- -
- 100%
- +
Белокурая. Редкое.
Никита. А не жалко время тратить на меня?
Белокурая. Не жалко. Во-первых, ты красивый. Во-вторых, ты мне интонационно интересный.
Никита. Интонационно? Так это я только с тобой… выполз из своей раковины… в миру я другой…
Белокурая. Люди затем и ходят по Интернету, чтобы снимать маску. В миру я тоже другая.
Никита. А насчет крыльев – права… Я выбился из провинции, прошел через все. Воевал, чтобы теперь не было стыдно перед сыном, что папа от армии косил… В МГУ поступил сам. Все сделал сам.
Белокурая. Ум, честь и совесть, короче…
Никита. Не знаю, зачем все это тебе говорю… наверно, чтобы вызвать улыбку…
Белокурая. На ком тебе еще так пафосно оторваться? А сына тоже в армию отправишь, чтобы ему не было стыдно перед его сыном?
Никита. Нет. В этой мясорубке сейчас делать нечего. Ты небось сейчас еще десятку мужиков по «аське» параллельно мозги пудришь?
Белокурая. Начались сцены ревности?…
Никита. А вот я всех остальных убрал… тебя почему-то невозможно ни с кем и ни с чем совмещать…
Белокурая. Как в рекламе бульона: «Любовь с первой ложки»?
Никита. Тебе предлагают заполнить только часть – ты забираешь все! Крупными мазками!
Белокурая. Такой недостаток есть. Странно, что это даже по «аське» слышно.
Никита. Я в «аське» давно сижу. Мне по ней человека сразу слышно. Ухи-то разведчицкие…
Белокурая. Мне мужья именно это и инкриминировали: что меня много, что я сломала им хребет…
Никита. За свой хребет я не сильно боюсь… Там достаточно позвонков и так травмировано.
Белокурая. Так вроде я замуж за тебя не собираюсь. С меня штампов хватит.
Никита. Значит, хребет в полной безопасности… а твоему мужу не завидую.
Белокурая. Кстати, у нас сегодня годовщина свадьбы. Сходим по этому поводу в красивый кабак…
Никита. Мириться?
Белокурая. Мы ж не ссорились… мы осознали. Это другой жанр. Идем не мириться, а прикалываться над жизнью и над собой. Ладно, пока. Пора и работой заняться…
Никита. Пока. Желаю приятного ужина, хотя плохо себе представляю этот жанр…
Вокруг стояли шум и гам. И парень из светской хроники, как обычно, уговаривал коллег сходить на тусовки, потому что не успевал сам.
– Елена, ну я вас не прошу сходить в Исторический музей. Там внизу ресторан «Красная площадь» и в нем «пушкинский обед». По меню из Онегина: ростбиф окровавленный и подобная фигня… – прижимал он руки к груди. – Это отдел культуры сходит. Но в Академии художеств в ресторане Церетели собираются политтехнологи. Это чисто ваше мероприятие…
– У меня под картинами Церетели пища не усваивается, – ответила Елена. – И вообще я сегодня отмечаю последнюю годовщину третьей свадьбы…
– Я вашего юмора до конца никогда не понимал, – нахохлился парень из светской хроники.
– Это потому, что я практически не острю. Как говорил Уайльд: «На свете нет ничего смешнее правды…» – улыбнулась Елена.
Села к компьютеру и начала подкрашиваться. На экране загорелось имя «Айсберг».
Айсберг. Я по тебе очень соскучился. Как поживаешь?
У Елены словно сразу заныли все зубы. Она пересилила себя и вежливо ответила:
– Отлично. А ты?
Айсберг. У меня подавленное настроение.
Белокурая. Что-то случилось?
Айсберг. Попугай болеет все сильней.
Белокурая. Так не экономь на ветеринаре.
Айсберг. Это ерунда все ваши ветеринары-неофиты… Лучше давай встретимся.
Белокурая. Полагаешь, это поможет попугаю?
Айсберг. Романтическая встреча поможет мне.
Белокурая. Романтическая встреча – это в твоем понимании половой акт сразу при встрече?
Айсберг. Давай сразу. Тоже интересно.
Белокурая. Не вижу в этом ничего романтического…
И подумала: «С тобой по крайней мере!»
Айсберг. Почему?
Белокурая. Ну неужели ты не въезжаешь, что такие бабы, как я, на дороге не валяются? И в то, сколько у тебя конкурентов и каких? И как часто они моют машину…
Айсберг. Но нам интересно общаться!
