Неправильный красноармеец Забабашкин
- -
- 100%
- +
Я был не против. Мы всей четвёркой вышли в коридор, а затем вошли в соседнюю дверь, попав в помещение без окон.
Воронцов плотнее закрыл дверь, и Селиванов выключил свет.
– Ну, что видишь? – спросил комдив.
Я стал перечислять:
– Стены бревенчатые вижу. У одной из них стоит платяной шкаф. Высокий и с двумя дверцами. На шкаф уложены два чемодана. Один зелёного цвета, другой жёлтого. У одного чемодана углы оббиты железными уголками на сапожные гвозди. Рядом со шкафом стоит кровать с железной спинкой. Спинка металлическая с узорами. По краям спинки два круглых шара-набалдашника. Кровать не застелена. На ней лежит подушка и одеяло без пододеяльника. На дощатом полу половик серого цвета. «Что ещё?» – спросил я сам себя и тут же ответил, подняв голову вверх: – На потолке на белом проводе висит лампочка без абажура.
– Ничего себе. Вот это зрение!
– Н-да! – восхищённо согласился с ним подполковник.
– Так это он запомнить мог и нам теперь по памяти рассказывает, – решил усомниться в моей способности Воронцов, явно огорченный тем, что я не открылся ему ранее. – Дайте Забабашкину какое-нибудь задание, которое он тут выполнит. Тогда мы сможем удостовериться, что он нас не мистифицирует и действительно видит так, как говорит.
– И какое задание ты предлагаешь ему дать? – хмыкнул Неверовский.
– Не знаю. Но что-нибудь, думаю, придумать можно.
– А вот пусть зачитает, – произнёс Селиванов, вытащил из нагрудного кармана свёрнутый лист бумаги и протянул его вперёд, в сторону, где я стоял: – Читай.
Лист оказался свёрнут вчетверо. Видимо, конверт уже был не нужен.
Я развернул желтоватый листок и, увидев красивый почерк, смущённо негромко кашлянув, стал читать: «Здравствуй, мой дорогой супруг Леонид Максимович! Пишет тебе твоя верная жена Ольга Дмитриевна! Как ты там? Как служба? Силён ли враг? У нас всё хорошо. Ванечка готовится к школе. Каждый день просит меня проверить его знания азбуки. Лидочка…»
– Всё! Хватит! Отдай! – прервав меня, прошептал заместитель командира дивизии, а затем сглотнул застрявший комок в горле и негромко пояснил: – Это жена моя пишет – Ольга. Олечка… – получив от меня письмо, убрал его в карман и, включив свет, сказал: – Всё правильно. Там так и написано – слово в слово. Он действительно видит в темноте.
– Удивительно! – цокнул языком комдив, с интересом посмотрев на меня. – И давно у тебя такое зрение?
Пришлось врать. И из моего вранья командиры узнали, что вижу я так почти с самого детства. Именно тогда я ударился головой о шкаф, потерял сознание и после этого стал видеть в темноте.
– И что, ты за все свои семнадцать лет никому об этом не рассказал? – спросил меня комдив, когда мы вернулись в штабную комнату. – Почему?
– А зачем? Расскажи я о таком феномене, это сразу же приковало бы ко мне внимание многих. Все бы стали меня считать особенным. А я этого не хочу. Не хочу быть особенным. Я хочу быть как все.
Где-то за спиной то ли одобрительно, то ли глубокомысленно хмыкнул товарищ лейтенант госбезопасности. Понятное дело, что сотрудника органов возмутило сокрытие бойцом таких интересных и полезных фактов, но вот с точки зрения его профессиональной деятельности подобное поведение – годами скрывать от окружающих свою особенность – не могло не вызвать некоторого уважения. Как бы копать глубже не начал, в профессионализме и дотошности «большого брата» я уже успел убедиться. Нужно теперь себя контролировать вдвойне, мало ли к каким выводам придёт энкавэдэшник. Дружба, как говорится, дружбой, а служба службой!
– Гм, вижу, ты скромный парень. И, в общем, желание твоё понятно, но всё же такое зрение… зря ты никому не сказал о нём. Возможно, учёные и доктора смогли бы узнать, в чём причина твоего феномена. Смогли бы изучить и внедрить в нашу советскую жизнь. Представляешь, как изменился бы мир, если бы люди стали видеть в темноте? Даже сложно себе это представить.
