Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

Глава третья

Ривер

Сначала я танцевал.

Так обычно все и начинается, верно?

Раз-два-три. Я считал. Нога вперед, затем назад. Чуть-чуть привстать на носки. Закружить темноволосую девчонку, отпустить всего на секунду, а затем дернуть к себе и прижать к груди. Я ведь больше и не человек – я теперь бесконечное движение. Всполохи золота. Соленая волна, высотой с целую фаирусовскую башню. Раз-два-три. Музыка вилась шелковой лентой. Обвивала запястья и пальцы.

Я танцевал.

Танцевал и не заметил, как ко мне вошли. Вошли и ударили по голове.

А затем – темнота.

Я падал, но продолжал танцевать.

Нить натянулась до треска. Вот оно как – ненадолго задержаться в чужом теле, пока твое сознание зависло где-то между. Где-то над морем, с парящими белыми чайками. Где-то над морем, где пахнет солью, а из воды выпрыгивают дельфины. Я точно их видел, дельфинов. Возможно, во сне.

Болезненный удар в поясницу. Может, меня решили покормить?

Корабль трещит. Вздымается на волнах, парит над синей режет море деревянными плавниками. Кажется, я вспотел. Кажется, от этой невыносимой духоты я промок насквозь.

Холодно. Ужасно холодно. Здесь, в открытом море, высохнуть не успеваешь.

Вот бы еще раз взглянуть на звезды.

Прихожу в себя. Жадно глотаю соленый воздух. Понимаю – меня куда-то перенесли. Запястья все еще связаны, но теперь я не прикован к столбу, а валяюсь у стены. В нос бьет пряный запах железа, по виску течет теплая струйка и алыми каплями разбивается об деревянный пол. Я влажный и липкий. Мир продолжает кружиться.

На ресницах – соль. Глаза щиплет. Меня ведет то влево… то вправо…

Замечаю сквозь тьму призрачный силуэт. Щурюсь. Концентрирую взгляд. Передо мной – рыжий ублюдок. Тусклый свет факела падает на растрепанные волосы. Аэрон уселся на корточках напротив и пристально вглядывается в лицо зелеными хищными глазами. Интересные они у него: мертвые, бездушные и пустые. Может, когда-то во взгляде Жреца и читались надежда и любовь, но кто-то ворвался в детское сознание и выжег все светлое, сравняв цветущие поля с пустыней.

На губах его – диковатая ухмылка.

– Нам подумалось, что тебе стало одиноко, – говорит подрагивающим от наслаждения голосом. – Решили составить тебе компанию. Разбавить, так сказать, обстановочку.

– Скажи мне, – хриплю и морщусь. Меня снова раскачивает на волнах, и я чувствую, как к горлу жгучей кислотой подкатывает тошнота. – А бить по голове обязательно? Наше свидание без этого не может начаться?

Аэрон блекнет. Улыбка сползает с лица. Кажется, я порчу ему удовольствие от нашей встречи. Плохой, плохой Ривер. Злодеи должны тешиться твоей беспомощностью, что же ты им не позволяешь повеселиться? Мерзкий противный мальчишка.

– Ты идиот? – взрывается Аэрон, словно слышит, как я себя проклинаю.

– Нет, я уточняю. Хотя «идиот» ведь понятие растяжимое. Я бы даже сказал, оценочное и необъективное. Для тебя я, может, и идиот. А вот для других… Может, я гений для других?.. Вот для меня идиотом выглядишь ты, Аэрончик. Неужели ты не можешь просто постучать в мою каюту и предложить пройтись по ночной палубе? Зачем так драматизировать? Я ведь и по-хорошему общаться умею. Твое поведение – идиотское. А мое – нормальное.

– Мне нравится тебя калечить. И с каждым твоим словом нравится все больше и больше. Жду не дождусь, когда можно будет тебя уже заткнуть.

