Год и вся жизнь

– Спасибо, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло. – Это очень… очень мило.

– Я знаю, ты не любишь слово «мило», – усмехнулась она. – Но пожалуйста. Просто прими.

Я убрал пакет в машину, на заднее сиденье, чтобы не помять. Потом открыл переднюю пассажирскую дверь.

– Прошу, синьора Манчини.

Она засмеялась – легко, свободно, запрокинув голову.

– Звучит странно.

– Привыкай.

Она села в машину, и я закрыл дверь. Обошёл капот, сел за руль.

В салоне запахло её духами – теми самыми, цитрусовыми с ноткой ванили. Я глубоко вдохнул, стараясь, чтобы она не заметила.

– Куда едем? – спросил я, выруливая с парковки.

– Ко мне, конечно. Я приготовила ужин. Ну, как приготовила… заказала из ресторана, но разогрею сама. Будем считать, что это я.

– Звучит идеально.

– А завтра – открытие выставки. Ты не передумал?

– Нет. Я приехал именно за этим.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты всё-таки серьезно?

– Правда.

– Не могу поверить, сам Виттерио Манчини прилетел ко мне ради искусства.

Она отвернулась к окну, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

Мы ехали по Лондону, и я впитывал каждую деталь.

Город вечером был прекрасен – старинные здания, подсвеченные огнями, красные автобусы, чёрные кэбы, люди с зонтами, несмотря на то, что дождя не было. Алессия комментировала всё, что мы проезжали – вот здесь лучшая пицца, но ты же с Сицилии, тебе не понравится, вот тут модная галерея, вот здесь живёт мой приятель-скульптор, у него вечно вечеринки, вот тут я покупаю сыр…

Я слушал и улыбался. Мне нравился её голос, нравилось, как она оживлялась, рассказывая о своём городе. Лондон был её домом, и она любила его – это чувствовалось в каждом слове.

– А вот здесь, – она указала на высокое здание из красного кирпича с огромными окнами, – здесь я живу.

Я припарковался у входа.

Район оказался неожиданно живым – кафе, бары, магазинчики, везде люди. Совсем не похоже на мою виллу на скале.

– Хорошее место, – сказал я.

– Лучшее. – Она вышла из машины и достала ключи. – Поможешь с вещами?

– Конечно.

Я взял свою небольшую сумку – я путешествовал налегке – и пакет с синабонами, и пошёл за ней.

Лифта не было – только старая каменная лестница, пахнущая краской и сыростью. Третий этаж. Она открыла дверь, и я вошёл внутрь.

Я замер на пороге.

Это было невероятное пространство.

Огромная комната с высоченными потолками и окнами во всю стену, за которыми открывался вид на вечерний Лондон. Повсюду – картины. На мольбертах, на стенах, прислонённые к стенам. Абстракции, полные цвета и эмоций. Пахло масляной краской, скипидаром и её духами. В углу стояла широкая кровать, заваленная подушками и книгами. Рядом – большой деревянный стол, заваленный тюбиками и кистями. Кухонный уголок – маленький, но уютный.

И везде – кошачья миска, кошачья лежанка, кошачьи игрушки.

На подоконнике, свернувшись клубком, лежал огромный рыжий кот. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением глубочайшего презрения и снова закрыл.

– Это Берт, – представила Алессия. – Он главный здесь.

– Вижу.

Я поставил сумку и прошёл вглубь студии, рассматривая картины. Они были прекрасны. Я ничего не понимал в абстрактном искусстве, но эти полотна задевали что-то внутри – глубину, слои, фактуру. Каждая работа дышала эмоцией.

– Это всё твоё?

– Да. Ну, не всё. Некоторые уже проданы, ждут отправки. А это – для выставки.

Она подошла к одному холсту – большому, почти в человеческий рост, на котором переплетались тёмные и светлые тона, создавая ощущение глубины и движения.

– Это моё любимое, – сказала она тихо. – Называется «Возвращение».

Я смотрел на картину и чувствовал что-то знакомое. Море? Скалы? Сицилия?

– Это… это там? – спросил я.

– Да. Это остров. Каким я его запомнила. И каким начала понимать только сейчас.

Она повернулась ко мне. Мы стояли близко – слишком близко. Я чувствовал тепло её тела, видел каждую ресницу.

