Райское местечко. Том 1

Тут я не выдержал и спросил:

– И какая часть "всего" принадлежит селферам?

Мелисса помолчала, подумала и наконец со вздохом тихо сказала:

– Восемьдесят четыре и семь десятых процента всего достояния человечества. Катерина управляет фактически ресурсами селферов. Обычные люди владеют всякими мелкими предприятиями, типа мастерских, кафе, магазинчиков. Все остальное – наше, и весь Космофлот – наш. Бюджет Всемирного Совета формируем мы, и мы решаем, какие средства предоставить Совету для публичного дележа. Обеспечение программ, подобных "Депо", а их немало, тоже идет из наших средств, но минует официальные структуры власти.

– А как же известные крупные промышленники? Например, "Верфи Вебера"?

– Семейство Веберов имеет только полтора процента акций "Верфей", еще два процента – у мелких акционеров, остальное – наше, через Фонды и Компании. Просто Веберы – самые крупные из акционеров, и они давно согласились дать свое имя этому концерну. За это Веберы имеют некоторые привилегии, например, бронь на десять мест в год на курорт на Райском Местечке.

Не могу сказать, что я не подозревал о чем-то подобном относительно устройства своего родного мира, но масштаб…

– Значит, все человечество – только марионетки в руках кукловодов?

– Так было всегда. Весь вопрос только в том, кто именно является кукловодом. Важно, чтобы кукловоды были разумными и чтобы они не были временщиками. Главные беды случались, когда народами управляли либо безграмотные идеалисты, либо корыстные мерзавцы, которые жили по принципу "после меня – хоть потоп". Видишь ли, человечество смогло выжить лишь потому, что в критическом периоде истории селферы уже существовали, и именно они, то есть мы, стали кукловодами.

Селфером, современным кукловодом, не может стать случайный, или непригодный, или психически неуравновешенный человек, как это часто бывало в прошлых эпохах. Для развития второй структуры нужен очень высокоорганизованный мозг. Разум, достигший такого уровня развития, не способен творить зло. Так же, как дурак не может творить добро просто потому, что он не способен прогнозировать все следствия своих деяний, не говоря уже о том, чтобы отличить добро от зла.

Но, для того чтобы стать селфером, недостаточно одного только высокого уровня интеллекта, необходимы еще и другие качества, которые раньше называли "душа". В конечном счете, проблема сводится к активности работы определенных участков мозга. Если в этих областях интенсивность электрохимических процессов недостаточно высока, то при развитии второй структуры некоторые центры мозга могут быть разрушены, и Потенциал погибнет. Иначе говоря, чтобы стать селфером, Потенциал должен испытывать очень сильные эмоции, от бурных восторгов до страданий. И в том, что селферами не могут стать холодные, бесчувственные люди, есть логика эволюции. Селферами становятся только те, кто способен сострадать, сочувствовать, сопереживать. Но чтобы научиться состраданию, Потенциал сам должен пройти через все круги ада. Ну, раньше-то с этим проблем не было. А вот сейчас, в нашей размеренной, тепличной жизни, подобрать каждому Потенциалу его персональный ад, – Мелисса усмехнулась, – задача не из легких.

Я с горечью подумал, что лично для меня, похоже, эта задача совершенно естественным образом уже решена.

– Ну ладно, – сказала Мелисса, – засиделись мы с тобой в кабине. Прошу ко мне в гости.

Однако меня очень волновал один вопрос, который Мелисса так и не прояснила.

– Мелисса, еще минуту. А программа "Депо"? Она что, осуществляется просто так, на всякий случай? Или есть реальная угроза человечеству?

– Понимаешь, мы всегда сознавали возможность столкновения с враждебной нам цивилизацией, поэтому и ведем программы типа "Депо"… И хотя до сих пор не обнаружено ни одной агрессивной расы, и реальной угрозы человечеству пока нет… Но… Мы с тобой сегодня говорили о проскопических видениях. Так вот, у всех селферов бывают видения, в которых разворачиваются очень неприятные события. – Мелисса вздохнула. – В общем, это картины войны с каким-то внешним врагом. Что это за враг, и откуда он появится – пока не совсем ясно. Но вот сравнительно недавно произошло кое-что очень тревожное.