– Так ты любишь грубости? – охаю. – Жестить нравится? Ну, смотри, мне кажется, это на любителя. – Отпускаю язык в пляс. Пусть себе чешет. Пусть лепечет гадости, пусть эту тварь желчью забрызгает. – Тяжело тебе, наверное, пришлось в жизни. Мама с папой внимания не уделяли или сильно лупили? Аэронушка, ты, видимо, не понимаешь, что самое главное в твоем существовании – разобраться со своим детством, а то оно преследовать будет бесконечно. Тебе прошлое на тапки наступает, раз продолжаешь сцены из отрочества припоминать и повторять с другими. Ты как маме с папой кричал? «Не надо»? Или может: «Больно, мамочка»? Тяжелый опыт, понимаю. Меня тоже лупили. Хочешь, отыграем такую сцену. Может, полегчает? Махнемся местами, я тебя свяжу, а ты снова попросишь тебя не бить. Обещаю, не стану. Благородно поиграю в хорошего родителя: обниму, в лобик чмокну, по макушке поглажу и извинюсь за плохое отношение к ребеночку.

Аэрон не выдерживает. С размаху бьет меня кулаком в нос. Хруст хрящей. Беда. Выйду на берег калекой, да еще и уродом. Как же меня такого Дэви будет хотеть?

Золотая нить натягивается до предела. Слышу болезненный вскрик Элибера. На секунду становится стыдно, но всего на секунду.

– Ты в плену, – произносит Аэрон, но как-то не уверенно. Хочется тут же его перебить и подметить, что это совсем не так, ибо каждый, кто попал в радиус моего присутствия, в этот же момент становится моим узником, но я молчу. Хочу послушать и понять, зачем меня вообще сюда перетащили. – Ты не можешь так со мной разговаривать. От меня зависит твое самочувствие. От меня зависит, поешь или попьешь ты сегодня. От меня. А от тебя сейчас ничего не зависит.

– Ладно, – пожимаю плечами. – Я согласен.

– С чем? – Клянусь, у него дернулся глаз.

– С твоими условиями, – отвечаю будничным тоном. Сплевываю кровь, стекающую с губ. Не нравится, соленая.

– Это не условия. Это факт, – убеждает Аэрон. Наверное, самого себя.

– Хорошо.

– Что хорошо?! – голос его срывается в крик. Мне даже жаль становится. Доводить я умею…

– Пусть будет так, как ты желаешь. Я, конечно, не во всем с тобой согласен, но хочешь провести такую игру – ладно. Я твой пленник, ты мой надзиратель. Когда господин решит меня покормить и напоить?

Аэрон покачивает головой. «Все кончено. С ним все кончено», – читается в рассерженном взгляде. Ох, друг мой, как близок ты к правде.

– Такими темпами никогда.

– Я могу быть послушным мальчиком. Честно-честно. Хочешь палку принесу?

Жреца перетряхивает.

– Значит, так, ты мне не нужен. Ты здесь случайно. Поэтому с тобой я буду делать все, что пожелаю, и лишь Владыка Тьмы сможет меня остановить.

– Так ты действуешь согласно приказу своего хозяина? Послушай, примкни ко мне. Я тоже по-своему хорош. Не Бог, зато у меня глазки красивые… Я тоже командовать могу! Мы с тобой вместе всех победим! И вообще, я не злой и стульями кидаться не буду. У меня тактика такая: обращайся со слугами хорошо, командуй по-доброму и угощай их пряниками, тогда и служить тебе будут верой и честью.

– Я не пойму, ты юродивый, что ли? У тебя мозг размером с грецкий орех или тебя просто в детстве головой об пол долбили? – Теперь и клясться не нужно – у Жреца действительно дергается верхнее веко правого глаза. Левый с отвращением щурится.

– Мозг у меня совершенно человеческий. А вот у твоего Бога явно божеский, хотя, если у его тела нет осязаемых границ, значит, и мозга может не быть. Бестелесная сущь. Воплощается из тени. Что, мозг у него каждый раз растворяется в темноте, а потом сплетается из ее нитей? Сомневаюсь, что таким мозгом можно думать.

«Может, ты узнаешь, чего он хотел и на кой тебя перетащил?» – ругается Элибер на другом конце света.

Аэрон смотрит на меня, как на полного недоумка, и я с нескрываемой усмешкой спрашиваю:

– Че надо-то? Чего хотел?

