Неправильный боец РККА Забабашкин

Мои логичные доводы лейтенанта госбезопасности устроили, и он начал разрабатывать план нападения.

Но я его остановил, сказав, что план у меня давно есть, а вот времени на обсуждения и дискуссии у нас нет.

Поэтому быстренько рассказал ему то, что от него требуется, и, отобрав нож, выгнал на дорогу. А потом, прикинув скорость движения лошади и расстояние, с которого он будет замечен, показал место, где ему нужно встать у сосны и, держась за неё, создавать впечатление о неспособности двигаться дальше и сопротивляться.

Сам же я в это время стал лихорадочно засовывать под бинты стебли сырой травы и сорванные ветки, одновременно жалея, что за всё то время, пока нахожусь на войне, я так и не смог сделать себе нормальный маскхалат.

Дислокация Воронцова именно у дерева, а не на дороге, была выбрана для перестраховки. Имелся небольшой шанс, что противник решит не возиться с раненым и сразу, как только заметит врага, начнёт по нему стрелять. Тогда, по задумке, ствол сосны должен будет хоть как-то на время защитить командира от случайной пули.

Но всё же в большей мере я рассчитывал на то, что любопытство и возможный профит от пленения сотрудника НКВД, который они в случае успеха без сомнения получат от своих хозяев, победит чувство кровожадности, и сразу, без предупреждения, они стрелять по чекисту не будут.

И нужно сказать, что в своих прогнозах я не ошибся.

Одиноко бредущий усталый безоружный командир НКВД не мог не заинтересовать троицу.

Увидев его, они вначале опешили, навели на него стволы, а затем огляделись по сторонам и, никого по близости не увидев, расслабились.

– Ком! Ком! – начал показывать рукой немецкий солдат.

А молодой в гражданке, засмеявшись, оскалился:

– Ну-ну, иди сюда, комиссарик, сейчас мы с тобой проведём политинформацию.

Один лишь сидевший рядом с ними старик ничего не сказал и даже не улыбнулся, а лишь сжал винтовку понадёжнее.

То, что враги всё своё внимание сконцентрировали на Воронцове, было именно тем, что мне и требовалось.

Так как их телега остановилась почти напротив меня, по траве, маскируемому звуками ветра и дождя, мне предстояло преодолеть не более десяти метров.

И я сделал это вполне себе бесшумно. А когда подошёл почти вплотную, фактически одновременно нанёс удар ножом в спину здоровяку в гражданской одежде, а правой ногой «маваши» в голову седовласому. На это ушло менее секунды, после чего свой нож получил в грудь под сердце поворачивающийся на шум немецкий солдат.

Вся операция вместе с подходом к телеге заняла не более десяти секунд, и мне показалось, Воронцов не то что испугаться не успел, но и вообще не понял, когда всё закончилось. Он, согласно плану, так и продолжал стоять, держась руками за сосну, и смотрел себе под ноги.

Пришлось позвать командира.

– Товарищ Воронцов, ком цу мир. Те, кто нам не нужен, уже в адском котле варятся. А один пока живой. Всё как мы с тобой и планировали.

Чекист поднял глаза, и от удивления они расширились, а брови взлетели вверх.

Он постоял с полминуты и, покачав головой, побрёл ко мне.

Я же в это время собрал трофейное оружие в кучу и положил его на край телеги. А затем, посмотрев на серую в яблоках лошадь, вздохнул.

– Привет тебе, не Манька.

– Почему не Манька? – держась за голову, поднялся и присел оставленный в живых полицай. И огорошил меня: – Её как раз Манька зовут.

– Да? – удивился я и погрозил пленному кулаком: – А ну молчать, вражина, а то хуже будет! Отвечать будешь только тогда, когда спросят.

Да-да. Я знаю, что вызывать у и так уже испуганного пленного чувство ещё большего страха – это неправильно. Но варианта другого не было. Пленный, он же «язык», в данном конкретном случае должен говорить нам только то, что мы хотели от него слышать. И никто с ним миндальничать, обмениваться шутками и дружить не собирался. Я отдавал себе отчёт в том, что за личиной этого старика с благородной сединой скрывается самый настоящий враг и сволочь, которая помогает уничтожать наш советский народ. А потому и никаких иллюзий я испытывать не собирался, равно как не собирался испытывать и проявлять жалость к предателю.

Ну а для того, чтобы «язык» честно отвечал на все вопросы, ему следовало объяснить, что жизнь он свою может спасти только одним способом – чистосердечным раскаянием и ответами на все интересующие нас вопросы.

Во всяком случае, так у него появится хотя бы призрачный, но шанс, оказавшись в плену, продолжить своё жалкое существование. В противном случае, если он не будет сотрудничать и начнёт упираться, шанс выжить у него быстро становился равен нулю.