Белокурая. Так ты же не общаться предлагаешь. Точнее, общаться гениталиями. А вдруг это будет не так интересно?
Айсберг. Знаешь, я уже задумываюсь, что недолго осталось жить. А ты?
Белокурая. Ну и переходы у тебя… А я не задумываюсь. Я только жить начинаю!
Айсберг. Это философская проблема.
Белокурая. Ты за это время стал философом?
Айсберг. Я всегда им был!
Белокурая. Извини, мне надо срочно уходить. Важная встреча.
Айсберг. Я на тебя никогда не обижаюсь.
Елена злобно выключила компьютер. Жмот чертов, сначала на попугае экономит, а потом на жалость давит…
Она доехала на молодом кавказском частнике, активно кокетничая с ним и замечая, что мысль о разводе словно ослабила упряжь. И позволила направо и налево делать глазки.
Обычно не точный Караванов уже сидел за столиком и тянул рюмку коньяка. «Боится!» – нежно подумала Елена.
– Как настроение? – спросил Караванов. – А у меня замечательное…
– И у меня ничего, – улыбнулась Елена. – Начинаю новую жизнь. Успехи уже есть…
– Не сомневаюсь… – скривился Караванов. – Лиде сейчас скажем?
– Зачем ужин портить? Я уж ей сама… порциями…
– Хорошо… Завтра с утра, как я уже говорил, еду… Второй тур деловых игр, – приосанившись, напомнил он.
– Вернешься и сразу в президенты, – мягко пошутила Елена.
Ужасно трогала эта игра Караванова в прятки с самим собой. Ну съездит он на игры; ну, назначат его там начальником земного шара; ну, даст ему по этому поводу молодуха… И что? Он уже все равно не успеет стать взрослым и ответственным: нормально родить ребенка и вырастить как своего, нормально отвечать за жену и держать ее в эмоциональном поле взрослого человека, а не кормиться ее материнской энергией… блажен, кто смолоду был молод.
И ведь какое-то время ей было сладко его баюкать. Она восхищенно разглядывала, как пухлый Караванов по-детски сопит во сне и подкладывает под щеку кулак. Как взвизгивает, порезавшись; как трет глаза кулаками. Караванов был нужен ей как страшно недолюбленный в детстве, потому что она могла обрушить на него всю нежность, уже лишнюю для резко выросшей Лиды. Она тетешкала мужа-ребенка; но готова была тетешкать на условиях, что он не будет вырастать, не впадать в хамский переходный возраст, грубить маме, кричать, что теперь все может сам… и искренне верить в это. Она любила говорить: слабый человек жизнь преодолевает, а сильный – осваивает. Караванов и повзросление свое не осваивал, а преодолевал, тревожно прислушиваясь к самому себе и нервно оглядываясь на окружающих.
– Я закажу себе вот этот салат с крабами, бефстроганов. А потом буду думать про десерт… Или лучше мороженое? Нет, пожалуй, десерт, – бубнил Караванов.
И то, что он всегда проговаривал вслух, что собирается есть, надевать, пить, курить и делать, казавшееся прежде таким трогательным, немыслимо взбесило ее. И она чуть не ляпнула: «Боже мой! Кому интересно, что ты будешь есть?» В смысле: «Я больше тебе не мама!»
Странно, но говорить было совсем не о чем. Караванов был практически подружкой, в отличие от первых двух мужей, она могла с ним обсуждать практически все. И вдруг это рухнуло в одночасье.
Молчали и сосредоточенно жевали, пока не появилась Лида, сонная и возбужденная одновременно. Затараторила о своем новом друге Вадике и вчерашнем концерте, начала клянчить деньги на новую куртку, пить ореховую водку, делать глазки парням за соседним столиком, есть винегрет одновременно с мороженым. Одним словом, ей было не до взрослых… и… слава богу!
Караванов пытался сосредоточить ее на логике деловых игр, даже нарисовал на салфетке расклад, на котором Лида будет директор завода, Елена – руководитель энергокомплекса, а он – губернатор. И стрелочками отметить, как правильно строить между ними коммуникации. У Лиды в глазах было написано: «Мне бы ваши заботы, господин учитель…»
– Поздравляю со счастливым браком! Желаю… – сказала Лида, подняв рюмку ореховой водки, и вдруг осеклась: – А чего это вы такие?
