- -
- 100%
- +
– Какая неосторожность, – картинно всплеснула руками Зайцева.
Маринка с укором посмотрела не неё, она слушала очень внимательно и была крайне озабочена.
– На следующий день мы сидели на уроке, Алёша забыл учебник, я великодушно предложила свой, и вдруг из книжки вывалилась та самая записочка. Он схватил её и прочитал.
– И что? – Неля даже села на кровати.
– И всё. Любовь закончилась. Он покрутил пальцем у виска, сказал: «Ты что, дура?» и больше ко мне не подходил. Я страшно обиделась.
– Он просто тебя не любил, – заключила Мариша.
– Ну, во втором классе это простительно… – я не договорила, как вдруг у входа раздался шум, и абсолютно прямая, как натянутая струна, вошла Наташка и опустилась на кровать. Мы с Фёдоровой тут же оказались возле неё, Неля деликатно повернулась на другой бок.
– Что так рано? Мы не ждали тебя, – удивилась я.
Силантьева разрыдалась.
– Что случилось, вы поссорились?
– Всё, не могу больше, каждый раз одно и то же, сил нет, – тяжело всхлипывая, выговаривала по слову подруга.
– Маринка, дай ей водички, – я села рядом с Наташей.
Фёдорова мигом обернулась, подала Наташе стакан воды и испуганно затихла на соседней кровати. Такие бури были ей неведомы.
Излив нам всю историю, Наташка как-то съёжилась, по щекам продолжали скатываться крупные слезы, она выглядела совсем несчастной.
– Когда же закончится эта битва? Он всё делает не так, он вообще меня не понимает. У меня такое чувство, что это война, изматывающая и бесполезная, я всё время его учу, пилю, воспитываю.
Мы все задумались. Я робко заметила:
– Наташа, а может, действительно, нехорошо силой его в училище загонять?..
Наташка вспылила, даже слёзы куда-то пропали:
– Да почему силой?! Мы вместе решили! Я же послушалась его, когда хотела в театральный поступать на актёрское, Сергей был категорически против, ну, и не пошла. Теперь что получается? Ему можно, а мне нельзя? – и она снова зарыдала.
– Наташа, перестань. Дело сейчас в другом. Наверное, всё же неправильно заставлять его что-то делать, счастья это не принесёт ни тебе, ни ему. А про театральный, мне кажется, ты кривишь душой, если бы очень хотела и была в себе уверена, пошла бы поступать, не послушала его ни одной минуты.
Все поняли, что я попала в точку. Наташка насупилась и затихла. Мариша перевела дух, гроза подходила к концу.
– Так чем закончилось?
– Да ничем, повернулся и ушел. Ничего, прибежит ещё хвостом вилять, я его как облупленного знаю.
– А что с учёбой?
– Не знаю и знать не хочу, я ему отомщу, будьте уверены!
– Не надо, – прошептала Маринка, – зачем ты так?
– Силантьева, хватит потопы устраивать, у нас в бараке и без тебя сырость, давайте лучше споём что-нибудь о суровой женской доле, – предложила я, подавая подруге гитару.
Наташа не устояла. Она любила играть и петь, быть в центре внимания, её всегда обступали плотным кольцом благодарные слушатели. Понемногу она начала успокаиваться.
– А что будем петь? – спросила Наташка, перебирая струны. Обычно она с удовольствием начинала песню, но после первого куплета теряла к ней интерес, почему-то ей сразу хотелось петь что-то другое.
– Давайте «Кавалергарды, век недолог…», – вступила Маринка и осеклась, песня была в тему. Но буря уже миновала, мы переглянулись: действительно, странное совпадение.
Мы запели. Как здорово мы пели. Я записывала все эти песни в специальную тетрадку и над словами расставляла аккорды, надеясь когда-нибудь выучить и повторить силантьевский успех, на гитаре я играла плохо. Где эта тетрадь сейчас? Где-то ведь лежит тщательно собранная антология моего прошлого: «О бедном гусаре замолвите слово», «Призрачно всё в этом мире бушующем…», «Моей любви ты боялся зря, не так я страшно люблю», «Последний троллейбус»…
С этих песен всё и началось. Приключения, за которыми я поехала в колхоз, никак не приключались, но я не пожалела ни о чём: там я нашла подруг, как оказалось, на всю жизнь.