Жестоко, конечно. Но если мы вспомним, с какой швалью имеем дело и что они творили и творят на оккупированных немцами территориях, то ни о какой жестокости в их отношении речи вообще идти тогда не может. Только необходимость.

Оскалился и навёл на предателя ствол винтовки:

– Ну всё, теперь настал твой черёд. Тебе конец!

– Стойте! Подождите! Не стреляйте! – ожидаемо закричал тот, поднимая руки вверх, а затем неожиданно продолжил: – Набат! Набат!

– Что? Что ты несёшь? – засмеялся я. – Изображаешь из себя сумасшедшего?

Смех мой звучал действительно не очень грациозно, больше напоминая карканье, что, в общем-то, с визуальным эффектом в виде умотанного бинтами лешего в траве и ветках должно было производить нужное впечатление для запугивания противника.

Но, к моему удивлению, это вызвало другой эффект сумасшествия.

Пленный без умолку затараторил одно и то же:

– Набат! Набат! Набат!

– По ком звонит колокол?! – рявкнул на него я и приблизился, чтобы попугать его прикладом, а то от его кудахтанья голова стала ещё больше болеть.

«А ведь мы даже ещё допрос не начали, а он меня уже достал», – раздражённо сказал себе я, замахиваясь.

Но сделать мне это не дал голос чекиста:

– Лёша, отставить!

Не опуская оружие, покосился на него и, удивившись, спросил:

– Это почему?

– А потому, что я свой, – неожиданно сказал «язык» и, спрыгнув с телеги, направился к Воронцову, по дороге вновь сказав: – Набат!

Дойти ему до чекиста не дала моя подсечка, которую я применил сзади. Нечестно, конечно, нападать со спины, но сейчас было не до сантиментов. Пленный вёл себя странно и вместо того, чтобы просить о пощаде, говорил про какие-то удары колокола.

– Набат! Набат!

Поставил ногу ему на спину, а ствол винтовки прислонил к уху.

– Ты куда это, дядя, собрался? Совсем, что ль, охренел?!

Но Воронцов вновь на меня прикрикнул:

– Я же сказал: отставить!

А пленный произнёс:

– Вы кто, диверсионная группа? Тогда «Набат!».

Чекист подошёл к нам ближе, отодвинул в сторону мою винтовку и, посмотрев в мои удивлённые глаза, сказал:

– Это свои – подполье.

«Подполье, – пронеслось в голове, и я остолбенел. – Ну ничего себе. Неужели действительно свои?! А я что наделал?! Получается, двоих из них убил! Во дела!»

О «подполье», созданном на оккупированной территории СССР во время Великой Отечественной войны, я в той своей жизни, конечно же, слышал.

Создавалось оно партийными и комсомольскими организациями, органами НКВД и НКГБ и, опираясь на сеть подпольных организаций и групп, тесно взаимодействовало с партизанским движением.

Более того, я помнил, что по заданию руководства некоторые подпольщики шли на службу в полицаи, тем самым обеспечивая партизан, подпольщиков и даже «Центр» нужной и важной информацией.

Но вот то, что сейчас и здесь мы встретим этих самых подпольщиков, я предположить, конечно же, не мог.

Воронцов подвинул меня и помог мужчине подняться.

Тот покосился на стоящего в глубокой задумчивости и рассматривающего дело рук своих меня и сказал слова, снявшие с моих плеч огромный груз:

– Не переживайте, молодой человек. Вами уничтожены враги нашей Родины. Этот немец – солдат вермахта, которому мы поступили в помощь. А ликвидированный вами Полякин, хоть по паспорту и был членом нашего советского государства, по сути своей был самой настоящей сволочью! И то, что вы его уничтожили, закономерный финал для предателя. Только вот теперь возникает вопрос: что нам с этим делать?

Услышав, что никакой ошибки не произошло и ликвидированные мной действительно являются врагами, я облегчённо вздохнул и в мгновение ока повеселел. И даже настолько повеселел, что хотя, возможно, в данной напряжённой ситуации это было и неуместно, пошутил:

– С этим заданным вами вопросом вы, товарищ подпольщик, опоздали. Потому как именно этот вопрос мы с товарищем военным задаём себе с самого утра.

Назвал лейтенанта госбезопасности военным я не просто так, а из соображений секретности. Я посчитал, что если Воронцов решит назвать себя, то пусть сделает это сам.

Однако чекист не спешил представляться, а просто сказал в ответ:

– Яхрома.

Подпольщик закивал и озвучил следующие, не совсем логичные слова:

– Яблоки в этом году хороши.

– Наливные яблоки, – поправил того чекист и протянул подпольщику руку: – Лейтенант НКВД Кирилов.

Подпольщик чуть замялся, а потом закивал и, двумя руками схватив протянутую руку, начал её жать, одновременно представляясь.