– Мы, зайка, думаем, что нам было бы полезно развестись, – неожиданно для себя самой сказала Елена. – И уже практически это решили…
– Да? – спросила дочка, и Елена не услышала в этом «да?» ничего трагического.
– Подробности письмом… Лучше расскажи про своего нового мальчика, – мягко увела Елена тему, увидев, как напрягся Караванов.
Выходили из «Пушкина» поздно, в меру пьяные и в меру сосредоточенные. Шли по пустому городу. Елена машинально взяла Караванова под одну руку, Лида – под другую. Лида запела «Естудей», Караванов подтянул. Елена почувствовала себя пионервожатой с отрядом, возвращающимся с моря…
Предложила пройтись по пустому Арбату. Она знала, что Караванову с утра уезжать, а вещи еще не собраны. Но очень хотелось. Караванов промолчал, ему было удобней, чтоб она сама приняла решение. Елена иронично посмотрела на него и с вызовом сказала:
– Молчанье – знак согласья!
Караванов обиженно посмотрел на нее, но не запротестовал. На Арбате было совсем пусто. Лида горланила песни, Елена улыбалась, а Караванов покупал в каждом киоске пиво.
Прошли мимо однорукой принцессы Турандот, охотники на цветные металлы недавно ампутировали ей предплечье. Лида заныла про свои высокие каблуки. Караванов прилично выпил и покладисто плелся. Все время подшучивал над Еленой, взяв Лиду в сообщники. На Арбате было тихо, камни стучали под ногами, и редкие парочки жались друг к другу на ветру. Елена расслабилась, и, напевая, вспоминала, как они познакомились с Каравановым, как гуляли здесь же, взявшись за руки, заходя во все подряд кафешки… накупая все подряд сувениры…
Недалеко от Плотникова переулка на асфальте лежал седой человек. Конфигурация его лежания подразумевала глубокую нетрезвость, но Елене бросились в глаза пышные седые волосы, портфель и приличные ботинки, и показалось, что он похож на Айсберга. Возле седого стоял плечистый малорослый кавказец.
Он начал снимать с лежащего ботинки, а сняв – бить ногой в живот.
У Елены внутри все сжалось, она даже не успела подумать, что, когда тебе больно от предательства, когда ты ходишь в облаке ровно разлитой по телу боли, начинаешь острее реагировать на то, что при тебе делают больно другому. Даже если он в полной отморозке…
Она подбежала к кавказцу, достала мобильный из сумочки и стала обещать вызвать милицию. Тот начал кричать на плохом русском, оправдываться про ботинки, что он таким способом помогал седому трезветь… Елена сказала, что если он через две минуты не исчезнет, то она вызовет милицию. Тут Лида бросила кавказцу какую-то оскорбительную фразу. Что получилось дальше, Елена не поняла, но кавказец ринулся на Лиду, подоспел Караванов, и они втроем покатились клубком. Лида завизжала, рухнув на своих трудных каблуках. Прохожие разбежались как мыши. Елена первый раз в жизни сумела громко заорать: «Милиция! Помогите!»
Кавказец бил Караванова. Поднявшаяся Лида бегала вокруг и голосила. Елене показалось, что вот сейчас кавказец может убить Караванова; она сообразила, что Караванов пьян в дым, и неожиданно для себя начала наносить кавказцу удары ногой и телефоном… И одновременно словно завороженно смотрела на это со стороны. За это время Караванов не врезал кавказцу ни разу, а только отчетливо валил его на землю. И в конце концов завалил, опрокинув при этом и Елену.
Потом кавказец отбежал, и Елена, морщась от боли в коленке, торопливо уговаривала его уйти. По лицу Караванова текла кровь, Лида истошно орала.
Кавказец то отступал, то возвращался, не понимая, добивать Караванова или опасаться так и не вызванной милиции. Казалось, что это длится вечность. Лида платком вытирала кровь с лица отчима, а мимо уже начали ходить люди, равнодушно пережидавшие, когда кончится драка.
Наконец кавказец, плюясь, сморкаясь и потирая ушибы, двинулся в сторону метро «Арбатская».
А они стояли, возбужденно пересчитывая потери. У Караванова были подбиты оба глаза, рассечена бровь. Кровь хлестала на плащ. Елена чувствовала, как под колготками разбухает и мокнет разбитая коленка. Лида осматривала вырванный из плаща рукав.
Дошли до Садового кольца. Это была первая драка в Елениной жизни. У нее дрожали руки, кружилась голова и колотилось сердце.
Такси останавливались, но, видя ручьи крови на Караванове, тут же уезжали.
