть Майка есть…
Эти дни пролетели как один миг, и вот уже прощальные поцелуи, пакеты с «подорожничками» и одинокая фигурка у поворота дороги…
Наши с Юлькой приметы – волосинки внизу у двери – были в полном порядке, квартиру никто не посещал. Это и радовало, и настораживало: судьба Слесарева была мне все же небезразлична.
Мы курили на моей (мне пришло в голову, как это странно звучит) кухне, когда Юлька вдруг с тоской сказала:
–
Кто бы знал, как я не хочу домой. Как я от всего этого устала. Что бы я отдала, лишь бы пожить одной. Эх, сбежать бы на какой-нибудь необитаемый остров!
Я опешила:
– У тебя же Майка…
Юлька грустно покачала головой:
– Конечно, только я этому чудному ребенку сейчас совершенно не нужна. Мешаю я ей. Сама посуди: ей жизнь устраивать надо, а где? В нашей квартирешке
? Мы ее даже разменять не смогли – проходная. Думала на ипотеку денег собрать – не получилось: все, что накопила, отдала Майке на кабинет психологической помощи. У нее это была идея-фикс – собственное дело, не могла я ей отказать.
– И что она с этим кабинетом делает?
– Объявила себя коучем. Не, ну а что: окончила психологический факультет, потом курсы, получила еще один диплом и принялась учить человечество уму-разуму. В двадцать два года. На текущий момент, например, объясняет нескольким чудакам, как стать миллионерами.
– Круто. А коуч – это вообще кто? Понятно, что переводится как «тренер». Но по сути?
–
Я посмотрела в интернете, что это за зверь. Коротко: коуч – это тот, кто помогает тебе дойти до желанной цели. Любой
: от покорения сердца одинокого волка до кресла президента не важно чего.
– И чем он в таком случае отличается от психолога?
– Так психолог работает с прошлым, а коуч – с будущим.
– Ну да, психологи говорят – все из детства…
– Точное наблюдение: ты же знаешь, какое оно было трудное у Майки.
– А как же, все время приходилось выбирать между шоколадом и мороженым.
– Ради этой возможности я до сих пор и работаю за троих, это сейчас, летом, полный штиль, а что начнется с сентября! По сравнению со мной белка в колесе – сибаритка, поверь. А ведь за последние пару лет я и носового платка не купила. Если б ты знала, как хочется иногда пожить для себя, просто хотя бы побыть одной! И не только мне, Майке тоже. Думаешь, почему она с нами не поехала? Все потому.
Чем я могла ее утешить? Тем, что одной тоже плохо? Хлипкий костыль. Я предложила остаться у меня на недельку-другую, но подружка моя только рукой махнула:
– Что это изменит? Я тебе еще надоем. Сама знаешь, если подступит, мне больше и кинуться не к кому. Сейчас не то, что раньше – сейчас каждый выгребает в одиночку.
После ее ухода я пыталась дозвониться до Галки – нет ли новостей – но опять безуспешно. Я сидела, уставившись на сумки, – они так и стояли посреди комнаты – и понимала, что не смогу ими заняться. Надо, а не смогу. Черт его знает, где носит этого Слесарева.
Невеселые размышления прервал телефонный звонок. Знакомый хрипловатый голос властно произнес:
– Ты одна? Сейчас заеду.
От неожиданности я еще несколько секунд слушала короткие гудки, потом откинулась на высокую спинку кресла и закрыла глаза. Так: у тебя есть выбор? Нет. Значит, не суетись и постарайся понять правила игры.
На долгие размышления он мне времени не оставил, буквально через десять минут знакомая троица стояла в дверях. Бесцеремонно прогулявшись по квартире, старший выбрал для беседы гостиную, сопровождающие лица несли вахту в коридоре.
– Не ждала? Вот сумку заехал вернуть, – проговорил мой незваный гость, располагаясь в кресле.
– Спасибо, – вежливо ответила я и села напротив.
– Где была?
– Ездила в гости.
– Куда?
– На Алтай.
– К родственникам?
– Дальним.
Он кивнул на сумки:
– Что не убрала?
– Пыталась, только куда? Гардеробная занята, сами видели, а когда этот Слесарев приедет – неизвестно.
Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом:
– Не приедет он.
– То есть как? – растерялась я.
Он зло хмыкнул:
– Нашли его. Я там, кстати, кое-что интересное для тебя принес. Серый! – позвал он.
В комнату вошел один из дуболомов с папкой в руках, положил ее рядом с хозяином и вышел. Тот передвинул папку ко мне:
– Открой.