Оказалось, он простой ветеринарный врач, работающий в совхозе деревни Дербилки, что недалеко от Новгорода. Зовут его Твердев Фёдор Лукич. И, как я и предполагал, по приказу подполья после захвата его деревни он записался в полицию. Подготовка у них была всего две недели. Вначале им обещали, что они будут помогать поддерживать порядок в соседних деревнях своего района, но вскоре их перекинули вначале в Новгород, а затем под Листовое.

– И вот сейчас мы везём немцам еду и провиант, – закончил свой рассказ он.

– И где они? – внимательно выслушав, поинтересовался Воронцов и, посмотрев на меня, добавил: – Лёша, всё нормально. Товарищ точно из нашего подполья. Он увидел мой кивок и вновь посмотрел на подпольщика: – Так где находятся немцы, товарищ Твердев?

Тот, очевидно, ещё не совсем отошёл от шока, потому что от этого вопроса вздрогнул и затряс головой:

– Я, признаться, не знаю. Клянусь вам.

Меня его реакция насторожила, и я усомнился в его словах.

– Как это может быть? Ехал туда, не знаю куда?

Но Воронцов меня одёрнул:

– Красноармеец Забабашкин, отставить разговаривать в таком тоне с товарищем. Перед тобой не враг, а наш внедрённый человек. Понял?

– Да! – ответил я и сразу же вернулся к прояснению непонятного момента: – Так как так получилось, товарищ Твердев, что вы, не будучи пленённым, сами не знаете, куда путь держите?

– Так я ведь и правда не знаю. Полякин знал, – подпольщик кивнул на лежащего на земле полицая. – Он уже сюда ездил. Боровец, который должен был с ним поехать, ночью ногу сломал, упал в яму. Вот меня и направили. Они вчера уже еду сюда возили. И вот сегодня тоже везти надо было.

– А вы не знаете, сколько времени нужно ехать до того места, куда вы везли продукты?

– Товарищи, я правда не знаю, – пожал плечами тот. – Но могу предположить, что проехать мы должны были не очень далеко.

– Это почему?

– Потому что Полякин говорил, что к обеду мы вернёмся в Холмино.

Я посмотрел на Воронцова, но тот, стоя в задумчивости, молчал, поэтому я продолжил спрашивать:

– А что за Холмино и где оно находится?

– Деревушка, на западе от города Листовое. Там основная часть нашего отряда расквартирована.

– Не нашего, – поправил я собеседника и, посмотрев на чекиста, резюмировал: – Та деревня нам точно не нужна. Она находится в совершенно противоположной стороне от того, куда мы идём.

Воронцов кивнул, но ничего опять не ответил, о чём-то размышляя. И этим моментом воспользовался подпольщик.

Он культурно кашлянул в кулак и поинтересовался:

– Товарищи, а куда вы сами-то идёте? Ведь все города в округе, насколько мне известно, заняты немецкими войсками. И вообще, скажите, пожалуйста, кто вы такие?

Пока чекист рассказывал о нас, для полноты представления наконец предъявив свои настоящие документы, я осматривал трофейное оружие.

Три уже знакомых винтовки Маузера и под сотню патронов. В общем, с таким арсеналом я мог начать работать по противнику, не опасаясь, что быстро израсходую последний боезапас. Однако тем не менее, на мой взгляд, для штурма и освобождения города всё же этого количества могло и не хватить. С другой стороны, я помнил: оружие, как и патроны, можно всегда добыть в бою. А потому посчитал, что теперь для осуществления моего не совсем адекватного замысла я вполне прилично обеспечен почти всем необходимым.

Осталось только решить два вопроса: куда-то деть Воронцова, потому что не в его состоянии было штурмовать города. И дождаться темноты.

Посмотрел на небо, которое орошало землю мелким дождём, и, прикинув по скрывающемуся за тучами солнцу, понял, что сейчас около полудня. Впрочем, это подтвердили и наручные часы, что были у лейтенанта госбезопасности.

– Одиннадцать сорок, – ответил на мой вопрос он, продолжая общение с Твердевым.

«Темнеть начинает сейчас около восьми вечера. А значит, со своими попутчиками я пробуду до четырёх дня. Если к этому времени обоз не догоним, то оставлю их в лесу, заберу часть оружия и двинусь обратно к Новску. В темноте найду способ проникнуть в город, а там уже разберусь, что к чему, и найду Алёну и других оставшихся в живых», – подумал я и, решив не терять времени, прервав разгоревшуюся беседу чекиста и подпольщика о том, где именно сейчас находится линия фронта, сказал:

– Ну что, товарищ Воронцов, пора примерить на себя повязку.

С этими словами я нагнулся к уничтоженному полицаю и, сняв с его рукава кусок белой материи, протянул его лейтенанту госбезопасности.