– Возможно, – согласился я, вспоминая перекликающиеся с моими мыслями картинки препарированных лягушек, случайно увиденных мной в детстве в медицинской брошюре.
Увиденных и на всю жизнь запомненных.
Впрочем, мне уже было совершенно не до этого, и решение проблем, которые могут начаться у меня из-за того, что открылся, решил оставить на потом. Сейчас нужно выжить. И то, что я открыл часть своих карт, могло нам в этом помочь. А значит, я сделал всё правильно.
Комдив, очевидно, решил, что мы от темы главного разговора удалились, посмотрел на подполковника и вернулся к сути:
– Так что, раз он способен руководить минёрами, значит, мы, соблюдая осторожность и маскировку, действительно сможем заминировать участок дороги, что проходит напротив пригорка, считай, под носом немцев?
– Раз так, то очень вероятно, что может получиться, – согласился пришедший в себя после письма Селиванов. – Во всяком случае, попробовать стоит. Ведь это мало того, что даст нам ещё один козырь в предстоящем бою, так и добавит столь нужное нам время. Глядишь, и успеет подкрепление на помощь подойти.
– Это если наши войска выбьют врага из Чудово, – напомнил полковник Неверовский и тут же сам себя поправил: – Если, конечно, Чудово вообще захвачено.
Воронцов встрепенулся:
– А как может быть иначе? Мы же видели, что немцы с той стороны ехали за нашей санитарной машиной. Это и медсестра с главврачом подтвердить могут.
– Никто в твоих словах, Григорий Афанасьевич, не сомневается. Понятно, что немецкие мотоциклисты ехали с восточной стороны, – махнул рукой комдив. – Только непонятно другое – захвачено Чудово или нет.
– Как так?
– А так. Вполне возможно, что вы вели бой с разведкой или передовым отрядом противника. Санитары же до Чудова так и не доехали. Их раньше перехватили. Поэтому всякое может быть.
Воронцов хмыкнул и кивнул в сторону двери, за которой находился на своём посту радист.
– Так связи же нет. Это же тоже можно считать подтверждением.
– Косвенным – да. Уже три группы связистов отправили. Ни ответа ни привета. Как в воду канули, – вздохнул Неверовский. – Но это еще ни о чём не говорит. Вполне возможно, что город держится и подкрепление к нам всё же сумеет пробиться. Так что, чем дольше мы будем держаться, тем больше у нас шансов дождаться помощи. – Он посмотрел на меня: – И твоя идея, герой, очень даже кстати.
Я улыбнулся. Оно, конечно, понятно, что похвалы, особенно заслуженные, получать все любят. Но сейчас я сам ощутил, что моя идея не просто хорошая или даже отличная, а именно что ценная. И цена этой идеи – жизнь советских красноармейцев и мирного населения, которое осталось в Новске. Я, как и присутствующие на совещании, естественно, не знал о судьбе соседних городов, но, как и все, надеялся, что они выстояли и идущее к нам на помощь воинское соединение наконец прибудет и поможет нам удержаться.
Глава 5
Подготовка
Устал… Оно и понятно, мне нужно было не только помогать минёрам коммутировать и устанавливать мины, но ещё и три раза ходить с повозкой в город на станцию за новой порцией железа, которое должно помочь нам удержаться.
Ползание на животе по грязи, раскопки и закопки, беготня от одного сапёра к другому изрядно вымотали меня. Да ещё эти чёртовы осветительные ракеты, которые немцы нет-нет да запускали. А если учесть непрекращающийся дождь и сопутствующую этому грязь вокруг, а потом осознать, что при каждом запуске ракеты приходилось сразу же падать на мокрую землю, чтобы не быть обнаруженными, зачастую не обращая внимания на месиво из глины и воды, то можно только представить, как тяжело нам было.
В тот момент, когда мы вышли из города, я, разумеется, тщательно осмотрел обстановку. Заметив несколько голов противника, что торчали из окон зданий и окопов, хотел отправить их в небытие, однако Воронцов остановил меня, сказав, что тем самым мы можем всполошить противника, который, разумеется, сразу же насторожится, а нам это совершенно не нужно. Я, в общем-то, был с ним согласен. Пара-тройка убитых фрицев погоды не сделает, а лишние проблемы сейчас создавать ни к чему. У нас другие цели… Хотя руки не просто чесались, а буквально горели от желания угостить свинцом очередного Ганса.
