Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

Со стороны наблюдаю, как затягиваются раны на моем плече, и краем глаза замечаю, как за спиной Аэрона сплетаются тени.

«Шутишь? Ты хочешь, чтобы я ее бросил? Сейчас, когда Жрец получил то, чего ждал?».

«Ривер, она пустая. Мы никогда раньше не делали это так грубо, без внутреннего разрешения. Ее тело пустое, а твое сознание – бестелесное. Нити созданы для того, чтобы брать и давать, как и любые отношения, кажется. Я не знаю, насколько это безопасно».

Белые вспышки перед глазами. Воспоминаниями мелькают наши совместные тренировки в Березовой роще. Серебрятся на солнце длинные волосы Элибера, смеется чародейка, буйствует северный ветер.

«Эличка, когда мы объединялись и теснились в твоей голове, наши тела тоже оставались без сознания. Мы тоже отключались».

«Да, но то было кратковременно, – вдумчиво отзывается Волчонок, тщательно подбирая слова. – Я не мог выдерживать долгих тренировок, поэтому задерживались вы во мне максимум на две минуты. Сейчас прошло больше. Я тревожусь. Разреши себе переместиться. Разреши ей быть в тебе, какую бы ошибку она сейчас не совершила. Иначе я не знаю, чем это может закончиться».

Выдыхаю. Как же это несправедливо! Я ведь держал ситуацию под контролем, честное слово! Почему обязательно нужно все сделать так, как ты хочешь, команда мы или что?

Собираю волю в кулак. Смотрю на себя со стороны: вот это видок… Изможденная, осунувшаяся рожа, впалые скулы, синяки под глазами. Трещины на пересохших губах. Побледневшая тонкая кожа, грязь на щеках и засохшая корочка крови на шее, висках и под носом. Желтая блевотина на подбородке. Только взгляд выдает. Синие глаза блестят враждебностью и ненавистью. Собранностью и решимостью. Моя чародейка.

И не смущает ее даже отвратный запашок, исходящий от меня.

«Рив, мы его все время чувствуем. Считай, уже привыкли», – подмечает Элибер, крепко прижимая тело Дэви к груди.

Был бы я в своей измученной оболочке – обязательно бы покраснел. Но здесь, в межмирье физические ощущения отступили. На их место пришел стыд. Да еще и в таком размере… Грузом свалился на плечи.

Отвратно от самого себя. Как будто это мое желание – изгадить всем близким жизнь отвратным запахом.

«Успокойся. Мы же все понимаем, и тебя не виним. Мы знаем, кто должен за это поплатиться. И ты тоже – знаешь. Перемещайся, приказываю тебе. Позволь этому случиться».

Всего на секунду. Туда и обратно. Чтобы выпихнуть из себя Дэви. Так же, как она это только что провернула. Строптивая колдунья!

Тень за Аэроном сплетается в черный силуэт. Растет. Чародейка продолжает шептать.

Ладно! Ладно! Я разрешаю, лишь бы она не оставалась там одна с этими ублюдками! Я разрешаю, позволяю ей занять мое место и столкнуться с зелеными хищными глазами Жреца. Я разрешаю Дэви вылечить меня. Разрешаю, потому что чувствую, как сильно она переживает, потому что всем своим существом ощущаю ее гнев и боль.

Нить натягивается. Сознание вырывается и несется над морем. Несется золотым блеском на юг, оставляя за собой огненные искры.

На горизонте разгорается алым закат. Небо рассыпает звезды. Ветер бьет в лицо, я чувствую руки Элибера на животе. Волчонок крепко прижимает меня к себе, не дает упасть и провалиться в морскую пропасть.

Мы летим на драконе. Я делаю вдох.

– Проклятье! Здесь тоже соленый воздух! – выплевываю ругательства голосом чародейки и швыряю в сторону востока злобный, мысленные крик:

«Дэви! А ну вылезай, сейчас же! Полечила и хватит!»

– Рив, я и сам был бы рад обсудить твое заключение с Аэроном и Тенью, но понимаю, что это может усугубить твое положение, – быстро произносит Элибер, не убирая рук. – Они хотят убить меня. Если умру я, умрете и вы. Этого я допустить не могу. Пока им не известно, от кого исходят нити, они не знают, в кого им целиться. Будь осторожен. Вас с Дэви он убить не может.