– Витторио, – сказала она шёпотом.

– Что?

– Я рада, что ты приехал.

Я не выдержал.

Я протянул руку и коснулся её лица – осторожно, боясь спугнуть. Щека была мягкой, тёплой. Она не отстранилась, наоборот – чуть прикрыла глаза и повернула голову, прижимаясь к моей ладони.

– Алессия… – начал я.

– Не говори ничего, – перебила она. – Просто… просто будь здесь.

Я убрал руку. Не время. Не место. Она сама должна сделать шаг, если захочет.

– Хорошо, – сказал я. – Я здесь.

Она улыбнулась и отступила.

– Пойдём на кухню. Я разогрею ужин, и ты расскажешь мне, как там Сицилия. И про Ферраро. И про всё.

– Идём.

Мы пошли на кухню, и я вдруг понял, что именно этого мне не хватало все эти годы. Не роскоши, не власти, не денег. А вот этого – простого вечера с женщиной, которая готовит ужин, и кота на подоконнике, и вида на город в окне.

Обычной человеческой жизни.

Энцо знал. Чёрт бы его побрал, он знал.

Кухня у Алессии оказалась крошечной – просто узкое пространство вдоль стены, где помещались двухконфорочная плита, маленький холодильник, раковина и пара навесных шкафчиков. Но всё было организовано с какой-то уютной хаотичностью – баночки со специями, связки чеснока, бутылки оливкового масла разной степени наполненности, чашки с отбитыми краями, которые жалко выбросить.

Я сел за маленький деревянный стол, покрытый выцветшей клеёнкой в цветочек, и наблюдал, как она хлопочет у плиты.

Алессия двигалась легко, грациозно, как будто танцевала. Она достала из холодильника контейнеры с едой, переложила содержимое в сковородки и кастрюльки, включила огонь. Пахло томатами, базиликом, чесноком – Сицилией.

– Ты заказала итальянское? – спросил я.

– А что ещё заказывать для сицилийца? – усмехнулась она, не оборачиваясь. – Паста по-сицилийски, рыба, запечённая с лимоном, и тирамису на десерт. Всё из ресторана неподалёку. Хозяин – неаполитанец, так что, надеюсь, тебя не оскорбит.

– Неаполь и Сицилия – вечные соперники, но в еде они едины, – улыбнулся я. – Спасибо.

Она обернулась, и на мгновение наши взгляды встретились. В её глазах было что-то тёплое, почти нежное. Она отвела взгляд первой.

– Ты говорил, что любишь пасту, – сказала она, помешивая соус. – Я запомнила.

Я промолчал. Потому что если бы открыл рот, сказал бы что-то слишком откровенное. Что я люблю не просто пасту. Что теперь я люблю, когда она готовит для меня. Что я вообще много чего в ней люблю, хотя мы знакомы всего ничего.

Вместо этого я оглядел кухню и заметил на подоконнике несколько фотографий в рамках. Старые, выцветшие. Я встал и подошёл ближе.

На одной была молодая женщина, очень похожая на Алессию – те же тёмные волосы, те же огромные глаза, только взгляд мягче, печальнее. Она сидела на скамейке, держа на руках маленькую девочку. Девочка смеялась, тянула руки к камере.

– Это твоя мать? – спросил я тихо.

Алессия замерла у плиты. Потом подошла ко мне, встала рядом. Я чувствовал её тепло, слышал дыхание.

– Да. Это мы за год до… до того, как всё случилось. Мне здесь восемь

– Ты похожа на неё.

– Все говорят. – Она взяла фотографию в руки, провела пальцем по стеклу. – Она была красивая. И несчастная.

– Ты расскажешь мне о ней?

Алессия посмотрела на меня долгим взглядом.

– Зачем тебе?

– Затем, что она часть тебя. А я хочу знать тебя. Настоящую.

Она отвернулась, поставила фотографию на место.

– Не сегодня, Витторио. Сегодня – хороший день. Не хочу портить его прошлым.

Я кивнул. Не стал настаивать.

Мы вернулись к плите. Она доваривала пасту, я накрывал на стол – достал тарелки, приборы, бокалы. Нашёл в холодильнике бутылку белого вина, открыл и разлил по бокалам.

