Год и вся жизнь

Я отвернулась от зеркала и включила душ.

Вода была горячей, почти обжигающей, и я стояла под ней, закрыв глаза, позволяя каплям стекать по лицу, смешиваясь с теми, что я всё-таки не позволяла себе пролить. Потому что я не плакала. Я не плакала на похоронах отца, я не плакала, когда читала его письмо в том пыльном архиве, я не плакала, когда Витторио надевал кольцо на мой палец в муниципалитете Палермо. Я сильная. Я не мать.

Мать. Мама.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки, мокрые, сморщенные от воды. На левой руке, на безымянном пальце, блестело кольцо. Я не сняла его перед душем. Я вообще теперь забыла, что оно там. Наверно, это дело привычки.

Мать носила обручальное кольцо до самой смерти. Я помню, как она сидела у окна в нашей лондонской квартире – той, куда отец отправил нас, когда мне было девять – и смотрела на дождь, и крутила это кольцо на пальце. Крутила и крутила, час за часом, день за днём. Она ждала его. Ждала, что он приедет, заберёт нас, станет нормальным отцом и мужем.

Он приезжал раз в год. На Рождество. Привозил подарки, говорил, как скучает, и уезжал обратно в свою Сицилию, в свою империю, в свою настоящую жизнь. А мать оставалась. И крутила кольцо. И сходила с ума от одиночества и правды, которую узнала случайно, из старых газет и телефонных звонков, которые не предназначались для её ушей.

Когда она умерла, кольцо сняли уже с мёртвой руки. Я не знаю, куда оно делось. Наверное, отец забрал. Наверное, хранил где-то в своём кабинете, среди других реликвий своей странной жизни.

Я выключила душ и закуталась в полотенце.

В запотевшем зеркале моё отражение было размытым, почти призрачным. Я провела рукой по стеклу, стирая пар, и снова увидела себя – уставшую, но живую. Живую. В отличие от матери.

– Ты не она, – сказала я вслух. Голос прозвучал глухо в маленькой ванной. – Ты не будешь ждать. Ты не будешь верить. Ты будешь действовать.

Я вышла из ванной и прошла босиком по холодному полу в свою комнату – ту часть студии, где стояла кровать, заваленная книгами по искусству и чистыми холстами.

Лондон за окном уже погрузился в ночь, но ночь здесь никогда не бывает по-настоящему тёмной – оранжевый свет уличных фонарей просачивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные полосы. Где-то вдалеке выла сирена, кто-то кричал на улице, музыка долбила из соседней квартиры – обычный лондонский вечер.

Я легла на кровать и уставилась в потолок.

Мысли возвращались к нему снова и снова, как назойливые мухи, от которых невозможно отмахнуться.

Витторио Манчини.

Я знала о нём задолго до того, как увидела вживую. Отец иногда упоминал его в своих редких звонках – «Витторио сказал», «Витторио сделал», «Витторио считает». Для отца он был не просто подчинённым, а кем-то вроде… сына? Я всегда ревновала к этому имени, к этому невидимому сопернику, который занимал в жизни отца место, предназначенное мне.

А потом я увидела его на похоронах.

Он стоял у могилы, прямой, как скала, и принимал соболезнования от всех этих людей в чёрных костюмах с лицами, которые не выражали ничего, кроме расчёта. Он был красив – я не ожидала этого. Почему-то я представляла его старше, грубее, с руками, похожими на лопаты, и взглядом убийцы. А он оказался… нормальным. Почти. Высокий, широкоплечий, но без той бычьей тяжеловесности, которая бывает у людей его профессии. Тёмные волосы, тёмные глаза, резкие черты лица, которые смягчались, когда он смотрел на что-то или кого-то, что ему нравилось.

На меня он смотрел так, как будто я была задачей, которую нужно решить. Как будто я была ещё одним пунктом в списке дел, оставленных отцом.

И это было хорошо. Это было правильно. Так и должно было быть.

Так почему же сейчас, когда он прислал мне сообщение с вопросом, как прошел перелет, моё сердце сделало кульбит, как у глупой школьницы?

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

– Прекрати, – приказала я себе. – Просто прекрати.

Но сердце не слушалось.