Последнее, чем запомнилось пребывание в Тосно, было Маринкино воспаление лёгких. Она всё-таки заболела, промокнув в очередной раз на грядке. Отлежавшись и оклемавшись в больнице, Марина приехала к нам снова. Мы стали друг другу необходимы, хотя об этом никто никогда не говорил. Мы просто дружили, и всё.
II
Курс вернулся из колхоза в октябре, началась учёба.
Потихоньку мы изучили наш институт. Он занимал два старинных особняка на Дворцовой набережной. Один из них, угловой, построенный по проекту архитектора Кваренги, выходил фасадом на Кировский мост и площадь Суворова. Екатерина II пожаловала этот дворец фельдмаршалу Салтыкову в качестве награды за воспитание любимого внука Александра I. Во времена Пушкина здесь размещалось Австро-Венгерское посольство, и посол, граф Фикельмон, женатый на дочке фельдмаршала Кутузова Долли, любил устраивать балы в Белом, Малахитовом и Вечернем залах. Последний бал состоялся во дворце в 1914 году. Всё это исторические факты, но кроме них были ещё легенды, в которых говорилось, например, о том, что на графских балах часто бывал Пушкин, ухаживавший за Долли Фикельмон, а покои графини из «Пиковой дамы» были «списаны» с нашего кабинета библиотековедения. Кабинет и сейчас поражает воображение: обставленный деревянными шкафами ручной работы, он пропитан духом своей эпохи. Кроме кабинета, от блестящего 19-го века нам достались роскошное зеркало, парадная лестница, ведущая в бельэтаж, да пара просторных аудиторий с лепниной и угадывающейся анфиладой за стеной.
Другое здание, ближе к Лебяжьей канавке, построено на месте Оперного дома Растрелли. При скромном внутреннем убранстве в 18-м веке оно выглядело гораздо богаче многих жилых домов, его украшали висячие сады. Правда, уже в 19-м Стасов перестроил дворец, сады убрал и добавил этаж с танцевальным залом. Сейчас в этом корпусе размещается кабинет ректора – по слухам, на месте бывшей спальни дочери графа Бецкого и её мужа герцога Дерибаса, основателя Одессы.
Остальные каморки и обшарпанные аудитории никак не напоминали о блестящем прошлом дворцов, к тому же гардероб постоянно не работал. Мы таскали за собой пальто, путались в этажах, мёрзли от холода и задыхались от духоты.
Корпус на Лебяжьей канавке занимал факультет культпросветработы, а старинный пушкинский особняк был alma mater библиотекарей. Изредка, пробираясь мимо аудиторий, где пели, играли и танцевали будущие актёры и музыканты, мы прислушивались, иногда даже подсматривали в щёлку, но вообще со студентами-массовиками не пересекались, даже Лена Райзман перестала рассказывать о своих победах, видно, девчонки с КПР повлияли. Порядок, установленный в колхозе, действовал с обеих сторон, никто не стремился его нарушить. Да и желания особого не было, каждый занимался своим делом. Мы – библиотечным.
*
Шла лекция по библиотековедению. Маринка Фёдорова с серьёзным видом писала конспект, Силантьева рисовала женские головки и рассказывала про Воронова, я внимательно её слушала, только мешал нудный лектор.
– Мы познакомились в пионерском лагере, нам было лет по десять, не больше, тогда мы даже не дружили, так, общались время от времени. И вдруг в восьмом классе вспыхнул роман, как у Ромео с Джульеттой!
Наташе было приятно вспоминать, щёки её порозовели, глаза загорелись – ведь это прекрасная история юношеской любви, есть чем гордиться.
– Не забывай, у Шекспира грустный конец, – не удержалась я от злобной реплики, но подруга не обиделась, и даже согласилась:
– Вот и у нас тоже, хотя сначала мне так нравилось! Ходил за мной по пятам, ревновал, а сколько раз дрался за меня!
– Ты что же, давала повод к ревности?
– Что ты! Я девчонка была, кстати, не самая красивая, подстрижена под Мирей Матье, с дурацкой чёлкой – по-моему, мне не шло совсем, просто не понимаю, что он во мне нашёл? Выбрал в Дульсинеи и шагу одной ступить не давал. Я любила с ребятами пококетничать, не скрою, уж такая родилась, что поделать. А тут тюрьма наступила: к подружке иду – он со мной, в магазин – опять вместе. Сначала смешно было, потом раздражать стало. Я даже перед сном порою грезила: вот придут ко мне его друзья с поникшими головами и скажут: «Погиб Сергей…» Я застыну от горя… и стану свободна!