– За встречу, – сказал я, поднимая свой.

– За встречу, – отозвалась она.

Мы чокнулись. Вино было лёгким, чуть терпким, с фруктовым послевкусием.

– Хорошее, – сказал я.

– Я старалась.

Мы сели за стол. Паста оказалась идеальной – al dente, с насыщенным томатным соусом, кусочками рыбы и каперсами. Я ел и чувствовал, как напряжение последних недель отпускает. Здесь, в этой крошечной кухне, с этой женщиной напротив, я мог быть просто собой. Не правой рукой босса, не наследником империи, не мишенью для Ферраро. Просто Витторио.

– Как там Сицилия? – спросила она, наматывая пасту на вилку. – Ферраро не успокаивается?

– Не успокаивается, – признался я. – Его люди всё чаще появляются в порту. Мы пока держим оборону, но долго так продолжаться не может. Нужно что-то решать.

– И что ты решишь?

– Не знаю. – Я отпил вина. – Энцо всегда говорил: «Не начинай войну, если не готов её закончить». Я не готов. Пока.

– А когда будешь готов?

– Когда пойму, что защищать есть что.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Ты защищаешь не просто бизнес, да? Ты защищаешь людей. Рабочих, их семьи.

– Да. И себя. – Я усмехнулся. – Я не альтруист, Алессия. Я просто не хочу, чтобы всё, что мы строили, досталось такому, как Ферраро. Он хуже. Он действительно зло.

– А ты? Ты не зло?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрел в её глаза и видел в них не обвинение, а искреннее любопытство.

– Не знаю, – ответил я честно. – Я делал вещи, которыми не горжусь. Но я никогда не убивал без причины. Никогда не трогал женщин и детей. Никогда не предавал тех, кто мне доверял.

– Этого достаточно, чтобы быть хорошим?

– А кто сказал, что я хочу быть хорошим? – я улыбнулся. – Я просто хочу быть тем, кто смотрит на себя в зеркало и не отворачивается.

Она молчала долго. Потом кивнула, как будто приняла какое-то решение.

– Я понимаю, – сказала она тихо. – Я тоже хочу смотреть на себя в зеркало.

После ужина мы пили кофе и ели синабоны, которые она купила. Булочки оказались невероятно вкусными – мягкими, сладкими, с хрустящими орешками. Я съел две, потом третью, и она смеялась, глядя на меня.

– Ты как голодный ребёнок, – сказала она.

– Я невероятно люблю сладкое. И давно не ел домашнего.

– Это не домашнее.

– Но куплено с душой. Это главное.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

Мы переместились в гостиную – вернее, в ту часть студии, где стоял диван и два кресла, заваленные книгами и каталогами выставок. Алессия собрала всё в одну кучу, освободив нам место. Я сел на диван, она устроилась в кресле напротив.

Берт, кот, всё это время наблюдавший за нами с подоконника с выражением королевского неодобрения, наконец соизволил спрыгнуть и подойти ко мне. Он обнюхал мои ботинки, потом штанину, потом прыгнул на диван и уселся рядом, свернувшись клубком.

– Ого, – удивилась Алессия. – Он к незнакомцам обычно не подходит.

– Значит, я свой.

– Значит, он чувствует, что ты… – она запнулась.

– Что я?

– Не знаю. Что ты хороший наверно.

Я погладил кота. Берт заурчал, как трактор.

– Коты не ошибаются, – сказал я. – Так говорят.

– Так говорят. – Подтвердила она мои слова.

Мы замолчали. В студии было тихо – только урчание кота да далёкий шум города за окном. Вечерний Лондон светился тысячами огней, и этот свет просачивался сквозь огромные окна, рисуя на полу длинные тени.

– Расскажи мне о своей выставке, – попросил я. – Завтра я её увижу, но хочу услышать от тебя.

Она оживилась. Глаза загорелись, жесты стали более энергичными. Она рассказывала о концепции, о том, как выбирала работы, как мучилась с названиями, как боялась, что никто не поймёт. Я слушал и смотрел на неё. На то, как она откидывает волосы с лица, как жестикулирует, как хмурится, когда ищет нужное слово.