Два года назад нам удалось поймать передачу на пси-волнах. Это был призыв к контакту цивилизации, похоже, довольно близкой к нам по своему техническому уровню. Передача велась из области, расположенной на другом конце нашей Галактики, и пси-сигналы прошли вблизи центра Галактики. Передача была искажена, и определить точно, из какого района она пришла, было очень сложно. Однако нам удалось, используя антенны одной из отдаленных баз, построенных, кстати, по проекту "Депо", установить с этой цивилизацией контакт и примерно определить ее месторасположение. Мы даже сумели договориться об обмене экспедициями. Расстояние до области обитания акрейлов – так они себя назвали – больше 60 тысяч светолет. Так далеко мы еще никогда не летали, и экспедиция требовала серьезной подготовки… Мы начали готовить экспедицию, но вскоре получили сообщение от акрейлов, что они очень обеспокоены случаями бесследного исчезновения их кораблей. А потом акрейлы замолчали. Совсем замолчали.

Я понимал, что все это может означать. Гибель, причем достаточно быстрая, цивилизации земного уровня означала присутствие в Галактике опасного и беспощадного врага. И вопрос только в том, где и когда мы с ним столкнемся. И будем ли готовы к этой встрече.

Мелисса продолжала:

– Конечно, сейчас мы направляем все усилия человечества на повышение безопасности нашего существования. Мы всерьез начали готовиться к неизбежной войне. Но с кем и с чем мы столкнемся? К чему готовиться? И сколько времени у нас в запасе? Месяц? Год? Тысяча лет? И тот ли это враг, которого мы видим в своих видениях?

То, что я услышал, было столь же устрашающим, сколь и неопределенным. Но очевидно было одно: подобную информацию доносить до человечества нельзя. И хотя ходили смутные слухи о контакте с какой-то новой расой, но ничего тревожного в этих слухах не было. Да и никаких процессов, направленных на усиление военной мощи Земли я не заметил. Хотя… Вот разве что я обратил внимание на увеличение почти вдвое приема в Академию Космофлота… Но связал я это лишь с расширением пространства обитания человечества. И еще, пожалуй, я отметил, что по Сети стали крутить слишком много исторических фильмов о войнах и катастрофах, сериалов о доблестных десантниках и офицерах Космофлота и новых, отлично сделанных фантастических боевиков…

Мелисса вздохнула и опять заговорила:

– Безусловно, подготовка к грядущей войне – это главное. Но есть и другие проекты, которые жизненно важны для Земли, и проблемы, которые не терпят отлагательства. И предстоящая нам операция на Корнезо – из их числа. Давай не будем сейчас думать о бедах, которые то ли случатся, то ли нет, а займемся делами сегодняшнего дня.

Я решил последовать совету Мелиссы и не тревожиться понапрасну о том, что, может, вообще никогда не произойдет. Тем более что я никак не мог повлиять на ход мировых событий.

Мелисса наконец отключилась от пульта управления флаером, и тонкие "усики" втянулись обратно в ее руку. Мы выбрались из флаера и на лифте поднялись на шестой уровень.

– На этом уровне мой коттедж, и тебе я приготовила домик здесь же.

Из лифта мы попали в просторный светлый холл, отделанный белым мрамором. Три широких коридора расходились в разные стороны.

– Вот этот коридор ведет в мой коттедж, – сказала Мелисса, – а сюда – к тебе. Располагайся, отдыхай, обедать будем примерно через час.

Коридор был довольно коротким и заканчивался дверью, открывающейся в холл коттеджа, который частично находился внутри горы. Мне показалось, что лифт, которым мы поднялись, и мраморный холл находились за пределами крейсера, а вот коттедж Мелиссы имел, наверное, вход внутрь корпуса.

Я обошел свое временное пристанище. Большой холл, соединенный широким проемом с гостиной, выходящей на террасу, и спальня-кабинет с двумя дверями в какие-то помещения. Одна дверь открывалась в ванную комнату с небольшим окном, за которым росли кусты на склоне горы. Другая дверь вела в темное помещение без окон. Когда я зажег свет, оказалось, что это – гардеробная со шкафами, стеллажами, вешалками, зеркалами и камерами чистки и стирки. Шкафы и стеллажи были заполнены комплектами мужской одежды, обуви и белья. Размер был мой.