Я не знаю, сколько я так пролежала – может, минуту, может, час. В какой-то момент я почувствовала на кровати тяжёлое тепло и, повернув голову, увидела Берта. Кот устроился у меня в ногах, свернувшись рыжим клубком, и мурлыкал так громко, что вибрация передавалась через матрас.

Я протянула руку и почесала его за ухом. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубокого кошачьего презрения и снова закрыл.

– Хоть ты меня не осуждаешь, – сказала я ему. – Или осуждаешь, но тебе всё равно, главное, чтобы кормили.

Берт не ответил. Умный кот.

Я снова взяла телефон.

Сообщений больше не было. Ну конечно, не было. У него там своя жизнь, свои дела, своя война с этим Ферраро. Он не будет сидеть и ждать моих сообщений, как я.

Я отложила телефон. Но затем через пару минут взяла снова и открыла нашу переписку.

«Спасибо за обед ещё раз. Выставка через две недели. Если хочешь прилететь – дай знать, пришлю приглашение».

«Прилечу. Скажи когда».

Я смотрела на эти строчки и пыталась понять, что он имел в виду. Просто вежливость? Обязательство, как часть нашего соглашения? Или… что-то ещё?

Я вспомнила, как он смотрел на меня в ресторане. Как слушал, когда я рассказывала о своих картинах. Как сказал, что мои руки красивые.

Ни один мужчина не говорил мне такого. Вообще. В Лондоне у меня были знакомства, были короткие романы, были ночи, после которых я уходила, не оставляя номера. Но никто не смотрел на мои руки и не говорил, что они красивые.

Никто не смотрел на меня так, как будто я была чем-то ценным.

– Хватит, – сказала я вслух, резко садясь на кровати. Берт возмущённо мявкнул и перебрался в изножье, подальше от моей истерики. – Хватит романтизировать. Он часть того мира. Ты забыла?

Я встала и подошла к своему рабочему столу – огромному деревянному щиту, положенному на два старых комода, заваленному эскизами, тюбиками с краской, фотографиями и прочим хламом, без которого художник не может существовать.

В ящике стола, под слоем бумаг, лежала папка. Та самая, которую я забрала из архива на Виа деи Кантиери.

Я достала её, положила на стол и долго смотрела на пожелтевший картон. Потом развязала бечёвку.

Внутри были документы, которые я искала годами. Доказательства. Факты. Имена, даты, цифры. Всё то, что должно было помочь мне уничтожить империю отца изнутри.

Я знала, что Витторио – ключ. Как правая рука Энцо, он имел доступ ко всему: к счетам, к контрактам, к именам партнёров, к схемам отмывания денег. Через него я могла получить информацию, которая никогда не была бы доступна мне напрямую.

И я получила этот ключ. Ценой года жизни, ценой фиктивного брака, ценой кольца на пальце с дурацкой гравировкой.

Я должна была радоваться. Я должна была праздновать победу.

Вместо этого я сидела и смотрела на документы, и думала о том, как он улыбался, когда я сказала, что из него выйдет неплохой фиктивный муж.

Ночь тянулась бесконечно.

Я пыталась работать – набросала несколько эскизов к новой серии, но всё выходило каким-то нервным, рваным, не тем. Краски ложились неровно, линии сбивались. В конце концов я отшвырнула кисть и пошла на кухню заваривать чай.

Чайник закипал медленно, как будто специально. Я смотрела на своё отражение в тёмном окне – женщина в халате, с растрёпанными волосами, с золотым кольцом на пальце. Жена. Чья-то жена.

Чайник щёлкнул, выключился. Я залила кипятком мятные листья и села за маленький столик у окна, глядя на ночной Лондон.

Где-то там, за тысячи километров, на острове, который я ненавидела и который начинала, кажется, понимать, сидел сейчас Витторио. Может быть, тоже пил что-то. Может быть, тоже смотрел в окно. Может быть, тоже думал обо мне.

А может быть, ему было всё равно. Может быть, для него я была просто пешкой в игре, начатой его мёртвым боссом. Может быть, все эти взгляды и слова были просто частью плана, чтобы завоевать моё доверие и получить контроль над наследством.