– …и я надеюсь, что хотя бы пара работ продастся, – закончила она. – Тогда смогу спокойно работать дальше, не думая о деньгах.

– Продадутся, – сказал я. – Я куплю.

– Что? – она удивилась. – Витторио, не надо. Это дорого.

– Я серьёзно. Выберу ту, которая больше всего понравится, и куплю. Повешу на вилле. Чтобы ты была там даже когда тебя нет.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты правда хочешь, чтобы моя картина висела в доме моего отца?

– Это теперь твой дом. И мой. На год, разумеется. Почему бы не украсить его твоим искусством?

– Это странно.

– Вся наша жизнь странная. Помнишь?

Она усмехнулась.

– Помню.

Разговор постепенно перешёл на более личные темы. Она расспрашивала о моём детстве, о том, как я попал к Энцо, о моей матери.

Я рассказывал неохотно – не потому, что не доверял, а потому что эти воспоминания были слишком болезненными. Но с ней почему-то хотелось быть откровенным.

– Мой отец был алкоголиком, – сказал я. – Он проиграл всё, что можно. Мать работала на трёх работах, чтобы меня прокормить. А потом умерла – сердце не выдержало. Мне было пятнадцать.

– Как ты выжил?

– На улице. Воровал, дрался, делал всё, чтобы не сдохнуть с голоду. А потом встретил Энцо. Он увидел во мне что-то. Не знаю что именно, но он дал мне шанс.

– И ты стал тем, кем стал.

– Да. И я благодарен ему. Несмотря ни на что.

Она молчала, глядя на меня. В её глазах было что-то понимание. Как будто она тоже знала, что такое терять и выживать.

– Мы похожи, – сказала она тихо. – Ты потерял мать. Я потеряла мать. Ты выживал на улице. Я выживала в Лондоне, вдали от всего, что знала. Мы оба научились никому не доверять.

– И оба оказались в ловушке, расставленной Энцо.

– Да. – Она улыбнулась. – Он знал, что делал.

– Он всегда знал.

В какой-то момент я заметил, что она устала. Глаза слипались, движения стали замедленными.

– Ты хочешь спать, – сказал я. – Мне, наверное, пора в отель.

– В отель? – она удивилась. – Зачем? У меня есть диван. Раскладывается. Очень удобный, между прочим.

– Алессия, я не могу…

– Можешь. Это Лондон, а не Сицилия. Здесь никто не узнает, что муж и жена спят в разных комнатах. А если узнают – нам всё равно.

Я колебался. С одной стороны, оставаться у неё было рискованно – для моего самоконтроля. С другой стороны, уезжать в отель посреди ночи, когда она предлагала остаться, было глупо.

– Хорошо, – сдался я. – Останусь.

Она встала, достала из шкафа постельное бельё, подушку, одеяло. Мы вместе разложили диван – он действительно оказался удобным, широким, с хорошим матрасом.

– Ванная там, – указала она. – Полотенца на полке. Зубная щётка новая в ящичке – я купила, на всякий случай.

– Ты предусмотрительная.

– Я просто… – она запнулась. – Я просто хотела, чтобы тебе было комфортно.

Мы стояли близко. Очень близко. Я смотрел в её глаза и видел в них отражение своих собственных чувств – смятение, надежду, страх.

– Спокойной ночи, Витторио, – прошептала она.

– Спокойной ночи, Алессия.

Она ушла в свою кровать, зарывшись в ворох подушек. Я лёг на диван. Берт, предатель, перебрался ко мне и устроился в ногах.

Я лежал и смотрел в потолок. Слушал её дыхание. Слушал урчание кота. Слушал далёкий шум Лондона.

И думал о том, что Энцо был прав. Мы действительно одиноки. Мы действительно заслуживаем шанса. Мы действительно нужны друг другу.

Вопрос был только в том, хватит ли нам смелости признать это.

***

Утром я проснулся от запаха кофе.

Я открыл глаза и увидел Алессию, стоящую у плиты. На ней была огромная мужская рубашка – моя? Нет, слишком старая, выцветшая. Наверное, чья-то из прошлой жизни. Волосы собраны в небрежный пучок, босые ноги, на щеке – след от подушки.

Она обернулась, увидела, что я смотрю, и улыбнулась.

– Доброе утро, засоня. Кофе будет через минуту.