«Секунду, – фыркает чародейка, – нос твой чиню, – и цитирует мои слова: – „Как же я тебя такого урода-то захочу“?»

«Срать на нос! Вылезай, мать твою!».

– Держи крепче. Я иду пихаться, – рычу, пропуская слова Элибера сквозь себя. О них у меня еще будет время подумать. В чем-то он прав. Если они поймут, что Дэви не центральная – сомнений насчет Элички не останется.

Элибер кивает и сцепляет пальцы в замок.

– Вот не нравится мне, когда вы швыряетесь друг другом на моей спине, – раздается сердитый драконий рокот. – Давайте там побыстрее, порядком надоели. Туда отнеси, с тем поговори, а вы тут… дар используете в таких целях… Ужас.

– Мне, думаешь, в радость? – огрызаюсь на сварливого дракона и дергаю нить к себе. Время тратить нельзя. Время, оказывается, беречь нужно.

Мгла возмущенно рычит, а я не обращаю внимания. Сосредотачиваюсь на желании вернуться. Встать на свое место, защитить Дэви от Тени и безумного Аэрона. Вспоминаю наш недавний танец. Всполохи костра, ритм в ногах и музыка, что наполняет сердце весной.

Ну что, попляшем?

С силой швыряю сознание на Восток. Чувствую, как хрустят натянутые нити, еле-еле удерживая меня. Надоел даже древней магии, вот он я, жуткий и ужасный Ривер из Либертаса!

Дэви не сопротивляется. Всего не секунду я ощущаю ее прикосновение к моей щеке. Не физическое, а такое, будто искры костра оседают на коже или ветер щекочет холодом. Мы словно встречаемся взглядами на золотой нити, как два канатоходца и трюкача, соприкасаемся ладонями и обходим друг друга. Твое место – в твоем теле. Мое – в моем.

Первым приходит запах. Слышу его, еще не ощутив свои пальцы на руках и ногах. Морщусь, а затем жмурюсь. Чувствую, как поздоровел мой панцирь из кожи, после визита чародейки. Губы невольно растягиваются в улыбке. Наконец, сквозь тьму взгляд цепляется за призрачный свет факела. Различаю два силуэта. Высокий и мелкий.

Аэрон ждет, и за спиной его возвышается Бог Тьмы.

– О, добрый вечер! Я так соскучился, дружище, давненько ты не заходил! – невозмутимо здороваюсь с Богом и вдруг поражаюсь своему окрепшему голосу. Хрип исчез, да и жажда как будто стихла. Перестала царапать гортань. – Что сегодня делать будешь? Стульями в Аэрончика кидаться? Я бы давно его отпинал, но, видишь, в каком положении неудобном нахожусь. Связанный. Плохо воспитываешь свою шавку. Достал меня твой приспешник, порядком поднадоел. Бегает, верещит, калечит. Я ему говорю: иди в менестрели, голос твой бардам пригодиться. Был у меня дружок бард, так же вопил. Завывал, как волк в чаще. На луну, кстати. Любил по ночам петь. Может, у твоего приспешника талант, который ты загубил, паскуда.

Аэрон краснеет. Глаза его сверкают бешенством. «Как можешь ты, мол, обижать моего Господина?» Но острое, бледное лицо Повелителя Мрака не выдает ни одной эмоции. Как же, я ведь забыл, Боги не умеют обижаться на людей. Наше мнение их не волнует, мы для них – глупая вонючая животинка.

– Сегодня обойдемся без насилия, Ривер. Хотя бы по отношению к моему пророку. – От голоса Бога по коже бегут мурашки. Из головы вылетело, как сильно он пугает. Могильный холод. Вот на что похож тон Тени.

– И чего он тебе напророчил? – усмехаюсь. Чувствую, как по виску течет капля пота. Волосы на затылке шевелятся.

Тьма игнорирует вопрос и вместо этого произносит:

– Мы видели, мальчик, что вы снова менялись местами. Кажется, Аэрон тебя предупреждал, чтобы вновь такая ситуация не повторялась. Или ты позабыл?