– Хочу заметить, – сказал Караванов, задрав лицо вверх, чтобы кровь не так интенсивно лилась на глаза, – что это ты захотела отмечать годовщину свадьбы! Это ты заказала столик в «Пушкине»! Это ты потребовала прогулки на Арбат! Это ты спровоцировала драку!
– А разве ты мне сопротивлялся? Ты даже этому хрену не сопротивлялся! – закричала Елена. – Ты даже ни разу его не ударил!
– А я никогда не утверждал, что я специалист по уличным боям! – зло ответил Караванов.
– Кончайте базар, – возмутилась Лида. – Сосредоточьтесь на тачке.
Доехали до дома за три цены. Елена просила Караванова зайти в травмопункт, он озлобленно отказался. Дома разрешил Лиде перевязать себя и отправился стирать плащ, в котором должен был завтра – а по сути, уже сегодня – ехать на деловые игры.
Елене было ужасно стыдно. Она понимала, что на играх Караванов собирался продолжить романтические отношения с девушкой. И было страшно неудобно, что случилась драка, и теперь он поедет туда разбитый и заклеенный, словно она хочет всеми способами помешать его личной жизни.
Но, с другой стороны, Елена не была виновата в том, что Караванов так набрался, что при хороших физических возможностях не мог достойно противостоять кавказцу. Раньше она непременно упрекнула бы себя в том, что это она не учла количества и качества выпитого. Теперь же решила, что если мужик идет с двумя бабами по улице пьяный в дым и поэтому не может их защитить, то это проблема, за которую отвечает он. Вспомнила слова кого-то из священников: если тебя бьют, а ты не сопротивляешься, то ты либо свят, либо мертв.
С трудом сняла колготки. Рана на колене запеклась и присохла к ним. Залила йодом, заклеила пластырем. В присутствии живописно избитого Караванова было неприлично говорить о таких мелочах, хотя каждый шаг отдавал острейшей болью.
…Когда проснулась, Караванов уже ушел. Простыня была в крови от раны на колене. На кухне завтракала Лида.
– Я давно поняла, что вы того… – сказала она без всякой интонации.
– А я – недавно… – грустно сказала Елена. – А как ты поняла?
– Это всегда видно. Когда любовь-морковь, около людей весело. А около вас вдруг резко стало скучно… Тебе, мать, надо мужика посильнее. Караванов пупсик, конечно, но ты с ним как с малым дитем… Мне, естественно, его от себя с кровью отрывать, он мне практически папаша. Но думай о себе чаще…
Елена заметила, что у Лиды припухшие глаза, и поняла, что она ревела всю ночь, но не готова об этом говорить.
– Как ты думаешь, рукав можно аккуратно пришить? – мягко спросила Елена. – Не зря ты деньги на куртку просила. Как чувствовала…
Стало нестерпимо жалко Лиду, себя, Караванова. Показалось, что надо срочно спасать рушащуюся семью, в горле встали слезы. Пошла в комнату и набрала его мобильный.
– Говорить можешь?
– Да, мы только что приехали на место… – очень опекающим голосом сказал он.
– Я хотела сообщить, что готова многое менять. Потому что люблю тебя. Хотя, наверное, тебе это покажется навязчивым и неубедительным после всего сказанного…
– Не обижайся, но ты говоришь: типа забудем все, что сказали прежде, и с чистого листа… так не бывает.
– Мне кажется, что мы с тобой оказались в таких кошмарных условиях из-за квартиры, что теперь просто не умеем общаться друг с другом на свободе, – предположила Елена.
– В кошмарных условиях было легче. Ты так не управляла мной, у тебя большую часть энергии отъедала свекровь!
– Ладно. Сменим тему. – Ей вдруг стало смертельно скучно даже слышать его голос. – Как глаза?
– Был в травмопункте. Зашили бровь, сделали противостолбнячную прививку. Я напялил твои темные очки, но все равно всех здесь пугаю…
– Синяки украшают лицо мужчины. Это новый ракурс. Никто и не ожидал, что ты можешь участвовать в драках… – фальшиво утешила Елена. – И в деловых играх это пойдет на пользу. Как будешь проигрывать, представь, что можешь ударить того на Арбате, и станешь первым!
– Но я ведь ни разу не ударил – я только валил его…
– Это хорошее начало. В следующий раз ударишь за оба раза, – сказала Елена и поняла, что ее подташнивает от того, что снова сползла в старую игру мамочки и подростка.