Похоже, Мелисса была уверена, что я пройду сегодня все испытания и появлюсь в этом коттедже. Меня охватило какое-то странное чувство, названия которому я не знал. С одной стороны, мне было приятно, что она верила в меня, заботилась о моем удобстве и готовилась к моему приезду. А с другой стороны, почему-то было грустно, и сжалось сердце, и холодный клинок в груди напомнил о себе.

Я покинул гардеробную и продолжил осмотр. Из холла можно было попасть на кухню, оборудованную по всем правилам, со шкафами и холодильниками, заполненными всеми мыслимыми видами продуктов. С такой кухней можно было провести в осаде не один месяц или принять гостей, десятка два приятелей-сослуживцев.

Я еще немного побродил по комнатам и понял, что мне здесь очень нравится. Если бы я сам устраивал свое жилище, то сделал бы все именно так. Широкие окна распахивались в парк, и между деревьями далеко внизу был виден океан. С террасы ступени спускались на большую площадку, выложенную гранитом и окруженную цветущими кустами жасмина, волны аромата которого сменялись свежим морским дуновением. Под кустами жасмина стояли две деревянные скамейки, а на площадке у небольшого фонтанчика – плетеные кресла с подушками и устойчивый плетеный столик.

В комнатах распахнутые окна прикрывали светлые легкие занавески, которые шевелил ветерок, а раздвинутые шторы были темными и тяжелыми, что позволяло при желании отгородиться от внешнего мира, зажечь вечером настольную лампу и почувствовать себя вне времени и пространства.

Мебели было немного, но диваны и кресла были удобными, а во всех комнатах на столиках или полках в простых вазах стояли цветы. Сначала я удивился тому, что обстановка выглядит очень скромно, особенно в свете тех сведений о состоянии селферов, которые мне только что сообщила Мелисса. Мне довелось бывать у многих своих знакомых в роскошных особняках и помпезных апартаментах, не чета этому жилищу. Но через несколько минут я осознал, что чувствую себя в этих незатейливо обставленных помещениях исключительно удобно и уютно. Это был дом для жизни, причем для жизни очень комфортной. Все было рассчитано до мелочей: размеры и расстановка, формы и расцветка, углы и наклоны, высоты и расстояния, мягкость и фактура, структура и твердость. Дом был гармоничен и радовал все органы чувств человека. Из этого дома не хотелось уходить. Пожалуй, я попал в совершенный дом.

Здесь не было никаких безделушек, только в гостиной на полке лежали большая морская раковина с семью "рогами" и марсианский "пушистый" камень, а на стене над диваном висели две картины в черных деревянных рамах. Похоже, это были единственные "предметы роскоши" во всем коттедже. Но когда я рассмотрел картины, то понял, что ценность картин превышает стоимость нескольких коттеджей, даже таких совершенных. И так просто повесить эти картины на стене в гостевом домике может позволить себе действительно только самый богатый человек планеты.

Я был уверен, что эти две картины – неизвестные миру работы Ольги Маковской из знаменитой серии "Вид из окна", причем не отдельные картины, а диптих. Во всей серии композиция картин всегда была совершенно одинакова: из распахнутого наружу двустворчатого окна с широким подоконником, на котором лежат различные предметы, открывается вид сверху, с высоты нескольких этажей, на некий пейзаж. Отличаются же картины серии видами из окна и натюрмортами на подоконнике.

На картинах, которые висели в гостиной, был изображен вид из окна – пейзаж одной и той же местности: между невысокими холмами были переброшены низкие каменные мосты с короткими пролетами между массивными быками, а вдали на холме стоял небольшой замок с башенками.

Но на одной картине на склонах холмов нежно зеленел еще прозрачный весенний лес, а под мостами лениво текла широкая река. Все было пронизано золотистым предвечерним светом, и только в оврагах между холмами лежали холодные густые тени. Замок, окутанный легкой дымкой, казался конечной целью далекого путешествия, местом, где тебя ждут, и куда ты стремился всю свою жизнь. На широком подоконнике стоял медный кувшин с узким горлышком и крышечкой на цепочке, лежали книги в кожаных переплетах, скрипка и несколько камней, среди которых затерялся марсианский "пушистый" камень.