– Аэрон молоть языком умеет, говорю ж, ничего из его словесного поноса не запомнил, – тараторю с уверенностью. Упустим, что словесный понос здесь исходит только от меня. Упустим и тот факт, что Аэрон совсем не красноречив. Это я так… чтобы побесить.

– Спрошу тебя последний раз, – спокойно предупреждает Бог и стягивает с ладоней темные перчатки. – Кто Срывающий оковы? Девчонка или король?

Нас подбрасывает на волнах. Аэрон еле удерживается на ногах, хватаясь за запястье Тьмы, а затем быстро отдергивает руку, словно ошпаренный. Слышу, как гремит снаружи гром. Вечереет, здравствуй шторм. Наверняка небо сейчас разражается молниями, гневается, подхватывая мое настроение. Какой Бог, интересно, отвечает за тучи и облака? К кому обращаться с просьбами о звездах?

– Я в эти ваши байки не верю, – говорю, пытаясь усесться. Очень мне не нравится этот его жест – перчатки с рук сдернуть. Пальцы у Тьмы почти белые, ногти – длинные, как у ведьмы. Смотреть тошно. – Что вы, как сумасшедшие, сказки долдоните? Скажи-скажи, кто главный колдун. Я, говорю, колдун главный. Я вон дожди вызывать умею, на бобах гадать и погоду предсказывать. Верите?

– Ублюдок, – не выдерживает Аэрон и отвешивает мне пощечину. Ну вот, а я только-только выздоровел. Обидно. Рот наполняется кровью. Кажется, щеку прикусил. Соленая. Ну все, это последняя капля. Аэрон отступает на шаг и приказывает: – Отвечай по делу, когда тебя спрашивает Божество!

Сплевываю. Сверлю Жреца взглядом исподлобья, и меня вновь переполняет ярость, которую затушить уже вряд ли получится. Терпеть не могу, когда указывают. Однажды я уже был в плену родительского дома, и вновь посадить себя под замок позволять не собираюсь.

– Ты, – цежу сквозь зубы, – Аэронушка, совсем дурачок. Тебе твое Божество наврало. Никакие другие Боги не Чужеродные, это твой Господин – иной. Ты, Аэронушка, глупая мелкая дрянь, понятия не имеешь, к чему ведет тебя твой Повелитель. И ты, Аэронушка, обязательно об этом пожалеешь. Нравится быть надрессированной псиной? На что еще ты готов по просьбе жалкого существа, не имеющего члена? Что он тебе пообещал? Вечный покой и бесконечные попытки отмщения? Как мало ты стоишь, рыжий гаденыш. Надо же, чувства маленького избитого Аэронушки важнее здравого рассудка. Все-то его воспитывали под бездушного религиозного пророка, библиотеку перечитывать заставляли, внушали важность убийства. Бедный тронутый Аэронушка даже представить не может, что является лишь жалкой пешкой в руках монстра, который хочет показать своим братишкам без яиц, как сильно он оскорбился. Тебя не будет, Аэронушка. Бог твой хочет крах мироздания, а не только Башни.

Тьма весело хмыкает и опускает длинную узкую ладонь на плечо Жреца. Сжимает и склоняется над его ухом. Что-то шепчет.

Аэрон разражается диким смехом. Крутит пальцем у виска.

– Да ты же проклят! – восторженно кричит он, словно я каким-то своим проклятием ужасно его обрадовал. Хотя почему «словно»? – Тебе Чужеродные промыли мозги, а я-то думал… Ты болен, Либертасец. Болен и опьянен.

– Чем это? – сужаю глаза. Морщусь от отвращения. Вот только не надо про баланс белого и черного затирать, я все уже понял, находясь у раскола в Черном замке в ту ночь, когда попал на корабль. Не надо городить про болезни и внушать то, что Чужеродные злые и ужасные. Все слишком просто. Все Боги – злые и ужасные. Им плевать на человечество. Кажется, это мысли Элибера. Кажется, я опять слишком много перенимаю.