Он спохватывается. Выпрямляется и собирается. По растерянному взгляду вижу, как силится Жрец вспомнить, зачем вообще меня сюда переместил. Поганый Ривер, заблудил своими речами. Поганый, потный, усцавшийся и вонючий Ривер…

Очень голодный Ривер…

– Мы тебя поколотили. Когда тебя спустили – ты оказался целехоньким. Я понимаю, что вы там держите связь. Должно быть, за тобой обязательно кого-нибудь да отправят, если, конечно, сами в открытую не явятся. – Аэрон задумчиво усмехается, взгляд его становится каким-то отсутствующим. – И мы будем ждать. Надеюсь, там, на другом конце, меня слышат. Мне известно то, как вы его вылечили. Темный Бог не дурак, он знает, как работает магия Воли. Знает, потому что сам в былые времена был связан таким колдовством с Чужеродными. Если вы рассчитываете, что у вас получится играть с нами по вашим правилам, то ошибаетесь. – Жрец поднимает взгляд и заглядывает мне в глаза, но смотрит куда-то мимо, обращаясь совсем не ко мне. – Мы больше не позволим вам лечить вашего ублюдка. Здесь, на этом корабле, все работает только так, как мы решим. Вместе с ним в плену и вы. И мы ждем вас, как родных. Приходите, забирайте вашего упыря и не переживайте, мы будем очень гостеприимны. Подумай, Срывающий оковы. Твои товарищи мне не нужны. Нужен лишь ты. Твоя жизнь в моих руках – и все закончится. Я отпущу твоего ублюдка.

– Прощу меня простить, но я свой собственный, – вмешиваюсь в томный монолог Аэрона. – Прекрати меня оскорблять. Я же не псина какая-то… – возражаю с обидой. – Что за пренебрежение? Гадость, а не глава церкви!

– Заткнись! – Теперь-то Жрец обращает внимание на меня. – Мерзкое животное.

– Гав-гав! Вот только я как-то собак мерзкими не считаю…

– Ты не собака, ты ублюдок. Жалкий выродок. Тварь…

– Ты священнослужитель или кто? Откуда столько оскорблений?

– Как же ты меня выводишь, – рычит Аэрон, подскакивает ко мне и со всей дури лупит ногой в бок. Жгучая боль расползается по животу, меня выворачивает. Тело сгибается в судороге, из груди рвется и к горлу вновь подкатывает желчь и кислота. Наконец меня тошнит. Тошнит желтоватой слизью, обжигает стенки гортани солью. Еды-то в моем организме давно не появлялось… Капли жидкости и те уже на полу. Тянутся вязкой слюной к щеке. Я, кажется, собрал все человеческие испражнения. Моча, дерьмо, кровь и блевотина. Молодец, Ривер. Не человек, а золото. Просто находка!

«Скотина», – рычит Элибер.

– Кто из них Срывающий оковы? – кричит Жрец. – Девчонка? Девчонка или Волчонок? Говори, падла!

– Это что-то из песни? – шепчу невинно. – Что-то там про конец мира, да?

– Не строй из себя идиота, выродок! – он трясет рыжей головой и бьет меня в живот. Скоро я запомню форму носка его ботинка. Острую и тяжелую.

«Тварь!» – хрипит Дэви, сгибаясь пополам.

Я тоже. Корчусь и давлю смех, подкатывающий к груди. Пускай он считает меня отбитым. Пускай думает, что я тупейшее существо на всей планете. Пусть визжит и плюется от любого произнесенного слова.

Несса, думаю я.

Элибер, повторяю в сознании.

Дэви, отзывается сердце.

Боль долбит молотками. Растекается по телу. Помню, раньше было невыносимо. Невыносимо с ней справляться. Тело было слишком маленьким, кости слишком хрупкими, а взрослые – огромными. Возвышались надо мной богами, не этими дурацкими Чужеродными, а истинными богами. Единственными в своем роде, и слушать их надо было беспрекословно. «Получаешь за дело», – бормотал отец, снова и снова лупя по спине мокрыми розгами. Да, пап, ты бог. Одному тебе известно, как правильно. Один ты знаешь, как меня воспитывать.

Замираешь, слушаешь, раболепствуешь. Смотришь на него широко открытыми глазами. Захлебываешься в слезах. По штанам расползается мокрое пятно. Стыдно и мерзко от себя. «Я виноват, – думаешь. – Нельзя было бегать по дому. Нельзя было задевать локтем бутылку отца. Нельзя злить бога».

Смиренно терпишь.