– Силантьева, ты страшный человек! – воскликнула я, совсем позабыв о лекторе.
– Вовсе нет, просто замучил меня, всё время в напряжении. Говорил, что покончит с собой, если я его брошу.
– Он что, дурак? – возмутилась я.
– Да нет, не дурак, Сережка хороший, просто рано влюбился, или ему это показалось, да и мне его внимание льстило. Мы решили, что любим друг друга, так и дружили последние два года.
– Дружили или любили?
– Дружили, – вздохнула Наташа. – Ну, целовались, конечно. Всё вообще удачно складывалось. И вот этот глупец бросает училище, сразу после поступления!
– Это не смертельно.
– Нет, конечно. Но как быть-то? Не хочу я писать письма в армию и ждать, когда он найдет своё призвание, писем этих у меня и так целый чемодан, писали друг другу при каждом расставании. Что делать, Саша?
– Ты его любишь? – спросила я.
– Уже не знаю. Мы так часто говорили об этом, что потерялся смысл самой любви, да и романтика ушла. А может, и не любовь это была, детство сплошное, мы же ровесники? Мне кажется, надоели друг другу до смерти, но боимся в этом признаться. Хотя я уже призналась, тогда, в колхозе, а он, кажется, услышал, совсем другой стал…
Марина повернулась к нам и зашептала:
– Вы зря не конспектируете, говорят, этого в учебнике нет, хватит болтать.
– Я не могу это писать, сколько можно рассказывать о том, что рассказывала Крупская про то, что рассказывал Ленин, – зашептала я ей в ответ.
– Сашка, ты что, с ума сошла так орать? Говори тише, – включилась Наташка.
– Я тихо говорю, – ответила я.
– Тихо, но пронзительно, на последнем ряду слышно.
Что правда, то правда, мой шёпот всегда был довольно громким, и если бы стояла полная тишина, мне пришлось бы несладко. К счастью, как в любом женском коллективе, охотниц до разговоров в аудитории хватало, всё время стоял гул, что, впрочем, не особо волновало лектора – ему надо было за академический час рассказать об очередной статье Крупской, и он бубнил, не отвлекаясь на шум.
Надо сказать, что Надежда Константиновна открылась нам в институте с новой для нас стороны. Оказывается, супруга Ленина занималась библиотеками гораздо больше, чем революционной борьбой. В её работах сохранилось множество воспоминаний об отношении Владимира Ильича к книгам, грамотности, избам-читальням. Меня это удивляло: что за судьба – всю жизнь пересказывать то, что сказал Ильич? Собрание сочинений Крупской исчислялось одиннадцатью томами, и мы методично конспектировали статьи, где всё сводилось к тому, что Ленин придавал высокое значение просвещению. Конечно, нам было не привыкать, ещё оставались свежими воспоминания о вступительном экзамене по истории, когда меня попросили перечислить поимённо всех выступавших на последнем Пленуме ЦК КПСС, что, кстати, я сделала без запинки.
Стараясь говорить как можно тише, я спросила Наташу:
– А что Сергей обо всём этом думает?
– Не знаю. Всё изменилось. Мы стали меньше видеться после моего поступления в институт. Когда в школе учились, неразлучны были, по домам только спать ходили, а теперь вдруг поняли, что можно и по отдельности существовать. Он сейчас на кафедре в Политехе работает, его мама пристроила. Мне кажется, ему понравилась жизнь без меня. Я раньше его всё время изменить старалась: не так встал, не то сказал, ворчала круглосуточно, кому это может быть приятно?
– Но ведь терпел же? – удивлялась я.
– А теперь, может, самооценка повысилась, или встретил кого, – отрезала Силантьева. – Девчонки в школе завидовали мне, такой красавец у моих ног, нас заочно давно поженили, даже мама считала это делом решённым.
– А ты?
– Я очень хотела выйти замуж. Первая в классе свадьба! Здорово же!
– А он?
– Клялся, что жить без меня не может, что, как только восемнадцать исполнится, сразу поженимся, осталось год подождать – мне восемнадцать лет в августе будет. Серега старше на три месяца, но теперь вместо свадьбы в армию загремит.
– Радостная перспектива, – прошептала я.
– Куда уж лучше! Идиот, сам виноват.
Тут снова раздался голос Фёдоровой:
– Девчонки, через пять минут конец, вы в столовую идёте? Собирайтесь тогда.
– Ой, точно, – подскочила Наташа, на время забыв и про свадьбу, и про будущую мобилизацию. – Давайте скорее, а то опять не успеем.