Я не знала. Я не могла знать.

И это незнание сводило с ума.

Телефон пиликнул в тишине так громко, что я подпрыгнула.

Я схватила его, едва не уронив чашку.

Сообщение от него: «Не спится. Думаю, ты тоже не спишь. Как там Лондон?»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, несмотря на все мои попытки оставаться холодной.

Пальцы сами застучали по экрану:

«Лондон мокрый, тёмный и шумный. Как всегда. А Сицилия?»

Ответ пришёл быстро:

«Сицилия спит в отличие от меня. Слишком много мыслей».

«О чём?»

Пауза. Я смотрела на три точки, которые прыгали, прыгали, прыгали… и замерли.

Потом новое сообщение:

«О тебе. О том, что будет дальше. О том, правильно ли мы сделали».

Я закусила губу. Писать правду? Играть дальше?

Выбрала правду. Частичную.

«Я тоже думаю об этом. Всё произошло как-то слишком быстро ».

«Ты жалеешь?»

Вопрос, от которого перехватило дыхание.

Жалею ли я? О том, что согласилась на этот брак? О том, что теперь ношу его кольцо? О том, что сижу здесь, в Лондоне, и пишу ему в три часа ночи, вместо того чтобы спать?

«Не знаю, – ответила я честно. – Время покажет».

«Время покажет, – согласился он. – Спокойной ночи, Алессия».

«Спокойной ночи, Витторио».

Я отложила телефон и допила остывший чай.

За окном начинало светать. Лондонский рассвет – серый, неохотный, ползущий по крышам, как усталый кот.

Я легла в кровать и, наконец, провалилась в сон без сновидений.

***

Разбудил меня стук в дверь.

Громкий, настойчивый, совсем не дружелюбный.

Я села в кровати, пытаясь сообразить, где я и который час. Часы показывали полдень. Я проспала почти девять часов – рекорд за последние недели.

Стук повторился.

– Иду! – крикнула я хриплым спросонья голосом.

Накинула халат, на ходу приглаживая волосы, и пошла открывать.

На пороге стояла Сара.

Сара – моя подруга, тоже художница, с которой мы познакомились года три назад на каком-то вернисаже. Она высокая, тощая, с короткими розовыми волосами и пирсингом в носу, вечно одетая во всё чёрное и вечно с сигаретой, даже когда не курит.

– Ты жива? – спросила она вместо приветствия, входя без приглашения. – Я тебе сто раз писала, звонила – ноль реакции. Думала, тебя убили на этой вашей мафиозной Сицилии.

– Не убили, – я закрыла дверь и пошла на кухню ставить чайник. – Как видишь.

Сара прошла за мной, оглядывая студию профессиональным взглядом.

– Новые работы есть? – спросила она, разглядывая холсты.

– Нет. Не было времени.

– А чем ты тогда занималась? – она обернулась и вдруг замерла. – Это что у тебя на пальце?

Я машинально спрятала руку за спину. Поздно.

Сара подошла блище, схватила мою руку и поднесла к свету.

– Золото, – констатировала она. – Обручальное. Ты вышла замуж?

– Не совсем.

– Ага. «Не совсем» замуж не выходят. – Она прищурилась. – Рассказывай.

Я вздохнула. От Сары невозможно было ничего скрыть – она видела людей насквозь, как рентген.

– Давай сначала чай, – предложила я. – Это долгая история.

За чаем я рассказала ей почти всё. О завещании отца, о браке, о Витторио. Почти всё – кроме своей истинной цели. Про то, что планирую разрушить империю, я не сказала никому. Это было слишком опасно.

Сара слушала, не перебивая, только хмыкала и курила в форточку.

– Значит, ты теперь жена мафиози, – подвела она итог, когда я закончила. – Круто.

– Он не мафиози. Он просто… управляющий.

– Ага. Управляющий преступной империей. Какая разница?

Я промолчала, потому что разницы действительно не было.

– И как он? – спросила Сара, затягиваясь. – Красивый? Сексуальный? В постели хорош?

– Сара!

– Что? Я просто спрашиваю.

– Мы не… у нас не было… – я запнулась. – Это фиктивный брак. Мы даже не спали вместе.