Я послушно развязала тесемки. На невысокой стопке бумаг лежал договор об учреждении совместного предприятия. Вторым учредителем была Лебедева Инна Петровна. Я оторопело уставилась на него:
– Бред какой-то… Слесарев должен объяснить…
Гость, по-прежнему не сводивший с меня глаз, опять хмыкнул:
– Он говорить разучился.
Я прикусила язык и вновь вернулась к документам. Насколько я могла судить, они были составлены и заверены по всем правилам. Особенно дико было видеть собственную подпись.
– Что же мне теперь делать?
– Ничего.
– А это как же? – я обвела взглядом комнату.
Он лишь пожал плечами:
– Никак. Живи и все. Там еще твой паспорт. Зря ты его дома оставила.
– Но ведь одна комната была закрыта. А брать с собой не советуют.
– Знаю. Отдала бы кому. Слушай, а что за бумаги я у него нашел? Там, поднизом.
Я в недоумении отложила листы договора, паспорт и увидела текст со знакомым названием: «Особенности русского рыцарского романа первой трети восемнадцатого века».
– А, это моя статья, черновик. И что вас удивило?
– Эти, как их, рыцари. Откуда у нас рыцарский роман? Какие здесь рыцари? Стеньки Разины? «И за борт ее бросает…»?
От неожиданной точности его суждения я засмеялась.
– Какие рыцари, такие и романы. Вообще-то статья называется
«Псевдорыцарский роман», это точнее.
– Все равно непонятно.
Со стороны, наверное, это выглядело полнейшим абсурдом: ученая дамочка объясняет романтику с большой дороги, что такое куртуазная литература в отечественном варианте. Однако в его взгляде было такое любопытство, что я поняла: он пришел именно из-за этого текста.
– Видите ли … простите, не знаю, как вас звать…
– Сергей.
– Видите ли, Сергей, это довольно сложный вопрос, в двух словах не
объяснить. Не знаю, насколько вам будет интересно…
– Расскажи, – просто ответил он.
Когда-то я затронула эту тему в своей диссертации, а позднее увлеклась и написала с десяток статей, рассматривая разные аспекты вопроса, поэтому могла говорить о своих дорогих «гишпанцах» российского разлива хоть до рассвета, но, понимая аудиторию, уложилась минут в десять. Сергей слушал с неподдельным интересом, задавая вопросы, может, и не очень четкие по форме, но довольно занятные.
– Ты это преподаешь?
– Нет, я преподаю русский язык, а это так, для души.
– Понятно. А вот тут не по-русски написано, – он ткнул в сноску. – Ты знаешь иностранный? Какой?
– По-английски говорю неплохо, по-французски, по-испански. Я ведь четыре года была в общежитии единственной русской, все остальные из Америки, Европы, Эмиратов – китайский сейчас в моде.
– Ясно, – задумчиво проговорил он и чуть прищурился, словно примериваясь.
Потом поднялся.
– Ладно, я пошел.
Я не стала его удерживать. Томившиеся в коридоре ребятки живо
вскочили, и троица, не попрощавшись, покинула квартиру. Я пошла на кухню, включила чайник и призадумалась. Сергей был человеком невежественным, но, несомненно, не был дураком, во всяком случае, монстром он мне уже не казался, однако его непонятный интерес к моей персоне вызывал в душе холодок беспокойства. В целом ситуация мне совершенно не нравилась: я так и не поняла, зачем он приходил – не из-за сумки же, – но чувствовала, что меня втягивают в какую-то чужую игру. Это были опасные люди, я никогда не предполагала, что соприкоснусь с их зазеркальем, и не знала, как уклониться от пугающих визитов.
Уйти от невеселых размышлений не помогли ни чай, ни сигареты. С тяжелым сердцем я вернулась в комнату, остановилась у стола, на котором лежали бумаги, и взяла паспорт. Как же я с ним так опростоволосилась? Я была уверена, что отдала его Юльке вместе с другими документами.
Машинально перелистывая зеленоватые листки, я вдруг замерла, как от удара. Театр абсурда продолжался: с фотографии на меня глянуло чужое лицо. Я села, не отрывая глаз от снимка. Может, я схожу с ума? Волосы темные, прическа моя и вообще похоже, но не я же! Набрав дрожащей рукой номер и услышав знакомый голос, я взмолилась:
– Юленька, приезжай, ради бога.
Безотказная Богдашечка примчалась на зов без долгих расспросов. В коридоре, перепуганная, она принялась меня трясти:
– Что случилось? На тебе лица нет!
А потом ошеломленно рассматривала паспорт, перебирала бумаги, слушая мой сбивчивый рассказ.
– Ну, Аникина, ну, зараза! Ничего, сейчас разберемся, – и принялась давить на кнопки телефона. – Не нравятся мне такие шутки… Алло, это ты? Немедленно к Инке. Без разговоров! – и бросила трубку.