– Деамором. Ты болен, Ривер, болен проклятьем. Тебе бы выйти из-под влияния Чужеродных, и, может, тогда ты наконец осознаешь, на чьей стороне нужно сражаться. – Аэрон отмахивается от меня, как от мухи, и отступает в сторону. – У тебя есть последняя возможность сдаться и рассказать, кто из двух твоих друзей Срывающий оковы. Если ты этого не сделаешь – мы заберем это знание сами.

«У меня есть сундучок, – тревожно бормочет Элибер. – Ривер, помни об этом. У меня есть укромный уголок сознания, куда я все прячу».

– Каким мором? – отступаю. Гнев сходит. Аэрон пытается мне внушить, что я воюю не на той стороне. Я пытаюсь сделать то же самое. Это бесполезно, все равно что в зеркало смотреть. Никакого результата я не достигну, а значит, тратить свою энергию на злость не имеет смысла. Вновь натягиваю личину дурачка. Мне плевать на самом-то деле, кто из нас прав, а кто виноват. Я буду верен лишь одному человеку – Элиберу. Раз Элибер сражается на стороне Кали, значит, и я останусь с ним. В Богах нет света. Свет в нас троих. И пока мы горим – мы правы. Потому продолжаю: – Ничем я не болел. У меня кровь проспиртована. Пьяниц ни одна болячка не возьмет. Мне так папаша с самого детства говорил. А тебе что говорил отец? Был он у тебя? Или помер рано?

– Не скажешь, значит… – задумчиво произносит Тень, переступая с ноги на ногу. Затем обращает свой взгляд к Аэрону и кивает. Бить меня дальше, что ли разрешает? Или?.. Чего этот кивок-то значит?

– Я вас не пойму. Чего хотите? Чего трясете? Говорю же! Я! Я и только я – великий Ривер из Либертаса! Черный колдун и воитель! Повелитель мира и цветов!

Аэрон улыбается. Достает из кармана небольшой сверток из пожелтевшего пергамента и подходит к столу. Наливает из кувшина воды в деревянную кружку. Надо же, я попью!

Шелест бумаги. Аэрон высыпает на ладонь что-то хрустящее.

«Это не спроста, – тревожится Элибер. – Попробуй сопротивляться. Ты что, не видишь совсем от жажды, что он тебе что-то подмешивает? Рив, сундучок. Сундучок с моими сказками».

Отчего-то слова Элибера обижают. Вот оно – действие пыток. Жажда и голод затмевают разум, и вскоре ты в лужу с головастиками полезешь, лишь бы напиться. Тело содрогается, хочет довериться, тянется, проклятье, к рукам Аэрона. Осекаю себя. Замечаю ухмылку, застывшую на губах Бога Тьмы. Не смей, Рив. Не смей показывать слабость.

Аэрон оглядывается через плечо. Опускает кувшин и направляется ко мне с полной кружкой воды. Даже здесь я слышу, как булькает жидкость по деревянным стенкам. «Не пролей, – шепчет тело. – Волны сильные».

«Заткнись, – рычит внутренний голос, которого я так давно не слышал. Раньше он был отцом, сейчас стал частью меня. – Ты не будешь это пить. Выплюнешь. Ясно?»

Жрец опускается передо мной на колени.

– Прими дар от единственного истинного Бога. Прими дар от Тьмы, – произносит Аэрон. Бубнит, словно читает мантру. Гипнотизирует. Меня трясет. В горло мгновенно возвращаются пустыня и жгучее солнце. Соль невыносима. – Прими дар от Повелителя теней. Это суть его. Пей.

– Не хочу я никаких подарков! – кричу, резким движением подтягиваю к себе ноги и со всей дури пинаю Аэрона в живот. Жрецу не удается устоять: волны подкидывают корабль и отбрасывают дурного рыжего ублюдка на другой конец каюты. Там он сворачивается калачиком и жалобно скулит. Аж смешно смотреть. Ору: – Вы мне не нравитесь! Я с вами не дружу, а мне говорено было подарки от незнакомцев не принимать! Один раз меня так в подворотне облапали, когда я на пирожок согласился с голоду! Не поведусь боле!

«Ого, а об этом ты не рассказывал», – серьезно произносит Элибер.