*
Столовая наша как-то не тянула на статус институтской, больше походила на школьную, да и мы сами напоминали бегущих сломя голову учеников. Ворвавшись в зал, мы увидели очередь, растянувшуюся вдоль прилавка, и погрустнели.
– Не успеем, – вздохнула я.
– Ничего, давайте постоим, – твёрдо сказала Наташа.
Она борец, сдаваться не в её характере, это Марина могла уйти, Наташка – никогда. Мы встали в очередь.
Особым разнообразием ассортимент блюд не отличался: капустный салат довольно жухлого вида, названный почему-то «Витаминным», булочки, сосиски. Есть хотелось, и мы особо не привередничали.
Как следовало ожидать, простояв в очереди весь перерыв, мы не успевали даже выпить чай, а булочку пришлось есть на бегу, по дороге на пару. Так повторялось каждый раз. Первый месяц учёбы вообще запомнился постоянной гонкой: мы всё время торопились на занятия – перерывы небольшие, аудиторию найти непросто. Бывало, подолгу бродили по верхним этажам, пытаясь отыскать нужный класс. Что и говорить, особняк Долли Фикельмон не всегда был приветлив с нами.
*
Следующей парой была медицина. Этот страшный предмет вошёл в нашу жизнь с первых дней занятий, чего мы никак не ожидали. Нас готовили в медицинские сёстры гражданской обороны, медицина значилась в обязательных предметах – изучение болезней и анатомии человека стало для нас обычным делом.
Облачённые в белые халаты девчонки строчили под диктовку преподавателя очередное описание болезни.
– Просто не понимаю, зачем так подробно давать симптомы, – шептала Наташка, переворачивая страницу толстенной тетрадки.
Я усмехнулась:
– Чтобы ты правильно определила болезнь. Хороший диагност в медицине очень важен, вот Пирогова за это ценили.
– Но я ведь не врач! В лучшем случае, скромная медицинская сестра, – пожала плечами Силантьева.
– Я читала, на фронте многие медсёстры раненых сами лечили, врачей не хватало, – Мариша мало разговаривала во время занятий, но тут не удержалась.
– Интересно, как ты будешь заменять врача после ядерного взрыва, мы же сёстры гражданской обороны, чувствуешь разницу? – я снова говорила, громче, чем следовало, голос у меня был мало приспособлен к шёпоту.
– Тише ты, сейчас пропустим самое главное, потом вообще ничего не поймём, – Наташа кивнула на тетрадку.
Я же не могла смириться с неотвратимым и продолжала бурчать:
– У меня мама мечтала врачом быть, а я как-то не видела себя в этой профессии. И слова-то какие нерусские – «кзади», «кпереди» – кто-нибудь так говорит?
– Медики так говорят, пиши лучше, – Маринка застрочила дальше, и мы больше не прерывались.
Когда занятие закончилось, наши головы напоминали аквариум – кругом вода и маленькие крупицы знаний в виде золотых рыбок, но воды так много, что она грозила политься через край. Слава Богу, до экзамена ещё далеко, можно пока об этом не думать. Эту милую уловку Скарлетт О’Хары из «Унесённых ветром» я давно взяла на вооружение. «Подумаю об этом позже», – говорила она, вот и я старалась следовать её правилу.
*
После нелёгкого дня мы решили развеяться и пройтись до Невского проспекта. Местоположение нашего института способствовало таким прогулкам, всего-то и оставалось обойти Марсово поле. Можно было пересечь его напрямик, но мимо Вечного огня идти сейчас не хотелось. Отправились в обход, по улице Халтурина, вдоль здания Ленэнерго, дальше через Конюшенную площадь, там несколько минут по Желябова, и вот он – Невский.
– Ну что, в «Минутку»? – Наташка любила поесть, да и булочка в институте была не слишком сытной.
– Давай, – откликнулась я.
Маринка промолчала, но пошла за нами. Мы уже привыкли к её спокойной реакции на всё, что вызывало у нас бурю восторга или возмущения. Вот и сейчас мимо проплыли роскошные сапожки вместе с нашей однокурсницей Марианной, мы с Силантьевой переглянулись, а Фёдорова невозмутимо прошла мимо.
– Марина, ты заметила?
– Что?
– Марианна в новых сапогах рассекает.
– Да? Нет, не видела.
– Классные сапожки, наверное, португальские, – Наташка вздохнула.