– Доброе утро.

Я сел на диване. Берт недовольно мявкнул – я его потревожил – и перебрался на спинку.

– Как спалось? – спросила она, ставя передо мной чашку.

– Хорошо. Удивительно хорошо.

– Диван удобный?

– Диван удобный. Но дело не в диване.

Она покраснела чуть-чуть и отвернулась к плите.

– Я приготовлю завтрак. Яичница, тосты, авокадо. Ты как?

– Звучит идеально.

Я пил кофе и смотрел, как она хлопочет. И думал о том, что именно так должна выглядеть настоящая жизнь. Не переговоры, не разборки, не вечное напряжение. А вот это утро, этот кофе и эта женщина.

– О чём задумался? – спросила она, ставя передо мной тарелку.

– Да так. Красивый город.

Мы сидели и завтракали, и за окном вставал серый лондонский день, и кот урчал на спинке дивана, и всё было правильно.

***

Открытие выставки было назначено на семь вечера.

Днём мы гуляли по Лондону. Алессия показывала мне свои любимые места – маленькие парки, книжные магазины, кафе, где делают лучший чай в городе. Мы болтали обо всём и ни о чём, держались за руки, и это было так естественно, как будто мы делали это всю жизнь.

К вечеру она начала нервничать.

– Вдруг никому не понравится? – спрашивала она, перебирая вещи в шкафу. – Вдруг я зря всё это затеяла?

Я подошёл и положил руки ей на плечи.

– Послушай меня, – сказал я. – Ты талантлива. Твои картины – это часть тебя. Они прекрасны. И люди это увидят.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, потому что тоже я вижу.

Она посмотрела на меня. В глазах стояли слёзы – не грусти, а благодарности.

– Спасибо, Витторио.

– Не за что.

Она выбрала платье – длинное, тёмно-синее, с открытыми плечами. Когда она вышла из ванной, я забыл, как дышать.

– Ты… – начал я.

– Знаю. – Она улыбнулась. – Ты уже говорил. Но спасибо.

Я надел тёмно-серый костюм – тот самый, в котором был на свадьбе. Она посмотрела, кивнула одобрительно.

– Хорошо выглядишь, муж.

– Ты лучше, жена.

Мы вышли в лондонский вечер, и я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Но он только начинался.

Глава 6. Обратно в клетку

– Я умею ждать, Алессия. Ждал Энцо десять лет. Подожду и тебя. Даже если ты сама не знаешь, чего хочешь.

. Витторио

Галерея «White Box» находилась в районе Шордич – бывшее промышленное здание, переделанное в выставочное пространство с белыми стенами, бетонным полом и огромными окнами, выходящими на оживлённую улицу. Мы подъехали ровно в семь, когда лондонский вечер уже окончательно вступил в свои права, зажглись фонари, и народ потянулся к входу – модно одетые люди, женщины на высоких каблуках, мужчины в стильных очках, все с бокалами в руках и с выражением профессионального интереса на лицах.

Алессия вышла из машины первой, и я заметил, как она глубоко вздохнула, собираясь с силами. Плечи расправились, спина выпрямилась, на лице появилась та самая маска спокойной уверенности, которую я уже видел на Сицилии – когда она сидела на чтении завещания, когда стояла под дождём, когда говорила мне свои условия.

– Готова? – спросил я, подходя ближе.

– Нет, – честно ответила она. – Но придётся.

– Я рядом.

Она посмотрела на меня коротко, и в этом взгляде мелькнуло что-то – благодарность? тепло? – но тут же исчезло. Она кивнула и шагнула в дверь, которую уже открывал перед нами молодой человек в чёрном.

Я вошёл следом.

Внутри галерея оказалась больше, чем я ожидал. Просторный зал с высоким потолком, разделённый на несколько зон с помощью передвижных перегородок. Повсюду висели картины Алессии – я узнавал их по тем работам, что видел в студии, и по новым, которые были развешаны на стенах. Свет был выставлен идеально – мягкие лучи падали на холсты, подчёркивая текстуру краски, игру цветов, глубину абстрактных форм.

Народу уже собралось порядочно – человек пятьдесят, наверное, и всё прибывали. Звон бокалов, гул голосов, смех, восклицания. Кто-то уже стоял у картин, внимательно изучая, кто-то просто общался, держа в руках фужеры с шампанским.