Решив для себя, что наверстаю потом, не стал настаивать на немедленной аннигиляции чертей в человеческом обличье, однако места их нахождения запомнил, и всё время, пока мы занимались тяжёлой работой, не спускал с них глаз.
В связи с тем, что работы мы проводили практически в полной тишине при соблюдении светомаскировки на протяжении всей операции, противнику обнаружить нас не удалось. И хотя работали мы не покладая рук всю ночь, немцы по нашему поводу так ни разу тревоги и не подняли, и это была их беда. Ведь означала подобная беспечность не слишком приятный для немцев сюрприз при атаке, причём не один, ибо сюрпризов мы подготовили в достатке. Взрывчатка, около полусотни выстрелов к миномёту, четверть сотни артиллерийских и гаубичных снарядов разного калибра и даже две авиационные стокилограммовые бомбы, невесть откуда взявшиеся на артскладе, должны были в нужный момент отсалютовать захватчикам. Активацию же взрывных устройств должны будут осуществить минёры по приказу штаба. Для этого в окопах третьей роты, которые контролировали дорогу на подступах к городу, оборудовали специальную позицию, куда минёры провели провода.
Разумеется, для того чтобы всё прошло как запланировано и сработало так, как мы задумали, необходимо было не просто установить эти подарки, но и соединить их в одну цепь.
И тут уже в работу вступали специалисты по взрывному делу, которые, давая мне указания, руководили всем процессом, посильно стараясь помочь хоть чем-то в кромешной темноте.
Прикинув, насколько быстро опустела телега и как скоро мы установили заряды, пришли к выводу, что к утру сможем «выработать», включая этот раз, всего четыре телеги. Эта новость меня несколько расстроила, потому что я рассчитывал на более солидный размер минной ловушки, желая использовать хотя бы половину боеприпаса, который хранился в вагонах. Но увы, тот факт, что телега с лошадью была у нас всего одна, а на всю катушку работал, по сути, только я (так как остальные члены отряда в темноте почти ничего не видели), пришлось довольствоваться тем, что есть. Судя по количеству телеграфных столбов, что стояли возле дороги, и исходя из того, что расстояние между ними около пятидесяти метров, можно было с уверенностью сказать, что заминированный нами участок находился на протяжении двадцати столбов, из чего сделать вывод, что длина минной ловушки составляла около одного километра. Много это или мало, я не знал. Но как бы то ни было, эффект от применения такого количества взрывчатки, снарядов и мин должен сыграть нам на руку.
Сказать, что минирование намеченного участка дороги проходило сложно, – это ничего не сказать. Оно проходило не просто сложно, а очень сложно. Особенно для меня, потому что из всего нашего отряда именно я, обладая ночным зрением, был поводырём, глазами и руками сапёров.
Когда мы использовали все имеющиеся в этом заходе боеприпасы, то бойцы оставались на месте и отдыхали, а я в сопровождении пятёрки красноармейцев возвращался в город. Там мы вновь загружали телегу и следовали к месту будущей засады, чтобы часа через два вернуться в город вновь.
Что же касается самого засадного полка, то я настоял, чтобы в помощники ко мне были приписаны уже проверенные в бою бойцы: двое окруженцев, с которыми мы выходили из Троекуровска. Я ещё хотел бы взять к нам Апраксина, но он лежал в госпитале с тяжёлым ранением, и сейчас ему проводили операцию, вследствие этого в группу пригласил только тех, кто находился в строю: Садовского и Зорькина. Оба они показали себя в предыдущих боях как смелые и отважные красноармейцы, поэтому, включая их в список своей группы, я надеялся, что они станут мне надёжными помощниками. К тому же Садовский водил не только автомобиль, но и мотоцикл, а потому на одном из них именно он должен был в условленное время эвакуировать с места засады часть нашего отряда.