Сара посмотрела на меня с выражением глубокого скептицизма.

– Алессия, дорогая. Ты краснеешь, когда говоришь о нём. Ты носишь его кольцо. Ты проснулась в полдень после бессонной ночи, потому что, подозреваю, переписывалась с ним до утра. Какая, к чёрту, фиктивность?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что она была права.

После ухода Сары я долго сидела на кухне и смотрела в одну точку.

Она была права. Я вляпалась. Я, которая поклялась никогда не повторять ошибок матери, вляпалась в мужчину из того самого мира, который разрушил её жизнь.

Но мать любила отца слепо, безоглядно, не видя его недостатков. А я видела. Я знала, кто он, чем занимается, на каких деньгах построена его жизнь. Я знала и всё равно…

Что «всё равно»? Чувствовала? Тянулась? Ждала его сообщений?

Я встала и подошла к мольберту, на котором стоял новый холст – тот самый, с которым я мучилась ночью.

При свете дня он выглядел иначе. Лучше наверно. В нём была энергия, была страсть, была та самая нервная линия, которую я так люблю в работах других и так редко нахожу в своих.

Я всмотрелась в абстрактные формы и вдруг поняла: это он. Не портрет, не фигура – настроение. Его настроение. Тёмное, глубокое, опасное, но с проблесками света, которые пробивались сквозь краску, как лучи солнца сквозь тучи.

– Чёрт, – выдохнула я.

Я написала его. Не специально, не осознанно – просто выплеснула на холст всё, что накопилось внутри, и получился он.

Я стояла перед этим холстом и чувствовала, как рушатся все мои планы, все мои защиты, все мои стены.

Потому что если я уже пишу его – значит, он уже внутри.

До выставки оставалось меньше двух недель.

Дни, чтобы закончить последние работы, согласовать развеску, написать аннотации, встретиться с потенциальными покупателями, дать интервью маленькому художественному журналу, который хотел сделать обо мне статью.

Две недели, чтобы не сойти с ума от мыслей о нём.

Мы переписывались каждый день. Утром он писал «доброе утро», вечером я писала «спокойной ночи». Между этими сообщениями был поток всего – фотографии моих новых работ, его жалобы на Греко, который всё паниковал из-за Ферраро, мои рассказы о Берте, который сегодня опять принёс дохлую мышь, его смешные истории о Лео, который ворчал, что якоря стали делать не те.

Я узнала, что он любит кофе без сахара, ненавидит оперу, хотя вырос на ней, и каждое воскресенье ездит на рынок покупать свежую рыбу. Что у него нет семьи – ни братьев, ни сестёр, только мать, которая умерла, когда он был подростком. Что он не был женат ни разу, и вообще у него были только короткие романы, ни одного серьёзного.

– Слишком много работы, – объяснил он в одном из сообщений. – Слишком мало времени на жизнь.

– А сейчас? – спросила я. – Сейчас есть время?

– Сейчас есть ты. Это важнее.

Я смотрела на это сообщение и не знала, что ответить.

Он говорил такие вещи легко, как будто это было само собой разумеющееся. Как будто я уже была частью его жизни, частью его планов, частью его будущего.

А я? Я всё ещё планировала его уничтожить. Хоть уже и думала, как сделать это помягче.

***

За три дня до выставки он написал: «Я купил билеты. Буду в Лондоне послезавтра. Надеюсь, ты встретишь меня в аэропорту».

Я чуть не выронила телефон. Он приедет. Он правда приедет. Внутри завязался неприятный узел, как и было всякий раз, когда прилетал отец. Будто что-то темное и страшное должно появиться в моём светлом мире.

Я заметалась по студии, не зная, за что хвататься. Убраться? Приготовить что-то? Купить продукты? Переодеться?

Потом остановилась и заставила себя дышать.

– Это просто деловой визит, – сказала я вслух. – Он приедет, посмотрит выставку и уедет. Всё, Алессия.

Но Берт, который сидел на подоконнике и наблюдал за моей истерикой, смотрел на меня скептически. Он явно не верил ни одному моему слову.

Боже, да и я не верила тоже.