Сигарета прыгала в моей дрожащей руке; Юлька не пыталась меня успокоить, молчала, и обычно улыбчивое лицо ее становилось все мрачнее. Она сама открыла дверь, и я услышала испуганный Галкин голос:
– Что случилось?
– А это ты нам сейчас объяснишь, – сдерживаясь, проговорила Юлька, входя следом за ней в комнату.
– Что я должна объяснять? – затравленно глядя на меня, спросила Галка.
– Вот это все, – гневно указала на стол Юлька.
Галка уставилась на бумаги, плюхнулась в кресло и зарыдала. Юлька смотрела на нее, смотрела и вдруг рявкнула:
– Хватит!
Галка вздрогнула и затихла.
– Начинай!
Испуганно глядя на нас, Галка прошептала:
– Он меня заставил.
Юлька фыркнула:
– Брось заливать! Заставил, как же! Палкой колотил, пока не уломал!
Галка понурилась:
– Не палкой…
– Но зачем, скажи же, ради бога! – не выдержала я.
– Ему надо было срочно вложить деньги. А тут он твой паспорт нашел, вот и сказал, чтобы я…
– Паспорт-то ты как сделала?
–
Просто: немного грима, прическа, фотографии заранее. Пришла в отделение полиции: украли, что делать? Анкету заполнила. Через месяц новый получила. Ведь я же не могла договор на себя оформить, Мишка бы заел, если бы узнал, а он…
– А он снял ремень и ка-а-ак… – съязвила Юлька. – Или он просто штаны снял?
– Вы не думайте, договор – это так…
– А капремонт – тоже так? Не вешай нам лапшу на уши, радость моя. Или я не знаю, сколько стоит квадратный метр паркета? Может, на кухню зайдем или в ванную заглянем?
Галка перешла на крик:
– А как нормальный мужик мог жить среди того хлама столетней давности? Он вообще хотел ее выкупить.
– А мое куда дел?
– На склад отправил. Не верите – у него спросите, ведь вернется же он когда-нибудь.
Я покачала головой.
– Откуда ты знаешь?
– Ко мне сегодня добры молодцы приходили, сказали.
Галка уставилась на меня, и вдруг по ее щекам потекли слезы. Настоящие.
– Точно? – недоверчиво спросила Юлька.
Я кивнула. Юлька невесело посмотрела на Галину:
– Ты, однако, даешь: то заставил, зверюга, а то заливаешься по нему.
Галка подняла на нее полные ненависти глаза:
– Что ты понимаешь? – яростно прошипела она. – Что ты вообще понимаешь?
Казалось, еще миг, и она кинется на Юльку с кулаками.
– Кончайте, – попросила я. – Что толку орать? Его не вернешь, зачем истерики устраивать? Давайте-ка лучше поостынем и обсудим все как белые люди. Юль, возьми что-нибудь там, в баре. Для кого теперь беречь?
Юлька достала мартини и бокалы.
– Я не буду, – зло бросила Галка.
– А мне давно надраться хочется. Я останусь у тебя?
– Что ты спрашиваешь? А вообще-то лучше бы снова вместе, как раньше. Галь, может, передумаешь? Позвоним Мишке? Мы ведь с моего приезда так ни разу и не собирались.
Юлька вытащила пробку и блаженно повела носом:
– Какой букет! Жалко, льда нет. Ну, и так сойдет. Верно?
Галка гневно смотрела на нас:
– Как вы можете сейчас, когда мы узнали… – ее глаза вновь наполнились слезами.
– По капельке, чтоб в себя прийти. И его помянем.
– Сказала – не буду.
Она хотела еще что-то добавить, но поднялась и зло бросила:
– Нет уж, без меня.
И, схватив сумочку, кинулась в коридор. Я вышла следом.
– Звони.
– Суки бездушные! – крикнула она и, хлопнув дверью, вылетела из квартиры.
Расстроенная, я вернулась в комнату. Юлька по-прежнему покачивала бутылку в руках:
– Похоже, дружба врозь, а? Что ж, было трио, будет дуэт. Хотя жалко.
Я подошла к балконной двери. Эти чертовы завитки можно только автогеном…
– Он что, к осаде готовился?
Юлька пожала плечами:
– Он часто в командировки ездил – может, воров боялся? Тут сейфа не нашли? Почем знать, какие у него были соображения. Судя по всему, шустрый был мальчонка. А с виду – такой зануда. Ладно, – тряхнула она головой, – что судить-рядить, помянем, земля ему пухом.