Хорошо одеваться в эпоху социализма было непросто. Достать что-то импортное удавалось с большим трудом, в ателье тоже было нелегко попасть. У мамы была знакомая портниха Шурочка, но очень необязательная, годами могла держать ткань, а потом вернуть, ссылаясь на занятость. Марианна Антипова этой проблемы не знала, частенько хвасталась новыми шмотками, к тому же у неё самой была отличная фигурка, симпатичное личико. Правда, умом не блистала, ну, так она не в университете училась – в институте культуры.
– Мне так нужны новые сапоги! – взмолилась Силантьева.
*
«Минутка» – замечательная пирожковая на углу Невского и улицы Желябова, недорого и вкусно, только народу много.
Мы заняли, как нам показалось, самую короткую очередь, человек пять. Перед нами стояли супруги: он вещал наставительным тоном, она кивала головой и соглашалась. Пахло свежими плюшками, есть захотелось мгновенно, а выбрать было из чего: жареные пирожки с мясом, выпечные с капустой, выпечные с яблоками, ватрушки с творогом, с джемом, запечённое яйцо в тесте – хит «Минутки», просто глаза разбегались. Бедные студенты сюда часто захаживали – кофе за двадцать две копейки из большого бойлера и пара пирожков мгновенно утоляли голод. Можно было взять чай за три копейки или бульон за шесть – стипендия в сорок рублей позволяла наесться до отвала.
Очередь двигалась быстро, перед нами уже рассчитывались, женщина взяла пирожки, а мужчина пошёл наливать чай в центр зала. Вдруг пирожковая огласилась его криком:
– Ой, Люсь, горячо! – это он взялся за граненые стаканы, в которые налил кипяток, но поднять не смог.
Люся тут же откликнулась:
– Сейчас, сейчас... – с пирожками в руках она ринулась на помощь мужу, сунула ему в руки тарелку, спокойно взяла стаканы и понесла к свободному столику, а мужчина поплёлся следом.
Мы с интересом наблюдали эту сцену, даже Марина обратила на неё внимание.
– Вот здорово, слышали? «Сейчас, сейчас!», – Наташка засмеялась.
– Давай бери, наша очередь, – сказала я, тоже улыбаясь. – Она героическая женщина, смотри, и ты не обожгись.
Мы расположились за столиком недалеко от Люси и её мужа. Те, как ни в чём не бывало, ели пирожки и пили поостывший чай.
– Интересно получается, только минуту назад он её воспитывал, а потом вдруг так легко расписался в собственном бессилии, – я искренне удивлялась такому повороту событий.
– Она его любит и заботится, раз так быстро бросилась на помощь, – заметила Мариша, выбирая пирожок с яблоками.
– Какая это любовь, это просто себя не уважать! – я откусила жареный пирожок с мясом и пожалела, что взяла один, было очень вкусно.
– Может, ей нравится быть ему матерью? – Наташка ела яйцо в тесте, что было непросто, ей приходилось широко открывать рот.
– Тебе тоже нравится из Воронова человека делать.
– Ничего подобного, это, скорее, он пытается лишить меня свободы, хотя… – Силантьева задумалась и перестала есть. – Не скрою, люблю, когда меня слушаются, но не хотела бы мужа, как этот… слабак, – она кивнула на соседний столик. – Я хорошо представляю себе парня, с которым могла бы быть счастлива. Мне кажется, если встречу, сразу узнаю.
– А если ошибёшься? Разве можно сходу распознать в незнакомом человеке свою судьбу? – спросила я.
– Почему нет? Ведь есть же идеал, к которому хочется стремиться, остальное – дело техники.
– Стоп-стоп, – я даже отложила пирожок, такой интересной была для меня тема, – то есть, ты каждый раз будешь сверяться с эталоном, ставить плюсы, если найдёшь сходство, и минусы, если не подходит?
Маринка так и застыла с пирожком в руке, потом пробормотала:
– Что же это за любовь получится?
– Не задавайте мне глупых вопросов! И, кстати, не смейтесь, – последняя фраза Наташки предназначалась мне, я не могла удержаться от смеха.
– Поймите, – продолжала Наташка, – каждая романтическая история имеет под собой крепкий реалистический фундамент, к тому же у меня есть секрет, который никогда не подведёт.
– Может, поделишься?
– Пока нет, вы ещё не созрели, когда придёт время, расскажу, – Силантьева перестала размышлять об идеальном мужчине, к ней вернулась способность жевать, и вскоре с яйцом было покончено.