– Ты специально устроила драку, чтобы убедиться, что мужчина, который рядом с тобой, не может тебя защитить, а значит, ты главная… Пока. Меня зовут.
…Позвонили с работы, сказали, что надо срочно ехать на пресс-конференцию депутатов и деятелей культуры по поводу выноса Бутырки за черту Москвы. Идея была отличная, можно было навалять яркий материал, но коленка ныла и повязка на ней промокала. Пришлось заезжать домой перебинтовывать. В редакции оказалась только к концу дня. Включила компьютер, мгновенно нарисовался Айсберг.
Айсберг. Где ты все время пропадала?
Белокурая. На пресс-конференции.
Айсберг. А как прошло вчерашнее торжество?
Белокурая. По полной программе. Оказались в драке с лицом кавказской национальности. У дочки оторван рукав плаща, у меня – до кости сбито колено, у мужа подбиты два глаза и рассечена бровь.
Айсберг. Кто понес моральный ущерб?
Белокурая. Естественно, я… Я ведь это все заварила, результатов не предвидела…
И вдруг она удивилась себе, что формулирует это языком Караванова. Да, пыталась защитить лежащего человека и почему-то должна оправдываться за это. Вспомнила, как однажды шли с Каравановым около рынка, и мужик бил бабу. Было ясно, что они как-то связаны, то ли торгуют вместе, то ли спят… но он ее бил! Елена встряла, и, пока бьющий мужик приводил ей экзистенциальные доводы про то, «за что бьет», баба успела убежать…
День был отравлен, потому что Караванов несколько часов нудил о том, что она не имеет права ввязываться в подобные ситуации, потому что он, Караванов, не член народной дружины. И не готов наводить порядок в отношениях населения города.
А еще была история, когда ночью двое здоровых парней тащили куда-то верещащую девчонку. И Елена, естественно, влезла. И девчонка была спасена. И никто при этом не получил по физиономии. Но Караванов снова читал мораль о своем частном пространстве.
– Я уважаю твое частное пространство. Но им же больно! И на их месте вполне мог оказаться любой из нас, – растерянно оправдывалась она.
– Мог, но не оказался. Разве что твоими стараниями… – заметил тогда Караванов.
– Ты – равнодушный человек! – в ужасе осознала Елена.
– Но я никогда и не выдавал себя за Данко, вырывающего сердце, чтоб осветить другим дорогу, – усмехнулся он.
Айсберг. С этими реформами наступил полный беспредел на улицах.
Белокурая. Что за фигню ты говоришь? Уличное хулиганство как раз резко сократилось.
Айсберг. Ты далека от простого народа…
Белокурая. Я сижу на статистике.
Айсберг. Твоя статистика вся липовая. Ты пишешь о жизни, но совершенно не знаешь ее!
Елена вспыхнула. Этот маргинал, не способный спасти собственного попугая, будет учить ее жить!
Белокурая. Аудиенция закончена по причине хамоватой самоуверенности собеседника.
Айсберг. Ты обиделась?
Елена предпочла не отвечать. Тем более что на экране появился Никита.
Никита. Здравствуй, милая!
Белокурая. Здравствуй.
Никита. Подожди, налью кофе, возьму сигарету, и весь твой… Мне сегодня снилась ты. Как на фотке… мы с тобой плыли на лодке куда-то.
Белокурая. Какой впечатлительный! Надо быстрей встречаться, чтоб не было ложных иллюзий.
Никита. Ты вызываешь во мне непреодолимое сексуальное влечение…
Белокурая. Не верю в виртуальные влечения. Как говорят американцы: любовь – это химия.
Никита. Это у них – химия, а у нас по старинке – от бога!
Белокурая. Так химия и есть от бога. Почему одного хочешь до дрожи, а другого – никогда?
Никита. Потому что есть поля, которые до сих пор никому не понятны… а химия – это совершенно понятное явление…
Белокурая. Понятное во всем, кроме секса. Можешь описать половой акт химическими формулами?
Никита. Не могу. Ты, кстати, не подумай, что я – сексуальный маньяк.
Белокурая. Для маньяка ты слишком зажат и неиспорчен.
Никита. Я в прошлом спецназовец…
Белокурая. Вчера бы ты нам пригодился. Нас какой-то тип на Арбате побил…
Никита. И сколько вас было?
Белокурая. Я, муж и дочка.
Никита. А тип один?????
Белокурая. Ну мы ж необученные.