Мне было так погано, что перед сном я с готовностью проглотила таблетку тазепама, который Юлька привезла с собой, и отключилась в надежде, что утро все изменит.
Х Х
Х
Разбудил нас телефон – бесконечные злые звонки. Пока я выбиралась из сна, пока искала аппарат, из спальни пришлепала Юлька и сняла трубку. Мужской голос что-то кричал, я увидела, как Юлька побелела и села.
– Не может быть… Когда?.. Где?.. Нет… Не знаю… Нет… Конечно…
Я перепугалась:
– Что? Что случилось?
Юлька часто-часто заморгала своими огромными глазами и ответила, едва шевеля губами:
– Галина разбилась. Насмерть. Это Мишка звонил.
Я обмерла:
– Когда? Как?
– Вчера. В милиции сказали: не справилась с управлением. Она неслась как угорелая.
Я в ужасе смотрела на подругу. Похоже, мы думали об одном и том же. Словно отвечая на мой немой вопрос, Юлька мрачно кивнула:
– Да, она ехала отсюда.
Потом тяжело опустилась на мой диван, обняла меня, и мы заплакали, утираясь одной простыней. Но вину ведь не выплачешь: если бы не ссора, Галка не была бы такой взвинченной …
Потом мы поехали к Мишке.
Страшно входить в дом, где только что случилась беда, невыносимо смотреть на опухшие лица детей, еще не успевших поверить в окончательность происшедшего, звонить по знакомым номерам, продираясь сквозь бесконечные «не может быть!». Бедный Мишка, убежденный, что Галка спешила домой к его возвращению с дачи (он часто ездил туда на электричке – так выходило дешевле), находился в полувменяемом состоянии. Разубеждать его мы не стали. Эти три дня были настоящим мучением.
На поминках к нам подошла Мишкина мать с какой-то худощавой блондинкой и, комкая в трясущихся руках носовой платок, попросила:
– Девочки, вот мне сказали, в колледже остались Галины вещи. Вы не привезете?
Мы пообещали сделать это завтра же.
Утром дама, с которой мы познакомились накануне, встретила нас в фойе колледжа, провела в кабинет, указала Галин стол, устроилась у окна и принялась меланхолическим тоном рассказывать, как любили нашу подругу в коллективе.
В верхнем ящике стола, как водится, хранились сигареты и всякие мелочи: косметичка, расческа, щетки, флакончик «Мажи нуар», лак для волос; два других были забиты папками, на месте нижнего стояли две пары туфель.
Бог мой, сколько ненужного бумажного сора остается после человека! Мы бегло просматривали отчеты, планы, методразработки – бесполезно в общем-то потраченные часы чужой теперь нам жизни. Личных бумаг не было. Сложив в пакеты все, что могло представлять хоть какой-то интерес для домашних, я вытащила туфли и засунула руку поглубже, проверяя, не осталось ли чего. Там, у задней стенки, под плотной бумагой, застилавшей фанеру, действительно что-то лежало. Я потянула – коричневый конверт. Не глядя, я сунула его в сумку.
– Это тоже Галины Георгиевны, – блондинка, имени которой я никак не могла вспомнить, открыла стенной шкаф, где одиноко висел клетчатый жакет.
Когда Юлька складывала его, на меня пахнуло слабым запахом духов, и почему-то сразу нахлынула такая тоска, что, глядя на опустевшую вешалку, я закричала долгим отчаянным беззвучным криком.
– Пойдем, – потянула меня Богданова.
В машине она переложила пакет к себе в сумочку; мы на минуту заехали в притихшую Галкину квартиру, а потом сразу ко мне. Дома я заревела в голос:
– Юлька, я больше не могу… Давай выбросим этот проклятый пакет к чертовой матери…
– А мне, думаешь, нравится? Но мы должны понять…
Она вытряхнула содержимое конверта на стол: два ключа и несколько листков. Просмотрев бумаги, Юлька сжала голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, глухо простонала:
– Да что же она с нами делает! Это договор об аренде банковского сейфа. На твое имя…
Весь этот день мы плакали и пили, но разве боль зальешь коньяком? Мир рухнул, и нам предстояло еще долго выбираться из-под обломков.
Утром подружка моя приготовила такой крепкий кофе, что физически мы более-менее пришли в норму. Оглядывая чужую и безжизненную кухню, Юлька ворчливо заметила:
– Черт его знает, что он здесь оставил, этот Слесарев, какие флюиды, только больно уж противно – настоящий вокзал. Слушай, Инн, а ведь от квартиранта твоего неожиданностей больше не предвидится – что же мы сидим, как курицы, тебе в конце концов устраиваться надо.
– А как? Все забито его шмотками, я не представляю, что с ними делать.