Тут нужно сказать, что новость о том, что красноармейцы вновь будут воевать плечом к плечу со мной и Воронцовым, у бойцов не вызвала особого восторга. Более того, на их расстроенные физиономии было жалко смотреть. Когда лейтенант госбезопасности зачитал приказ, что отныне они поступают в его распоряжение и будут входить в состав специальной группы, они тотчас же попросили их заменить на каких-нибудь других. Вначале я не понял, почему они не хотят быть с нами, ведь мы прошли огонь и воду и вышли из сложной ситуации победителями, но вскоре нам удалось это выяснить.
Воронцов задал прямой вопрос:
– Почему не хотите быть в группе?
За обоих ответил здоровяк Садовский. И ответ его меня очень расстроил.
Он чуть помялся, а затем, разгладив усы, произнёс:
– Так чего хотеть-то? Убитым быть? Сейчас же этот шебутной, – он кивнул на меня, – обязательно вперёд полезет. Как давеча – с самолётом. А на самом передке оно и выжить сложнее.
Воронцов хмыкнул и покосился на меня. Ну а мне сказать в своё оправдание оказалось, в общем-то, и нечего. Я прекрасно понимал бойцов. Они хотели выжить в мясорубке, которую нам предстояло пройти, и лишний раз попросту не хотели подставляться. Мне было очень обидно за них. Да, возможно, они были правы, когда чувствовали, что мы идём на сложное дело, но всё же я надеялся, что свои предыдущие заслуги в массовом выкашивании врага и наша совместная вполне успешная и слаженная работа не будут забыты, и бойцы вновь захотят повторить подобный успех. Но увы. Очевидно, что в данном конкретном случае им геройствовать совершенно не хотелось, и они закономерно рассудили, что своя рубашка ближе к телу. Но в том-то и дело, что выжить в грядущей битве можно, только если мы сумеем победить врага не числом, а умением. А для этого нам необходимо, невзирая на свои желания, броситься в омут с головой. Я был на это готов. Воронцов тоже. Красноармейцы же, чуя опасность, лишний раз рисковать головой не хотели. А раз так, то брать их с собой рискованно. Дело предстояло серьезное, и иметь в помощниках тех, на кого нельзя рассчитывать в трудную минуту, по меньшей мере глупо.
«Слишком много надежд все мы возлагаем на эту засаду, чтобы рисковать провалом из-за нерадивых помощников», – с сожалением вздохнул я и как можно культурнее сказал:
– Хрен с вами, дорогие товарищи. Обойдёмся без вас.
Однако моего демократичного настроя Воронцов не разделил. Он неожиданно крикнул:
– Отставить! Равняйсь! Смирно!
И когда все мы вытянулись по стойке смирно, толкнул небольшую речь.
В ней он в двух словах описал сложившееся на фронте положение и, всуе упомянув матерей двух нерадивых бойцов, поинтересовался:
– Кто хочет и желает уклоняться, саботировать приказ командования и стать врагом народа? Шаг вперёд!
Разумеется, такой подход возымел ожидаемый эффект, и никто никуда шагать не собирался. Более того, и Садовский, и Зорькин сделали вид, что вообще не понимают, о чём идёт речь, ибо они всегда готовы с радостью выполнить любой приказ командиров.
Их вмиг изменившееся поведение было понятно. В настоящий момент за трусость и саботаж приговор один – высшая мера социальной защиты. Расстрел. Ведь в таком сложном положении, как сейчас, оказались не только части нашей дивизии, но и в целом большинство советских войск на Западном фронте. И разумеется, в таких тяжёлых и сложных условиях, когда враг прёт по всем направлениям, ни о какой демократии и свободе волеизъявления речи в армии и быть не могло.
Но всё же одно дело размышлять над тем, как должно быть, а другое – как оно есть в жизни.
Именно поэтому, на всякий случай, оставаясь на месте, чтобы не быть неправильно понятым, негромко, чтобы услышал только лейтенант ГБ, прошептал:
– Товарищ Воронцов, да зачем нам такие вояки? Зачем те, на кого нельзя рассчитывать в трудную минуту? Струсят и подведут. Отправь их в окоп, а мы сами без них справимся.
Тот повернулся ко мне и прошептал в ответ:
– Не волнуйся. Никто не струсит. Никто не подведёт. Просто они устали.
С ним я был, в общем-то, согласен. Бойцы действительно устали. События последних дней буквально вымотали всех нас, но тем не менее нехороший осадок на душе у меня после этого разговора остался.