На другой картине та же местность представляла собой пустыню: желтые холмы, сжигаемые беспощадным солнцем, те же мосты, полузатопленные песчаными барханами, все тот же замок вдали, растворяющийся в полуденном мареве, с бесцветными флагами, уныло повисшими на башнях, дорожки следов на песке, высокое, наполненное какой-то звенящей пустотой белесое небо. В этом пейзаже была своя прелесть, подобная очарованию выцветшего гобелена. А на подоконнике прозрачную стеклянную вазу с ромашками окружала россыпь тропических фруктов, среди которых влажно блестели белым и розовым перламутром разнообразные морские раковины. Между ананасом и манго лежала гроздь морских груш с Корнезо.

Самое большое собрание картин из серии "Вид из окна" находилось в Москве, в музее на Волхонке, и я проводил в зале Маковской долгие часы каждый раз, когда попадал в свой родной город.

Работы Маковской нравились далеко не всем. Кто-то считал, что их реализм граничит с банальным натурализмом, другие возмущались соединением несовместимого в ее работах. А я ее картины очень любил. Они завораживали меня удивительно реалистичными пейзажами несуществующих миров и в то же время тревожили неким привкусом легкого безумия, странностью сочетания предметов в натюрмортах и видов в окнах. Иногда, глядя на картины Маковской, я думал, что начинаю понимать эту логику несоответствия и парадоксальную гармонию реализма изображения и ирреальности изображаемого.

Одной из особенностей "Видов из окна" было абсолютное отсутствие на картинах людей. Но при этом возникало отчетливое ощущение: люди просто случайно не попали "в кадр", еще секунда – и на пейзаже кто-то выйдет из-за угла, появится из-за поворота тропинки, а из комнаты протянется рука взять дымящуюся в пепельнице сигарету или подхватить падающее с подоконника яблоко…

Маковская была странной личностью, она жила уединенно, редко показывалась на публике, пренебрегала мнением искусствоведов. И ее смерть лет 120 назад выглядела тоже странно: она отправилась на Большой Риф поплавать в коралловых зарослях и не вернулась. Через десять дней нашли ее дыхательный аппарат, зацепившийся за кораллы рифа на глубине метров сорока. Были версии и о трагической встрече с акулами, и о самоубийстве…

И вот теперь я разглядывал новые, неизвестные мне картины, в которых, кроме знакомых мне особенностей, было еще нечто иное, что беспокоило меня, но ускользало от моего сознания.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я сообразил, что марсианский "пушистик" на картине – это тот же камень, что лежит на полке в этой же комнате, а рядом с ним – одна из раковин, изображенных на второй картине. Значит, Мелисса приобрела не только сами картины, но и оригиналы, с которых они написаны? Подобного я не видел даже в музеях.

Интересно, если такие ценности так просто лежат в гостевом коттедже, что же находится в ее собственном доме? Может, Мелисса так же, как и я, любит картины Маковской и у нее есть еще какие-то ее работы?

Тем временем приближался обед. Я решил, что картины смогу рассматривать еще столько, сколько мне захочется, но пора бы и привести себя в порядок. Мне надо было принять душ и переодеться. Конечно, космофлотская форма – вещь совершенно особая, но у меня была атавистическая привычка каждый день все-таки принимать душ и отправлять форму в стирку. Умом я прекрасно понимал, что это не сделает нас с формой чище, но мне было приятно постоять под струями воды и надеть "чистую" одежду. Похоже, что и моей форме тоже нравились ежедневные водные процедуры. Поместив форму в камеру, я установил режим "НАНОТЕХ" и "КВАЗИЖИВ", а сам отправился под душ.

После душа я не стал выбирать новую одежду в шкафах, а достал из своего кофра легкие светлые брюки и пеструю рубашку с короткими рукавами и надел легкие сандалии.

Я спустился к фонтанчику, сел в плетеное кресло, стоящее в тени, и стал смотреть на неторопливые океанские волны, накатывающиеся на береговую линию далеко внизу. Вчера примерно в это самое время я так же спокойно сидел в кресле на веранде в лагере археологов и получил странную депешу. Надо же, это было только вчера!

Минут через десять появилась Мелисса и сказала, что обед уже ждет нас на веранде ее коттеджа. Я пошел за ней между кустами жасмина по гранитной дорожке.

С веранды коттеджа Мелиссы открывалась панорама океана с огромным багровым солнцем, опускающимся к горизонту сквозь гряду кучевых облаков.