Мы тоже занялись едой.
Из пирожковой выходили почти одновременно с Люсей и её мужем, она держала его под руку и что-то быстро говорила.
– Девчонки, мне домой надо, – забеспокоилась Мариша, как только мы оказались на улице, – Мишка ждёт.
Пора было расставаться. Марина жила в Пушкине. Её отец работал водителем пожарной машины, мама трудилась администратором в гостинице, они редко выбирались в Ленинград. Фёдорова готовила обед, убирала квартиру, возилась с братом и не считала это геройством. К тому же, работая посменно, родители часто спали днём, будить их категорически запрещалось. Маринка ездила на занятия и не переживала, что далеко, электричка стала для неё вторым домом.
Мы распрощались и направились с Наташей в метро на Кировско-Выборгскую линию – и я, и она жили на Гражданке.
– Кстати, у нас скоро вечер будет, с курсантами, – вспомнила Наташка, когда удалось втиснуться в вагон: начался час пик, народу набилось сверх всякой меры. – Ты пойдёшь?
– Не знаю.
Я была в растерянности. Конечно, пойти хотелось, но как с моим весом и очками конкурировать с девчонками? Хотя очки у меня всегда самые лучшие: мамин знакомый Семён Семёнович из «Оптики» на улице Восстания продавал из-под полы очень модные оправы, я с удовольствием пользовалась этим блатом. Очки были хороши, но лучше бы их не было вовсе.
На школьных дискотеках я была заводилой! Но здесь… совершенно незнакомые курсанты наверняка предпочтут пригласить на танец хорошенькую Антипову или стройную Владимирскую.
– Маринка, наверное, не пойдёт, – заметила Наташа, – ей вечером домой трудно добираться.
– Ты сама-то идёшь? – спросила я.
– Конечно, иду, это будет моей местью Воронову, к тому же хороший повод проверить свои силы.
Действительность нашего «женского» вуза была такова, что девчонки нуждались в мужском обществе, а оно практически отсутствовало. Ну разве можно было всерьёз воспринимать нашего бледного Вадика, который почти не разговаривал с нами? Что же оставалось? Военные училища. Студентки-библиотекари быстро стали специалистками в следующих вопросах: в каком училище танцы по билетам, куда пускают только по приглашениям, где хорошая музыка и не слишком суровые правила. Всё было изучено досконально. Первенствовала Анна Владимирская – звезда морковной грядки. Она проявила неожиданную прыть, и все поняли: Владимирская поставила перед собой цель выйти замуж за военного. Сомневаться в успехе задуманного не приходилось: она симпатичная блондинка, рассудительная, хозяйственная, неглупая, потенциально идеальная подруга командира. Трудности Аню не пугали, отдалённый военный городок её вполне устраивал, так же, как и зарплата будущего супруга. Чья-то участь была предрешена.
Вечер, который мы обсуждали, считался целевым. Мы встречались группами, такая практика тоже существовала: наша 114-я приглашала в гости курсантов-первокурсников из Высшего военно-инженерного училища имени Комаровского. По-моему, здесь не обошлось без Анны, реализация её матримониальных планов началась. Я вздохнула: отступать некуда, придётся идти. «Хорошо, что ещё не скоро, в пятницу, а сегодня понедельник, правда, вряд ли что-то изменится за эти дни. За неделю не похудеть», – подумалось мне. И рецепт Скарлетт что-то не помогал, из головы будущий вечер никак не шёл.
*
Танцы проходили в общежитии института на Чёрной речке. Нам предоставили комнату отдыха, куда потихоньку стали собираться девчонки. Те, что жили в общежитии, не торопились, они могли дожидаться начала в своих комнатах и спуститься в последний момент. Мы с Силантьевой сидели у Зайцевой. Маринка не пошла, не отпускали семейные дела. Я же в первый раз в жизни пришла в общежитие, было интересно посмотреть на быт самостоятельных девушек. Не могу сказать, что мне понравилось – четыре человека в комнате, старорежимные пружинные кровати, подобие уюта в виде занавесок на окнах и лампы под абажуром…
Мне показалось, что Неля шла на вечер с теми же чувствами, что и я. Оно и понятно, ей ещё хуже, полнота усугублялась возрастом – Зайцева старше приглашённых кавалеров, вряд ли это не расстраивало её, хотя вида Нелька не подавала. Мы немного посидели у девчонок, а потом отправились на первый этаж в комнату отдыха. Кавалеры уже прибыли.