И естественно, после такого разговора с лейтенантом госбезопасности Зорькин и Садовский в назначенное время прибыли к железнодорожному депо. Они безропотно исполняли приказы, помогая грузить снаряды и мины в повозку, но чувствовалась незримая стена, которая словно бы выросла между нами.
Но что я мог поделать? Война. Тут не место для дебатов. Тут дело делать надо. Мало ли кто что хочет, а кто что не хочет. Тут Воронцов прав, есть поставленная боевая задача, на её своевременное решение командование рассчитывает. А значит, её нужно выполнить во что бы то ни стало, ибо от её выполнения будет зависеть не только наша жизнь, но и жизнь дивизии и города.
Вот всем вместе нам и предстояло выполнить ту самую боевую задачу.
В последний заход забрал и сопроводил из города снайперов, которые должны были обеспечивать прикрытие флангов, а также нескольких мотоциклистов, что при помощи красноармейцев, не заводя двигатели, катили мотоциклы. Предполагалось, что именно на этих мотоциклах будет проходить наша эвакуация, когда противник опомнится и начнёт атаку на наши позиции.
В половине четвёртого утра мы закончили минирование. Я отвёл отряд охранения и обеспечения к городу и, вернувшись, обосновался на своей уже оборудованной к этому времени Воронцовым позиции, которая находилась практически ровно посреди лесополосы.
Настало время тревожного ожидания. И хотя нервы были на пределе, именно сейчас я, наконец, мог немного отдохнуть.
Штаб пехотного полка вермахта
Командир пехотного полка Вальтер Рёпке всю ночь провёл на ногах. Позор, которым он, потомок древнего бранденбургского рода, и его элитный полк были покрыты, можно смыть только кровью, реками крови. И всё из-за проклятых русских снайперов.
Когда командующий дивизией генерал Ханс Фридрих Миллер узнал о том, что Новск ещё не взят, он пришёл в неописуемую ярость. Сейчас после падения соседствующих с непокорённым городом населённых пунктов Листовое и Прокофьево и последующим взятием Чудово Новск оказывался в окружении, однако дивизия Миллера не могла после захвата Чудово развить наступление на Ленинград, оставив у себя в тылу противника. По разведданным Новск обороняли небольшие части трёх разбитых ранее советских дивизий. Никакого серьёзного сопротивления оказать они не могли, потому что измотаны боями, обескровлены и не имели танков и какой-либо серьёзной артиллерии, не говоря уж про авиацию.
Генерал был прекрасно об этом осведомлён, а потому рвал и метал от злости, что Новск до сих пор не взят, и небезосновательно. Именно он отвечал за данное направление перед командованием группы армий Север, которые тоже, в свою очередь, недоумевали, почему заштатный городишко ещё сопротивляется и не находится под пятой немецкого солдата.
Приняв доклад от подчинённого о полном фиаско наступления его полка, командующий дивизией решил немедленно развернуть часть своих войск и ударить по Новску с тыла, со стороны Чудово. Но Вальтеру ценой неимоверных усилий удалось убедить своего командира не делать этого и дать ему возможность самому взять город.
Однако уговорить Миллера было очень непросто. Тот не хотел ждать, когда прибудут новые механики-водители для танков и произойдёт перегруппировка сил полка и приданной ему танковой роты. Но всё же ценой неимоверных усилий и напоминанием о том, что генерал является другом его отца, полковнику удалось уговорить командира не вводить другие войска для захвата непокорённого городишки, а дать Вальтеру возможность лично рассчитаться со всеми защитниками. Рассчитаться и получить кровавую плату с непокорных русских Вальтер Рёпке собирался сполна. Он не хотел оставаться пятном бесчестия на героической истории предков и намеревался доказать всем, что является верным сыном арийской нации и сумеет показать своё превосходство над восточными варварами.
Поблагодарив генерала за оказанное доверие и вернувшись к себе в штаб, Рёпке получил не более суток на решение своей проблемы. И этим временем он собирался воспользоваться с толком. Больше он не имел права на ошибку и, чтобы её полностью исключить, должен был лично обдумать все детали операции и досконально изучить промахи в предыдущем бою с чёртовыми русскими снайперами.