Алессию сразу окружили.

– Алессия, дорогая! – высокая женщина в ярко-красном платье бросилась к ней с объятиями. – Это гениально! Просто гениально!

– Спасибо, Марго, – Алессия улыбнулась, но я заметил, как напряглись её плечи.

– Познакомишь со своим спутником? – женщина перевела взгляд на меня, оценивающе, с интересом.

– Это Витторио, – сказала Алессия коротко. – Мой… друг из Италии.

– Друг? – Марго подняла бровь. – Очень приятно. Италия, как романтично. Вы художник?

– Нет, – ответил я. Вести светский диалог мне не хотелось.

Марго хмыкнула, но больше вопросов задавать не стала – её уже увлекла какая-то другая тема.

Я отошёл в сторону, давая Алессии пространство. Она была здесь главной звездой, и я не хотел мешать. Встал у стены, взял бокал шампанского с подноса проходящего официанта и начал наблюдать.

Она двигалась в толпе, как рыба в воде. Улыбалась, кивала, обменивалась поцелуями в щёку с незнакомыми мне людьми, кого-то обнимала, кому-то что-то объясняла, показывая на картины. Со стороны казалось, что это её стихия – светская жизнь, искусство, тусовка. Но я видел, как она незаметно сжимает пальцы в кулак, когда очередной гость слишком долго говорит, как прячет глаза, когда кто-то задаёт слишком личный вопрос.

Она играла роль. Как и на Сицилии. Только здесь роль была другой – не холодной дочери мафиози, а талантливой художницы, открытой миру.

Я пил шампанское и думал о том, сколько в ней вообще ролей. И какая из них настоящая.

Где-то через час, когда народ уже изрядно подвыпил и разговоры стали громче, я заметил его. Какого-то блондинистого парня. Высокий, худощавый, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный хвост, в чёрном пиджаке, небрежно накинутом на белую футболку. Типичный представитель лондонской творческой богемы – таких здесь было полно. Но этот выделялся. Во-первых, тем, как он смотрел на Алессию. Во-вторых, тем, как близко он к ней стоял.

Он подошёл к ней, когда она разговаривала с пожилой парой у центральной картины. Подождал, пока пара отойдёт, и тут же занял освободившееся место.

– Алессия, – сказал он, и даже на расстоянии я услышал в его голосе что-то собственническое. – Ты потрясающе выглядишь. И работы – божественно.

– Спасибо, Оливер, – ответила она. Улыбнулась, но я заметил, как чуть дрогнули уголки губ. Не от смущения. От чего-то другого.

Оливер. Запомним.

Я сделал глоток шампанского и постарался не обращать внимания. Но не получалось. Я смотрел, как он наклоняется к ней, чтобы что-то сказать на ухо, как касается её локтя, как она смеётся – вежливо, но не слишком искренне.

Ничего особенного. Просто гость. Просто знакомый.

Но рука, сжимавшая бокал, напряглась.

Они говорили долго. Минут пятнадцать, наверное. Он не отходил от неё, хотя вокруг было полно других людей, других картин, другого шампанского. Он стоял рядом и говорил, говорил, говорил, и она слушала.

Потом к ним подошёл ещё кто-то, и Оливер наконец отступил. Но ненадолго. Через полчаса я снова увидел его рядом с ней – на этот раз у выхода на маленький балкон, где курили гости. Он что-то говорил, она кивала, и ветер трепал её волосы.

Я поймал себя на том, что сжимаю зубы.

– Не напрягайтесь, – раздался голос рядом.

Я обернулся. Рядом стоял мужчина лет тридцати, в очках без оправы, с неизменной сигаретой в зубах. Он смотрел на меня с любопытством.

– Простите?

– Я говорю, не напрягайтесь, – повторил он. – Это Оливер. Он ко всем так подходит. Профессиональный обниматель и целователь. Считает себя главным критиком Лондона, хотя написал за свою карьеру три заметки в никому не нужный журнал.

Я усмехнулся.

– Вы его знаете?

– Я Маркус, – он протянул руку. – Владелец этой галереи. А вы, насколько понимаю, тот самый друг из Италии.