Сдерживаю визгливый смех, подкатывающий к горлу. Кричу Элиберу в ответ:

«Вечер откровений заканчивается! Достали они меня!»

– Ты что, поехавший совсем? – шипит Аэрон, катаясь из стороны в сторону. Кружка отлетела к двери, вода вперемешку с какой-то травой выплеснулась на деревянный пол.

– Нет! Уплывший! Уплывший, мать твою, в Кронэды!

И пока взгляд мой направлен на Аэрона, я не замечаю, как исчезает Тень и появляется где-то позади меня. Чего я больше всего не хотел – так это, чтобы паскудный божок ко мне прикасался. Но желания мои, как часто и бывает, имеют свойство не сбываться.

Тень хватает меня за связанные руки и бросает рожей в пол. Хруст лопаток. Выворачивает, тварь, плечи. Нос мой вновь хрустит, ломается, падла, и выпускает кровь. Длинные пальцы Бога обжигают льдом, сковывают в крепкой хватке. Хочется завопить от боли и отвращения. Тень тянет меня вверх, сжимая запястья, я висну над полом и даже успеваю рассмотреть трещинки на деревянных половицах. «Как в детстве, – думаю. – Вот только в детстве не за что было сражаться».

И тут Бог швыряет меня на пол и опускает ногу в кожаном ботинке на мою щеку. Острые занозы впиваются в лицо, кажется, совсем чуть-чуть и меня размажут по полу лепешкой. Он держит. Чтобы не двигался. Чтобы не мешался.

– Хватит ползать, Аэрон. Давай быстрей, я долго это животное трогать не хочу.

– Как я тебя понимаю. Мне, знаешь, такой контакт тоже неприятен, – Хриплю, морщась от боли. Аэрон торопливо подскакивает на ноги, подхватывает кружку и спешит приготовить свою бурду снова.

– Повелитель, – в ужасе бормочет Жрец, – вода в кувшине закончилась.

Чувствую, как жестче давит подошва мне в щеку. Чувствую тошнотворный запах кожи, исходящий от его обуви. Падла.

Убью мразь. Клянусь.

Аэрону одного взгляда Тени хватает, чтобы понять – ждать Бог не собирается. Жрец разворачивается на пятках и выскакивает из каюты.

– Может, ты уберешь свою ножку с моего личика?

– Заткнись, жалкое существо, – холодно отвечает Тень.

– Какое раздутое у тебя самомнение.

Жрец возвращается мгновенно. В трясущейся левой руке он несет кружку с водой, правой – сжимает живот. Кряхтит. Бедняжка.

– Приподними его. Мимо потечет, – лепечет Аэрон своему Господину. Тень пожимает плечами. Дергает вверх, ставит на колени и обхватывает подбородок ледяными пальцами. В нос бьет пряный запах ладана и специй. Восток.

Надавливает на скулы. Разжимает рот.

«Ривер!» – в панике кричит Элибер.

Все происходит слишком быстро. В этот раз без молитв и мантр. Жрец меня боится. Теперь боится, а потому торопится. Наклоняет кружку и заливает в рот. Приятная влага течет в горло, я собираюсь сплюнуть, но Аэрон хватает за шею, надавливает и заставляет сглотнуть.

Тело говорит спасибо.

А я говорю телу – иди на хер.

Трое

Белая дымка. Кружится, пенится, вздымается над темной рекой. Последней рекой. В ней – лица. Лица, что сплетаются древней магией в одно. У лица того три пары глаз, и все они смотрят друг в друга.

Не помню, когда Я научился ходить. Было ли это в год, или в полтора? Или вообще в три? Не помню. Как будто различия утратили смысл. Как будто все происходило одновременно. Как будто Я не мог поднять нож на родного отца, но все равно поднял. Поднял и продолжаю поднимать. Время сбилось в клубок, запутанный Богами. Или Богом? Почему он непременно должен быть одним – единым? Весь этот раскол – ярчайшая глупость. Катастрофическая ошибка, которая не должна была произойти. Ошибка, разделившая мир на черное и белое, плохое и хорошее, поставившая точку на гармонии и совершенстве.

В разности рождаются противоречия. В противоречиях рождаются войны.