«Когда-нибудь я вырасту, – мечтаешь. – Когда-нибудь научусь вести себя правильно. Когда-нибудь боги меня простят».

А потом вырастаешь. Действительно взрослеешь, и каждая рассеченная рана гноится злостью. Спина обязательно заболит, еще и не раз, когда наступят холода или резко польют дожди. Ребристые шрамы заноют и напомнят о тяжелой отцовской руке. Вот только это уже не напугает. Однажды придет осознание, что то, чего ты так сильно боялся, на самом деле пустяк. Больно лишь когда заносится рука и опускается на кожу мокрая розга. А дальше – ощущение свободы. Свободы от физического чувства. Свободы от страха. Я научился любить эту свободу. Научился любить минуту, когда по телу разливается пламя, а кровь вырывается из раны теплой струей.

И боль перестала пугать.

В семь лет я боялся крови. Смотреть на нее было невыносимо. Каждый раз запах железа бил в нос, и мне чудилось, что я умираю. Сейчас вместо крови из меня хлещет желчь. Я научился превращать свою кровь в мерзость.

Научился защищаться ядом, научился преобразовывать страх в невидимый меч, что сжимаю зубами.

Мой проклятый язык.

– Идиота? – хриплю. – Ты же сам сказал, что я идиот. Спорить еще со мной начал! А теперь говоришь: не строй «идиота»?! Ты такой неопределенный, Аэрон! Просто смех!

– Я спрашиваю еще раз, – шипит Аэрон змеей. Выдергивает из-за пояса нож и вновь опускается рядом со мной на корточки. Думает меня напугать? Порезать решил? Убить? Раз спрашивает, значит, действительно не знает. Раз спрашивает, значит, знание это важно и без него Жрец с проклятым Повелителем Тьмы бессильны. Они меня не убьют. Пока я мелю чушь, точно нет. – Кто из вас – главный?

– Я главный. Что, по мне не видно? Я же сказал, могу всем заправлять! Я им как прикажу, так все меня и слушаются! Либо знаешь, как это бывает, ты им говоришь: «Нельзя идти, там яма», – а они все равно идут. Видишь, как я командую, только наоборот! Приказы отдаю с переподвыподвертом! Я им так, а они сяк!

Взмах рукой. Он вспарывает мне плечо. Клинок – острый и изгибистый. Только-только заточенный. Прикосновение стали я почти не чувствую. Ощущаю только, как расходиться кожа, словно листок пергамента. Улыбаюсь. Для меня, что ли, старался? Представляю Аэрона сидящим над точильным камнем с ножиком и приговаривающим: «Точись-точись, чтоб Риверу кровь пускать! Точись-точись, чтоб резал хорошенько!». Ну и отбитый же я. Настоящий сумасшедший. Чувствую, как стекает с плеча кровь. Она когда-нибудь перестанет хлестать из каждой щели, которую проделывает во мне этот мерзкий священнослужитель или нет? Хорошо в Эира верить, так и знал, что люди из религии конченные! В храмах сидят больные! Дэви тоже немного того со своей Триединой и Лесом, и только у Эира капища в Либертасе и никаких жрецов и ритуалов. Не нуждается Бог Вольного Ветра в кровавых подношениях и чокнутых пророках.

По венам растекается пламя. Корабль вздымается на волнах, а кости в моем теле крепнут. Превращаются в железяки, которые не сломать. Не сломать и не вырвать. Наращиваю хитиновый покров. Натягиваю непробиваемый панцирь. Вот мои невидимые доспехи – напускная глупость. А я умный. Я ужасно умный. Просто, мать вашу, гениальный.

А потому играю идиота. Потому колдую так, как умею, извращаю боль, превращаю крик и стоны в ядовитые слова, смотрю в глаза Аэрону синими безднами, знаю, как бесит его насмешка в моем взгляде. Театрально хлопаю ресницами, мол, чего ты это учудил, хозяин мой? Чем это я перед тобой провинился?

С самого детства я знал, как вести себя в такие моменты. С самого детства понимал: либо подчиняешься правилам игры, либо ведешь себя так, будто включить тебя в нее – верх неблагоразумия. С самого детства я осознавал, что взгляд отца смягчится только тогда, когда я начну извиняться и умолять о прощении. Вот она – хитрость. Давать людям то, чего они от тебя ждут.