День перед его приездом я провела в галерее, помогая Маркусу с последними приготовлениями. Мы развесили все работы, настроили свет, проверили, как выглядит каждое полотно с разных точек.

– Будет хорошо, – сказал Маркус, оглядывая зал. – Очень хорошо. Я пригласил пару серьёзных коллекционеров, одного критика из «Art Review», ну и тусовку, конечно.

– Спасибо, Маркус.

– Не за что. Это моя работа. – Он закурил прямо в зале, хотя это было запрещено. – Мы как-нибудь отпразднуем после?

Маркус был хорошим парнем. Он всегда помогал мне с написанием картин, развлекал, если я валялась дома с температурой. Но на роль куда более важную, чем «просто друг» он не тянул.

– Навряд ли. Сразу после мне нужно будет встретиться с человеком отца.

Парень слегка расстроенно кивнул, но тут же ослепил меня своей улыбкой.

– Конечно, тогда в другой раз.

В ночь перед приездом Вито я не спала совсем.

Лежала в кровати, смотрела в потолок и представляла, как встречу его в аэропорту. Что надену? Что скажу? Как буду смотреть?

Я вспоминала наш последний день на Сицилии. Ресторан над морем, его взгляд, его слова. Как он смотрел на мои руки. Как поцеловал меня в муниципалитете – легко, почти невесомо, но я до сих пор помнила тепло его губ.

– Прекрати, – приказывала я себе в сотый раз. – Прекрати.

Но не могла.

Потому что правда была проста и ужасна: я ждала его. Я хотела его увидеть. Я скучала.

И это значило, что все мои планы, вся моя решимость, вся моя ненависть к миру отца – всё это трещало по швам.

Потому что Витторио Манчини, этот человек с тёмными глазами и опасным прошлым, стал для меня не просто инструментом. Он стал чем-то большим.

И я не знала, что с этим делать.

Глава 5. В моей голове только ты

– Ты моя жена. Фиктивная или настоящая – какая разница? Ты под моей крышей, ты под моей защитой. А защищать я умею.

Витторио

Самолёт начал снижаться над Лондоном, и я прильнул к иллюминатору, как ребёнок, который впервые видит облака.

Внизу простирался бесконечный серый город – огромный, распластанный по холмистой равнине, прорезанный извилистой лентой Темзы, утыканный тысячами огней, которые уже зажглись в предвечерних сумерках. Лондон. Город, который я никогда не любил и в котором никогда не был по-настоящему. Деловые встречи, переговоры, быстрые перелёты туда-обратно – вот и всё моё знакомство с этой столицей туманов.

Но сейчас всё было иначе.

Сейчас я летел к ней.

Я откинулся в кресле и попытался унять странное волнение, которое грызло меня изнутри всю дорогу от Палермо до Лондона. Частный самолёт – подарок Энцо самому себе на шестидесятилетие, теперь формально принадлежащий Алессии, но пока находящийся в моём распоряжении – летел плавно, почти неслышно. Стюардесса, молодая англичанка с безупречной улыбкой, уже в третий раз предлагала шампанское, и я в третий раз отказывался.

Не хотелось пить. Хотелось просто смотреть в иллюминатор и думать.

О ней.

Последние две недели мы переписывались каждый день. Сначала короткие сообщения, потом длинные, потом – ночные разговоры, когда я сидел в своём кабинете с виски, а она – в своей лондонской студии с мятным чаем, и мы говорили обо всём на свете.

Она рассказывала о своих картинах, о выставке, о Берте – коте, который оказался наглым рыжим бандитом, судя по её описаниям. Я рассказывал о делах, о Ферраро, который не унимался, о Лео, который ворчал, что я стал рассеянным и постоянно смотрю в телефон.

– Влюбился, что ли? – спросил он как-то, и я так резко поперхнулся кофе, что он понимающе хмыкнул и больше не возвращался к этой теме.

Самолёт вздрогнул, выпуская шасси. Лондон приближался, становясь всё более отчётливым – крыши домов, огни аэропорта, взлётно-посадочные полосы, похожие на серые ленты. Я застегнул ремень и приготовился к посадке.

Хитроу встретил меня привычной суетой.