Никита. И муж тоже? В армии, что ли, не был?
Белокурая. Конечно.
Никита. При декоративном мужике надо носить в сумочке газовый баллончик или электрошок.
Белокурая. А совсем без мужа?
Никита. Лучше вечером сидеть дома. Так вас драка с мужем не помирила?
Белокурая. Наоборот. Подвела жирную черту… Я, правда, вдруг рассопливилась, прожурчала ему в телефон о вечной любви. Сейчас самой противно…
Никита. Не спешила бы с разводом. Как говорили у нас на войне: не торопись, а то успеешь.
Белокурая. Почему?
Никита. Это ценность, это тыл.
Белокурая. Я в ценностях лучше секу, у меня уже третий штамп в паспорте…
Никита. А у тебя в памяти твои мужчины остаются?
Белокурая. Остаются, но не списком. А выборочно. Прости, меня зовут поговорить.
Никуда не звали. Просто вдруг нестерпимо захотелось побыть совсем одной. Да и колено воспалялось и ныло. Что-то наврала главному, приехала домой, села к телевизору и начала смотреть все подряд.
…Утром категорически не хотелось просыпаться. Потом не хотелось варить кофе. Потом вообще ничего не хотелось. Но возможности выпасть в депрессию не было, и Елена позвонила Карцевой.
– Найдите на меня, пожалуйста, хоть полчасика. У меня полный обвал. Все ровно так, как вы сказали, и нет времени выходить из этого самостоятельно… – взмолилась она.
– Ясно… Приезжайте в половине третьего. Только у меня будет всего сорок минут! – сказала Карцева.
– Спасибо огромное!
– А пока примите ванну, сделайте маску, приготовьте что-нибудь вкусное. Короче, обласкайте себя, – посоветовала Карцева.
Елена честно легла в ванну, насыпав туда ароматной соли, намазала на лицо йогурт, но… все раздражало. И это не помогло. Хотелось плакать и бить носуду.
До половины третьего была уйма времени, и, отпросившись с работы, она начала расхаживать по улице, заходить во все подряд магазины, покупать и листать желтые газеты, гладить бродячих собак…
Когда заходила к Карцевой, было уже легче.
Кабинет показался совсем родным, и прежнее то небрежное, то раздраженное отношение к хозяйке сменилось потребительским – «сейчас она все как-нибудь устроит». Елена увидела в прошлый раз, что Карцева мастерски выпотрошила их отношения с Каравановым, и задним числом оценила ее профессионализм.
– Какие новости? – спросила Карцева и открыла тетрадь, в которой делала пометки во время визита к ним домой.
– Никаких… мы разводимся, – выдохнула Елена.
– А почему вы сказали «никаких»?
– Не знаю. Может, в том смысле, что это уже не вызывает у меня никаких ощущений… Как будто меня накрыли подушкой, – призналась Елена. – С одной стороны, кажется, что Караванов такой беспомощный… что он пропадет без меня. С другой – что появилась счастливая возможность избавиться от него. Словно мне его поручили, я его тащила, и вдруг все отвернулись, и я могу сбежать, и никто не видит, что я его бросила…
– Его затянувшаяся беспомощность связана с дефицитом заботы в детстве. И то, что он решился преодолеть эту проблему, как раз говорит о его попытке стать взрослым. Он не пропадет без вас, поскольку первый раз решился поискать опору в самом себе…
Стало обидно, что Карцева, вместо того чтобы утешать, оправдывает Караванова.
– То есть он подрос, а мне теперь из-за этого менять всю жизнь? – возмущенно спросила она.
– Вы сказали о нем так, словно это ваш пудель, вступивший в возраст полового ажиотажа. И сейчас удобней его кастрировать или отдать в собачий питомник… – нахмурилась Карцева.
– Пожалуй. – Елене стало очень неприятно, что ее поймали на пофигизме по отношению к мужу.
– Вы сами помогли ему подрасти. Он в детстве недополучил заботы. Видимо, родители в недостаточной степени отзывались на его радости, удовольствия, на проявления его собственной индивидуальности, на его разочарования собственными неудачами и ограниченными возможностями…
– Так они вообще эмоциональны как белые медведи…
– Ваш муж пытался добрать из вашего брака то, что недополучил в детстве. Пока вы жили вместе со свекровью, он словно не выходил в мир взрослых людей. Как только вы остались одни, перед ним встала задача занять место главы семьи. А это очень большая психологическая нагрузка… – спокойно говорила Карцева.