Либо так, либо эдак: оставляешь их ни с чем. Заставляешь их думать, что с тебя нечего взять. Конечно, сначала они будут сомневаться, мол, ты же был вполне адекватен и разумен, сидел по правую руку от Короля Севера, вопросы вдумчивые задавал, за советом приходил, про Даэдроны узнавал, но потом… Первый раз ты ведешь себя, как ненормальный – и они удивляются, второй раз ведешь себя, как одичавший – и они сомневаются, в третий раз – и уже раздражаются. А потом начинают верить. Верить, что с тебя нечего взять. Верить, что ты отбитый. Гадать, какой удар об ступеньки корабля сделал тебя таким или где в прошлый раз нужно было бить по голове мягче…

Тупость – тоже оружие.

Непобедимое, я бы сказал. Самое надежное.

– Последний раз спрашиваю, – предупреждает Аэрон, с наслаждением наблюдая, как льется из моей раны кровь.

– Почему же последний? Разговаривать перестанешь? Слушай, умоляю, не надо! Меня так успокаивает твой голос! Мне так не хватало бесед с тобой, Аэронушка! Твои, что мед для моей души! Знал бы ты, как певуч твой голосок! Не думал стать менестрелем? Мне кажется, шансы у тебя имеются. Как завопишь!.. Так душа не нарадуется! – говорю и не вру. Правда ведь, когда Аэрон орет, мне от удовольствия над землей взлететь хочется. Очень уж нравится его из себя выводить.

Ненавижу ублюдка. Ненавижу и сжить со свету жажду. Устроить ему котлован горящий хочу. Чтоб падла выбраться не мог и проклинал себя, что однажды решил меня на борт корабля затащить. Хочу. А значит, именно так и сделаю.

Аэрон не отвечает. Вместо этого – толкает пальцы в рану на моем плече.

Огненная агония растекается под кожей. Кричу, кристаллы соли впиваются в стенки горла. «Как же пить хочется», – звучит внутренний голос с теневой стороны сознания. «Жажда сильнее боли. Потребности важнее пальцев, ковыряющих рану. Пить хочется. Есть хочется…».

Я кричу. Кричу и срываюсь в хрип. Вновь давлюсь смехом. Ну да, так я скоро буду смотреть на Аэрона, как на кусок мяса. Человечинку я еще не пробовал, сейчас такой опыт даже ужасным не кажется, пока этот рыжий ублюдок меня пытает. Съем, значит, по заслугам.

Фу. Отравлюсь ведь.

Пламя бежит по венам. Кажется, совсем чуть-чуть и Жрец подденет их острым ногтем. Палец его надрывает мышцы, пачкается в моей крови. Больно. Невыносимо. Прикусываю щеку, сдерживая крик. Чем чаще открываю рот, тем сильнее ощущается жажда.

Сквозь алую пелену, затмившую взгляд, замечаю, как искажает лицо Аэрона безумная улыбка. Различаю трещинки на обветренных морским ветром губах. Хихикает. Ржет, падла. Мол, ну как, Ривер? Чья взяла? Я тоже, мол, смеяться могу.

Чувствую, как льются из глаз слезы. Перевожу взгляд на тонкие, бледные пальцы, что ковыряются в глубоком разрезе на плече. Наблюдаю, как льется из раны кровь, стекает на локти, падает на пол бордовыми кристаллами. Мир темнеет.

«Двигайся, Ривер. Двигайся!» – рычит чародейка. Это еще с чего? Почему это она меня выпихивает?

Кажется, они залезают на Мглу. Черная чешуя отдает драконьим жаром. Кажется, они совсем далеко, на краю Вселенной. Кажется, я теперь сам по себе.

Но это только кажется.

«Нельзя! – рявкает Элибер, и я почти слышу его жесткий голос, так, словно нас и не разделяет бесконечное море. – Они только этого и ждут!».

Если я оглянусь через уголки глаз – обязательно увижу, как они спорят. Если я оглянусь через уголки глаз – замечу, как морщится чародейка, как дергает Элибера, ползущего по дракону, за ногу, как хмурит черные брови.

Всего-то нужно – оглянуться. Вот только если я это сделаю, то обязательно разрыдаюсь от ощущения одиночества, пожирающего меня внутри. Потому что соскучился. Ох, как же я соскучился.