На веранде был накрыт стол, на белоснежной скатерти мне сразу бросилась в глаза большая супница, над которой поднимался пар, и я почувствовал, что очень голоден. Обед состоял из простых блюд, но как же все было вкусно! Борщ со сметаной был совсем не такой, какой варила мама, но тоже очень вкусный. Я не мог удержаться и попросил налить еще тарелку. Гора котлет в кастрюльке с подогревом мне показалась огромной, но когда я съел шестую котлету, с луком, с хрустящей поджаристой корочкой, то с тоской обнаружил, что котлеты уже закончились. Надо сказать, что и картошка, поданная на гарнир, и помидоры были совершенно необыкновенного вкуса. Оглядев стол, я обнаружил еще блюдо с фруктами и персик в специальной посудине.

– Я вижу, тебе понравилось, как готовит Валентина Петровна. Она хорошо изучила мои вкусы. Удачно, что наши вкусы совпадают.

Я попросил передать мою искреннюю благодарность домоправительнице и заверил Мелиссу, что никогда не ел ничего вкуснее, и при этом совершенно не кривил душой.

– На самом деле, – сказала Мелисса, – дело не только в искусстве повара. Когда мы подлетали к острову, ты спросил, что находится на "терриконе". Так вот, там – биостанция. Они заняты исследованиями некоторых инопланетных форм жизни и, кроме того, имеют небольшие сады-огороды и ферму. Все, что мы на острове едим, кроме хлеба и кондитерских изделий, это продукты местного хозяйства. Понятно, что биологи не могут не экспериментировать, и те сорта, что они здесь получают, очень часто становятся генетическими образцами для промышленного производства. Ну, и конечно, все их достижения пополняют хозяйство моего крейсера. То, что ты сегодня ел, – совершенно новые сорта. И мясо – тоже от реальных животных новых пород, еще не запущенное в заводское производство. Ты еще попробуй персик!

Персик был размером с волейбольный мяч. Мелисса, аккуратно сняв с персика часть шкурки, отрезала нам по хорошему ломтику. Сок через дырочки верхней тарелки стекал в поддон. Набралось почти по половине стакана. Пока я ел свой ломтик, отрезая по кусочку острым ножом, сока в моей тарелке набралось еще на треть стакана. Персик был хорош. Я думал, что смогу съесть еще не один кусок, но когда выпил сок, то понял, что – все. Я был сыт и умиротворен. Даже муки несчастной любви временно отступили на второй план.

Мелисса откинулась на стуле и закурила. Какое-то время мы молча наслаждались приятным вечером и закатом над океаном. Высоко в небе уже появились первые звезды.

Мелисса первой нарушила молчание:

– Завтра я расскажу тебе, почему на Корнезо мамы пугают детишек непослушной бабочкой, а сегодня ты свободен, отдыхай.

– Мелисса, а могу я вас кое о чем спросить?

– Если не по службе, то – конечно.

– В гостиной моего коттеджа висят две картины Ольги Маковской, о которых я раньше не знал, – начал я осторожно.

– А что, ты знаешь все ее картины? – спросила Мелисса со странной интонацией.

– Я думал, что знаю, хотя иногда из частных коллекций вдруг появляются новые, ранее неизвестные. Но как только они попадают в каталог Сети, я отслеживаю.

– И что, они тебе нравятся? – интонация Мелиссы была все та же.

– Да. Конечно, мне нравятся многие художники, например, почти все импрессионисты, Грачев, Каменски, Уайдлер. Но картины Маковской – совершенно особенные, их я люблю больше всего. Не знаю, в чем дело, но они действуют на меня очень сильно. Хотя я и не все понимаю.

Мелисса молчала.

– А может, у вас есть еще ее работы? И потом, я обратил внимание, что в моем коттедже на полке лежат "пушистик" и раковина, оригиналы к натюрмортам. Как вы их достали?

– Легко.

– Ну да. Вы, наверное, были знакомы с Маковской?

– В каком-то смысле.

Мы помолчали.

– Мелисса, простите за назойливость, но, если у вас есть еще ее картины, может, вы мне их покажете?

Она вздохнула и со смешком сказала:

– Так они действительно тебе нравятся? Ее работы? Ну, пойдем.

