Р.И.Т.У.А.Л.

Мерзкая слизь, копошащиеся между ранами на пальцах насекомые, осознание сколько болезней здесь таится и отвратительная, не дающая вздохнуть, вонь – все разом свалилось на нас. Я работал в перчатках и за все это время немного привык к тошнотворному запаху. Уна же, обнаружив свою кровь на картине и то в каком состоянии её руки, в порыве ужаса выбежала из конюшни захлебываясь от рвотных позывов. Вслед за ней, без оглядки бросился и я.

Несколько следующих дней я провел в кровати. Мне нездоровилось. Все это время я не видел Уну и не знал, что с ней. Возможно, тогда я действительно подхватил какую-то заразу. Мое тело, словно, вернулось на круги ада, и я находился в некоем странном забытьи, сродни высокотемпературным снам, находящимся на грани снов и яви. Мне много чего снилось в то время. И мать. И наш ритуал. И вы. и Артем. Тогда я впервые с ним заговорил, но тогда он еще молчал и смотрел на меня не моргая.

Все закончилось внезапно. Вечером случилось какая-то суматоха, заинтересовавшая меня. Мне сказали, что я пробыл в своем странном состоянии несколько дней, а шум из-за того, что батюшка наконец выставит икону на обозрение всех обитателей храма.

Да, это была она. Плоский прямоугольник, который мы нашли, оказался иконой. Официальная версия была таковой, что во времена революции некто вырыл в конюшне яму, схоронил там церковное добро, а затем застелив досками планировал достать, когда все успокоится. Но то ли что-то случилось с ведающими о тайнике людьми, то ли ничего не успокоилось и сокровища так и остались там лежать все эти годы. Пока я не услышал её зов.

Я спустился в столовую, чтобы посмотреть на обнаруженную нами икону.

Все местные крещеные были очень богобоязненны, а потому не решились ставить икону в основных залах, расположив её в столовой на всеобщем обозрении. Пробираясь сквозь судачащих ни о чем служителей, я пытался хоть краешком глаза увидеть, что же изображено на иконе, но мне это никак не удавалось. Пока наконец я не пробился в первый ряд и не увидел её.

Не могу сказать о себе, что видел много икон. Да, моя мать была из тех, кто неистово верит, но наш дом не был напрочь завешен крестами или божественными ликами. Сюжет картины показался мне довольно обычным: Мария держит на руках молодого спасителя, протягивающего руки в стороны, как бы одновременно обнимая и благословляя всех.

Вопреки моим ожиданиям, глядя на икону я ничего не почувствовал. Никакого зова, никакого вдохновения или духовного подъема. Возможно ли, что я был лишь исполнителем чьей-то воли? Инструментом для освобождения иконы, но её блаженство вовсе не предназначалось для меня?

Я помню, как посреди морального опустошения за спиной раздался шепот Уны: “Ничего не чувствуешь, да?”. Оглянувшись, я посмотрел на нее. Под глазами у нее были большие мешки, а выражение лица было такое, словно она мечтает о дозе. Наверняка я выглядел не лучше.

Пытаясь не привлекать лишнее внимание, мы сделали вид, словно явились за тем же, за чем и обычно: вареный картофель, хлеб и молоко. Боясь, что кто-то нас услышит мы заняли самый дальний от иконы стол, но продолжили перешептываться.

Уна тоже несколько дней была не в силах встать с кровати. Очевидно, что мы оба подцепили какую-то болезнь в той конюшне, но Уне казалось, что во всем виновата икона. Я слушал её, облизываясь и как следует посыпая уже остывший клубень картофеля солью. Когда она возмутилась, что я не слушаю её, то решив пошутить я крикнул “лови” и бросил ей соленую картошку. Она вскочила, а картофель плюхнулся на пол. Все крещеные уперлись в нас злыми взглядами.

Я виновато кивнул и извинился, а Уна шепнула мне: “Сегодня, в полночь” – и покинула столовую.

Не сумев сыскать встречи с батюшкой, я весь вечер провел в тревожных размышлениях, в итоге убедив себя, что меня вовсе не интересует эта икона. И Уна ни в каких отношениях, кроме чисто дружеских, меня не интересовала. Просто нужно было уберечь человека от глупости.

Я спустился в столовую. Часов не было, но почему-то я решил, что уже ближе к полуночи. Уны тоже нигде не было, а картина была.

Все еще испытывая чувство неудовлетворенности от дневного просмотра, я решил снова осмотреть картину. К тому же Уна тоже чувствовала, что с картиной что-то не так.

Смело подойдя через залу, я резко схватил холст, которым картину накрывали на ночь и остановившись задумался. Что я вообще делаю тут? Что мне было нужно от конюшни? картины? От Уны или от себя? Мир и вещи в нем никому не принадлежат, достаточно просто быть свободным, можно хоть сейчас выйти из этого храма и идти на все четыре стороны. Что заставляет человека не только смотреть на звезды, но и докапываться до сути всех вещей?

Я совал балдахин. Ледяная дрожь сковала мое тело. Я стоял не в силах отвести взгляда от картины поражающей своей дьявольской красотой. В тот момент меня вовсе не беспокоило в чем крылась причина столь сильной перемены в картине, которую я видел днем: причудливая игра тени, бесовское колдовство, или мое собственное безумие. Все мое дрожащее естество силилось понять какая из двух виденных мною картин является настоящей.

Сомнений в том, что это одна и та же картина не было. Мотив угадывался бесспорно. Я практически ощущал зловоние, являющееся следствием разложения пульсирующей клыкастой туши, протягивающей ко мне улыбающегося младенца антихриста с пепельной кожей и алыми глазами. Чем дольше я смотрел на эту улыбку, тем отчетливее понимал, что это не наивная детская ухмылка, а предвкушение адского отродья. Его радовало мое присутствие, мои страдания, моя боль от того, что я смотрю на него и одновременно он упивался своим совершенством.

Неизвестно чем бы закончилось мое погружение в мир безумия если бы меня не окликнула Уна. Я тут же нашел балдахин и поспешно набросил его на картину с младенцем антихристом. Уна начала что-то рассказывать о картине. Я держал её за плечи оставляя картину за спиной и собираясь во чтобы то ни было, не подпускать Уну к ней. Ей как-то удалось зарядить телефон, она нашла какую-то информацию о картине. Что-то про революцию, Рублева, древних масонов и колдовство.