А главная ошибка состояла в том, что ни солдаты, ни танкисты не спрятались за бронёй и тем самым стали лёгкой добычей для точного огня врага. Это необходимо было исправить. Полковник издал приказ, в котором приказал прикрыть борта и броневиков, и грузовиков брёвнами и мешками с песком, а колёса – листами железа или досками. Грузовикам же предписывалось при помощи того же железа и дерева, кроме колёс и кузова, обеспечить защиту лобовых и боковых стёкол, сделав в них смотровые щели для обзора. Рёпке рассчитывал, что такая защита поможет при наступлении и в должной мере обезопасит технику и личный состав от русских пуль. Танкистам же он строго-настрого собирался запретить открывать люки и во время движения, и во время остановок. Анализ предыдущего боя показал, что именно открытые люки и торчащие из них головы и торсы способствовали большому количеству потерь среди танкистов.
Наступление полковник планировал вести двумя механизированными колоннами. Первыми в построении пойдут самые тяжёлые из тех, что имелись в наличии, танки Т-3, за ними бронетранспортёры, и замыкать боевые порядки должны были обшитые железом грузовики с солдатами.
Прикрывать же фланги наступающих колонн по его плану будут четыре взвода пехотинцев. По два взвода с каждой стороны от дороги.
Узнав о намерениях полковника, его личный адъютант и советник Вольфганг Зеппельт напомнил своему командиру про снайперов.
– Господин полковник, наши солдаты будут вынуждены обеспечивать фланги без техники, в пешем порядке. А значит, они будут обречены. Там же вдоль дороги только поля. Нет никакого укрытия. С правой стороны от шоссе лишь редкая лесополоса, но до неё ещё надо добраться. Что же касается левой стороны дороги, то там вообще никаких укрытий нет – сплошное поле. Русские уничтожат нашу славную пехоту так же быстро, как уничтожили до этого.
Рёпке от его слов только поморщился и язвительно спросил:
– Вольфганг, ты предлагаешь наступать механизированными колоннами без прикрытия флангов? Ты знаешь, чем это может закончиться?
– Нет. Но…
– Вот именно, что нет! Мы не имеем права на ошибку! А потому фланги необходимо прикрыть, и мы это сделаем обозначенным ранее способом и теми силами, которые я указал! Другого варианта нет!
– Но господин полковник, как же они выживут под снайперским огнём противника? Их же всех перестреляют, когда они будут идти по этому проклятому полю, – всё ещё не понимал замысел полковника адъютант.
– А им и не надо идти, – отрезал Рёпке и, показав рукой на землю, добавил: – Пусть ползут. Так их снайперы не разглядят.
Отправив Зеппельта передавать приказ выбранному для столь непростой задачи подразделению, которое должно будет выдвинуться на передовые позиции, что находятся у реки, за полчаса до намеченной атаки, Рёпке вновь стал анализировать детали предстоящей операции.
Ввиду того, что у противника налажена превосходная противовоздушная оборона, которая уничтожила непростительно большое количество самолётов люфтваффе, до прояснения ситуации в выделении новых бомбардировщиков для операции было категорически отказано. Чтобы купировать эту потерю, в назначенный час Рёпке собирался нанести массированный артиллерийский удар по позициям русских, для чего на восточной окраине Троекуровска уже расположили гаубичную батарею и четыре миномётных расчёта.
Практически всё было готово для атаки. Осталось дождаться лишь приезда новых механиков-водителей.
И в час ночи они наконец-то прибыли. Теперь все недостающие части разработанного плана собрались воедино, и к полковнику пришло полное понимание того, что на этот раз у него обязательно всё получится и он восстановит своё честное имя.
В неразрушенном подвале больницы, в котором он собрал всех командиров подразделений, полковник вермахта лично произнёс перед своими офицерами речь.
В первую очередь он напомнил ещё раз, что все люки и двери в транспортных средствах, бронетранспортёрах и танках открывать на марше и при атаке строго-настрого запрещено. Это он повторил с десяток раз, после чего перешёл к деталям будущего наступления.
Злость на врага буквально обуяла его, и немецкий офицер в своей пламенной речи пообещал стереть с лица земли всех, кто встанет у них на пути.
– А что касается проклятых снайперов, то их живыми вовсе не брать! – Он сжал кулаки в неистовой злобе и, решительно повторив: «Не брать!» – закончил свой спич судьбоносными словами: – Нашу доблестную атаку мы начнём на рассвете!