Поэтому я не оглядываюсь. Отдаляюсь, заглушаю их голоса, игнорирую нити, концентрирую взгляд и контролирую дыхание, чтобы не потерять сознание.

Считаю.

Раз, два, три.

Танец на острие ножа.

Вижу, как растягивается рана от стараний Аэрона. Кожа надрывается. Да все там надрывается, проклятье!

Рябь под пальцами.

– Что ты там найти пытаешься? – выдавливаю на выдохе. – Вши обычно в волосах водятся. Кстати, буду признателен, если повытаскиваешь с головы гнид. Вот там если поковыряться… целый мир увидеть можно.

Лицо Аэрона искажается отвращением. Ухмылка сходит с губ, словно ее и не было. Резким движением он выдергивает пальцы, и я заливаюсь лающим смехом.

Какое облегчение.

– Ты омерзителен. Я уже говорил?

– Кажется, да. Хотя я не запомнил, уж слишком ты болтлив, – журю его, цокнув языком. – Даже завидую, у меня с общением все посложнее. Может, дашь мне пару уроков? Хочу обладать таким же красноречием.

Аэрон хлопает рыжими ресницами. Вижу, как раздуваются в гневе его ноздри. Почти хвалю себя: «Молодец, Ривер, ты теряешь сознание, успевая поязвить и вогнать бедного Жреца в бешенство». Кажется, еще чуть-чуть – и я впаду в безумие, буду ржать там, где смеяться не положено. Потому что пока я делаю выпады в его сторону, пока злость переполняет меня через край, мне хочется одного – улыбаться. Насмехаться над глупой покорностью Владыки Востока, гордиться своей свободой и неповиновением, радоваться гадостям, срывающимся с губ. И это, пожалуй, единственные крупицы счастья, которые мне светят, пока я нахожусь в тесном сплетении с Тьмой.

Замучаю.

Здесь есть только такое развлечение.

«Двигайся!» – вновь рявкает колдунья и с силой натягивает нити.

Секунда – и меня уже нет в теле. Словно в мою голову ворвался шторм или ураган, словно бешеная, неистовая сила выпихнула меня в бессознательное, куда я сам боялся заходить.

Вспышка света. Ветер, бьющий в лицо. Гневный крик Элибера: «Дэви! Ты делаешь только хуже!». Я не слышу, что отвечает ему чародейка. Не слышу, но знаю, потому что тут же считываю ее мысли.

«Не могу смотреть, как он его режет. Не могу, а значит, не стану».

Какой эгоизм. Какая доблесть.

Я без тела. Мое «я» виснет в воздухе. Непривычно. Так раньше не было. Мое сознание не отправляется в тело Дэви, оно остается на корабле.

«Ты не дал согласия. Вот и застрял где-то между» – догадывается Элибер.

Надо же, теперь я стою в темном углу каюты. Чувствую себя бестелесной сущностью. Забавно, всего пару минут назад я упрекал Тень в отсутствии мозга, а сейчас точно такой же – мозг мой остался в искалеченном теле напротив, где сейчас буйствует королевская чародейка. Наблюдаю, как мое тело, начиненное колдовством Дэви, словно пороховая бомба, подтягивается. С окровавленных губ слетают заклинания. Жрец складывает руки на груди, молча наблюдая за процессом исцеления. Я не вижу его лицо, только спину. Замечаю, как подрагивают его плечи. Смеется, что ли? Не слышу. Оглох. Мир стал невыносимо тихим.

«Элибер? Элибер, как мне это оборвать?» – спрашиваю. Пытаюсь ухватиться рассудком за шелк золотых нитей, но они беспощадно выскальзывают из пальцев.

«Не знаю. Если бы знал, уже бы это сделал. Я боюсь, что пока ты там, с телом Дэви что-то случится. Мы только-только поднялись в небо. Клянусь тебе, Рив, терпеть осталось совсем чуть-чуть. Скоро мы отправимся в путь. Сам видел, мы заручились поддержкой Фаируса. А теперь… После замашек Аэрона мне кажется, что я делаю шаг вперед, но что-то тянет меня назад. Не дает ступить на тропу. Как бы с дракона не свалиться, проклятье. Мне ее приходится держать. Попробуй захотеть переместиться».