Мы прошли гостиную, на стенах которой не висело ни одной картины, и через холл по длинному коридору попали в большое помещение со стеклянными стенами и потолком, тоже наполовину прозрачным. Эта часть дома была сейчас в тени, и в комнате царил полумрак. Пахло красками и какой-то химией. Мелисса зажгла яркий свет. Помещение оказалось мастерской. Стеллажи, уставленные разнообразными предметами, столы с разбросанными красками и кистями, подрамники с натянутыми холстами, мольберты. Картины без рам, повернутые к стене.

– Так тебе нравятся мои картины? – опять с усмешкой спросила Мелисса и начала разворачивать картины ко мне лицом. Это были "Виды из окна", которых не было в каталогах, картины, которые я никогда раньше не видел.

Наконец она сняла ткань с одного из мольбертов, на котором стояла незаконченная картина, и я прозрел.

– Так Маковская – это вы?!

– Я думала, ты догадаешься чуть раньше. Вот что значит – совершенная легенда прикрытия! Тебе действительно в голову не приходило, что никакой Маковской вообще не существовало?

– Нет…

– И даже когда лет через сто после ее "смерти" стали появляться все новые неизвестные ее картины?

– Нет, даже в разговорах никаких сомнений ни от кого никогда не слышал…

– Вообще-то я попалась в собственную ловушку. Я слишком рано ее "погубила". Понимаешь, селферам часто необходимо появляться в обществе в качестве обычных людей, и иногда – людей достаточно известных. Этакий вариант Гаруна аль Рашида. С этой целью мы выбираем себе время от времени какие-то маски, поддерживая иллюзию реально живущих людей. Сейчас моя маска, как ты видел, Надежда Назарова, молодая балерина, уже получившая некоторую известность.

Мелисса, очевидно, скромничала. Назарова была уже признанной звездой.

– "Маковская" была не просто моей очередной маской. Еще в детстве я подавала большие надежды в живописи, и когда окончила школу, то долго колебалась, куда поступать: в Академию художеств или в университет. Наконец я сообразила, что рисовать смогу в свое удовольствие и без академии, а получить ответ на вопрос "как устроен мир" без серьезного образования невозможно. Первые работы из серии "Вид из окна" были написаны очень давно, еще до Эпохи Глобальных Эпидемий, но они погибли, когда я… – тут Мелисса запнулась, – в общем, в период войн за передел мира после эпидемий. И когда мне понадобилась очередная маска… Нет, – поправила себя Мелисса, – на самом деле, когда у меня появилось свободное время, мне захотелось рисовать, и я решила сыграть роль художницы. Потом в определенный момент мне надоела моя серия, и Маковская исчезла. Но через некоторое время у меня опять начали появляться какие-то идеи. Когда новых картин стало много, я решила устраивать "появления из коллекций". Очень неудобно, но не могу придумать никакого другого варианта.

– А почему нельзя просто объявить правду?

– Алекс, я тебе сегодня уже говорила о чувстве уязвленного самолюбия миллиардов. Понимаешь, эволюция человека как разумного вида достигла критической точки где-то в двадцатом веке. Это было время массового расцвета талантов, массового появления первых Потенциалов, большинству из которых, к сожалению, не суждено было стать селферами. Чуть ли не целое тысячелетие после этого периода человечество разбиралось с идеями и следствиями идей, родившихся в двадцатом веке. А многие "новые" идеи оказывались забытыми, в свое время не востребованными, теориями и изобретениями. Но главное, что в двадцатом веке человечество начало распадаться фактически на два подвида, поскольку именно с этого периода интеллект стал основным фактором полового отбора.

– Результат сегодня очевиден, – Мелисса усмехнулась, – хотя и не осознан большей частью общества. Двадцать пять процентов населения составляют интеллектуалы, известные как "специалисты", а семьдесят пять – остальные. И эти части общества не смешиваются между собой, более того, они все больше и больше расходятся и генетически, и в образе жизни. Надо сказать, мы прилагаем большие усилия, чтобы факт разделения человечества по уровню интеллекта не бросался в глаза. Слишком хорошо из исторического опыта известно, какие социальные последствия могут иметь место при осознании широкими слоями общества того или иного вида неравенства людей. Даже термины "специалист" и "универсал" придуманы именно с целью маскировки истинного положения вещей. Не случайно очень большая часть специалистов – это психологи и социологи, которые работают именно в области общественных отношений.