Я прошёл частный терминал – никаких очередей, никакого паспортного контроля для тех, у кого есть деньги и связи. Мой помощник всё организовал заранее. Через десять минут после посадки я уже стоял у выхода, где меня ждала машина.

Чёрный Bentley Mulsanne – я заказал его через знакомую компанию, которая специализировалась на аренде автомобилей для таких, как я. Людей, которым нужна не просто машина, а статус. Дорогой, респектабельный, с кожаным салоном и двигателем, который урчит, как сытый лев.

Ключи мне передал молодой человек в униформе, поклонился и исчез. Я сел за руль, отрегулировал сиденье, вдохнул запах новой кожи и дорогого пластика. Хорошая машина. Не моя, но хорошая.

Я посмотрел на часы. Половина шестого вечера. Мы договаривались встретиться у входа в аэропорт в шесть. Она сказала, что приедет на метро – потому что в Лондоне так быстрее, чем на машине в час пик.

Я усмехнулся. На метро. Моя жена ездит на метро.

Я завёл двигатель и выехал с парковки.

Лондонский трафик оказался именно таким, как о нём говорят – плотным, медленным, но каким-то удивительно организованным. Я лавировал в потоке, привыкая к левостороннему движению, и думал о том, что увижу её через несколько минут.

Как она выглядит сегодня? Что на ней надето? Как пахнут её волосы?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и одёрнул. Слишком счастливый вид для человека, который прилетел по делам. Но дела подождут. Сегодня – только она.

Я подъехал к терминалу ровно в шесть.

Припарковался у входа, вышел из машины и прислонился к капоту, оглядывая толпу. Люди выходили из стеклянных дверей непрерывным потоком – с чемоданами, с рюкзаками, с детьми, с усталыми лицами после перелётов. Я вглядывался в каждую женщину, и сердце билось быстрее с каждой секундой.

Где же ты?

И тогда я увидел её.

Она вышла из стеклянных дверей метрополитена, и время словно остановилось.

На ней было длинное пальто цвета верблюжьей шерсти – мягкое, струящееся, распахнутое, под ним простой серый свитер крупной вязки и узкие чёрные джинсы, заправленные в высокие замшевые сапоги на плоском ходу. Волосы распущены – тёмные, блестящие, они падали на плечи мягкими волнами и чуть шевелились на ветру. И глаза – огромные, тёмные, которые смотрели прямо на меня и в которых загорелся тёплый свет, когда она меня увидела. По крайней мере, я хотел так думать.

В руках она держала небольшой бумажный пакет – крафтовый, с логотипом, которого я не разобрал, и прижимала его к груди, как сокровище.

Она улыбнулась – той самой редкой улыбкой, которую я так полюбил за эти две недели, и направилась ко мне.

Я шагнул навстречу.

– Витторио! – сказала она, останавливаясь в полуметре. – Ты прилетел.

– Я же обещал.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал, как внутри разливается тепло. Хотелось обнять её, прижать к себе, вдохнуть запах волос. Но я сдержался. Пока.

– Красивая машина, – заметила она, кивнув на Bentley. – Прямо как в кино про мафию.

– В кино про мафию обычно на чёрных мерседесах ездят, – усмехнулся я. – А это просто… комфорт.

– Ага. Конечно. – Она закатила глаза, но улыбалась. – Слушай, я тут как дурочка уже вызвала такси. Не думала, что у тебя и тут свой автопарк.

Я рассмеялся.

– Отменить можешь?

– Уже отменила. Пока шла к тебе, написала в приложении. Штраф, конечно, взяли, но это мелочи.

– Я компенсирую.

– Не надо. Это я виновата, не рассчитала. – Она подняла пакет. – Вот, держи. Это тебе.

Я взял пакет, заглянул внутрь. Там лежали булочки – мягкие, румяные, политые белой глазурью, с орехами сверху. Пахло корицей и сдобой так, что у меня потекли слюнки.

– Что это?

– Синабоны. – Она улыбнулась. – Ты говорил, что любишь сладкое. А в Лондоне лучшие синабоны именно в этой кофейне. Я специально заехала по дороге, пока ты летел.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Она купила мне булочки. Она помнила, что я люблю сладкое. Она специально заехала, чтобы встретить меня с гостинцем.