Тот вначале не понял, что происходит, а потом, как понял, побелел ещё больше и, отшатнувшись от меня, как от прокажённого, зарычал:

– Ты в своём уме, Забабашкин?! Ты кому это протягиваешь?! Я красный командир, а не предатель!

– Да я и не говорю о предательстве. Я говорю, надо переодеться тебе и стать полицаем, – ответил я и, видя, что у чекиста сейчас начнётся очередной приступ злости, тут же поправился: – Разумеется, на время. Можешь считать себя разведчиком в тылу врага. Как вот товарищ Твердев. Впрочем, – тут я хмыкнул, – это совсем недалеко от правды, ведь по факту так оно и есть – мы в тылу, а вокруг враги.

Воронцов постоял некоторое время в задумчивости, затем скорчил брезгливую гримасу, взял из моих рук белую тряпку и поинтересовался, что я хочу предложить.

А вариантов дальнейшего поведения у нас, на мой взгляд, было всего два. О чём я и поведал командиру и подпольщику.

– Начальный шаг для двух дальнейших вариантов один и тот же: ты, товарищ Воронцов, переодеваешься в гражданскую одежду, надеваешь эту самую пресловутую повязку, и мы едем дальше, вперёд. А вот дальнейшие наши шаги нужно будет делать исходя из того, что мы выберем. Первый вариант: вы, два полицая, везёте не только еду, но и меня в качестве своего раненого товарища. Можно было бы сделать так, что я бы переоделся в немецкую форму и сошёл бы за солдата, но в моём состоянии это сделать непросто. Да и смысла от такого действия сейчас особо не будет. Ведь если мы будем сидеть в телеге все втроём, то станем уязвимой групповой целью и в случае опасности ничего противопоставить противнику не сможем. Поэтому предлагаю более реальный вариант. Вы двое играете в полицаев, а я тем временем двигаюсь параллельно дороге и прикрываю вас. Варианты, по которым мы начинаем искать объезд или вообще возвращаемся назад, я предлагаю не рассматривать вообще. Ведь при поиске альтернативной дороги мы неминуемо либо заблудимся, либо нарвёмся на кого-нибудь. Что так что так в любом случае при таком раскладе обоз мы этими крюками не обнаружим и не догоним.

Мои доводы показались Воронцову вполне логичными, и после недолгой дискуссии план был одобрен.

Но только у подпольщика возник резонный вопрос:

– Скажите, пожалуйста, красноармеец Забабашкин, а как вы в таком измотанном состоянии будете пробираться пешком через лес? Вы же весь перебинтованный и еле-еле стоите на ногах.

Вопрос резонный. Я действительно был не в лучшей форме. Но другого варианта у нас не нашлось. Никто, кроме меня, нормально прикрыть остальных членов группы точно не мог.

А потому я не стал вступать в дискуссию и просто отмахнулся, сказав:

– Нормально пробираться буду, главное, бинты бы за ветки не цеплялись и не разматывались.

На то, чтобы переодеть в гражданскую одежду Воронцова, ушло около десяти минут. О том, какие глаза и выражение лица у него были в момент, когда я на него надевал повязку, можно написать целую трагедию. Настолько неприятна оказалась ему белая тряпка на рукаве, настолько он морщился, что стало даже смешно. Хотя, если с другой стороны посмотреть, правильно морщился: это и на самом деле отвратительная вещь. Вспоминая, какие сволочи носили подобные нарукавные повязки с надписью и что они делали с местным населением, понимаешь: тут совсем не до смеха.

Перед тем как тронуться, договорились о звуковых сигналах. Я крикнул совой и сказал:

– Один крик, а через пять секунд второй – это значит «остановитесь». Если просто один крик, значит, продолжайте движение. В том случае если криков будет больше двух, то это означает не просто остановитесь, а имейте в виду, что я кого-то заметил. Для удобства будем считать так: три крика – цель спереди от вас. Четыре крика – справа, пять – слева. И шесть криков – сзади. Поняли?

Чекист с подпольщиком переглянулись и покивали.

Но потом Твердев всё же попросил:

– Алексей, покажите, пожалуйста, ещё раз, как вы кричите, чтобы звук запомнить.

Мне было несложно (относительно несложно, конечно, учитывая множественные раны), и я, сложив ладони и сведя два больших пальца вместе, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, подул в верхнюю часть образовавшейся прорези.

Раздался звук, очень напоминающий крик совы. Во всяком случае, мне всегда казалось, что совы ухают именно так.

Мои компаньоны, услышав условный сигнал ещё раз, одобрительно кивнули.

Я снял с плеча винтовку и, пожелав всем нам удачи, отдалился от дороги на расстояние около пятидесяти метров, после чего «ухнул» и увидел, как телега тронулась.

Наш опасный путь продолжился.

Правда, ненадолго. Не прошло и пяти минут, как кричать совой мне пришлось вновь. Причём три раза.