Не знаю, что истинно. Я или другое Я?

Нет. Мы все истинны. Мы все едины.

Нет. Мы – нет. И Нас – нет.

Есть Я.

И Я переступаю на другой берег.

Сквозь туман виднеются черные остовы Великого Моста. Границы здесь совсем размыты, сон пляшет с явью в неразрывном танце, они то и дело сплетаются телами, сходятся тенями. Сквозь рябь воздуха, сквозь еле заметную вибрацию Я различаю кудрявый силуэт, бегущий по Мосту. А он похож на одну из Моих граней… Похож, но при этом так сильно отличается… Вижу, что бег его бесцелен. Бежит он лишь потому, что иначе не может. Бежит, потому что не в силах принять свой исход. От эгоизма бежит и от дурости.

– Какой же ты дурак! – смеюсь. – Совсем как Я! Совсем как Я и прочие, Мне схожие! Остановись, бегущий идиот! Остановись и посмотри, куда привела тебя бесконечная дорога! Взгляни, во что ты превратился!

Клянусь, на секунду силуэт замирает, сбавляет свой бег. Оглядывается. Слышит эхо Моего голоса.

Вот она – Сила. Вот оно – всепоглощающее пламя, способное сравнять с пылью города и Мосты. Вот она – древняя магия. Золотые вихри, шум мыслей, Триединое обличие. Ох, Я и не знал, что способен однажды сравняться с Божеством. Слиться в единое с Чужеродным, незнакомым и болезненным. Ох, Я и не знал о скрытом могуществе Воли. Клянусь, Я и не догадывался о истинной бестелесности.

Там, вдалеке, Меня дожидается лодка. Старая, покрытая плесенью, прогнившая на корме, деревянная лодка из снов. Из детства. Одного из моих детств.

Некоторые грани вспыхивают. Некоторые грани тычут пальцами и кричат: «Смотри, Эличка! Смотри, это же Моя мечта!».

Да, думаю. Моя мечта.

Эличка – одно из моих имен. Это Я знаю точно. Кажется, другие два – Ривер и Дэви. Кажется, потому что я не могу вспомнить, в какой грани запрятаны те или иные воспоминания. Вот оно различие, что раньше мешало и отвлекало от истины – прошлое. Прошлое с тонкой позолотой, в которое смотреть страшно.

Смешно, Эличку Я тоже не могу найти. Линии Меня сплелись в тугой клубок, и это очень хорошо. Это означает, что Я на верном пути.

– Так что, Я пойду туда? Я сяду в лодку? – спрашиваю у Себя и тут же нахожу ответ. – Нет. Мне оно не нужно. Я такой дурак. Полный дурак. Этой лодки здесь быть не должно. Это придуманная лодка. Я ее сочинил, когда мечтал о Цельности. Я хотел ее по разным причинам. Всегда хотел, в каждом прошлом, в каждой своей истории. Я рисовал ее в мыслях, когда заносил нож над телом родителя. Я жаждала о ней, когда стояла на пороге смерти и корни обнимали Мои щиколотки, затягивая под землю, в Раскол. Я изобрел ее под взглядом рыжей чародейки, что встретила Меня на пороге лесной хижины враждебностью и насмешкой. Я все это выдумал. Выдумал от страха. Выдумал, потому что не мог взять ответственность за свою жизнь, ибо только Моей она никогда не была.

Морось дождя. Пузырьки на черной воде.

– Это рыбки! Смотри, какие рыбки, Деа! – детский голосок разносится эхом над последней рекой. Рекой, соединяющей два мира. Первый берег – место, откуда Я пришел. Второй – место, куда Я иду. Куда идет каждый живой, появившийся на первом берегу ослепительной вспышкой, сиянием рождающейся звезды. Путь на этот берег пестрит цветами, разными тропами, сплетениями дорог. С этого пути не сойти. Он неизбежен.

Это Я знаю. Так заведено.

Вот только у тебя всегда есть выбор, чем увенчать свою дорогу к берегу. Хочешь ли ты идти по бесплодным, выжженным землям, наступая на хрустящие, древние кости, или выберешь путь по бескрайним просторам, где пчелы и бабочки опускаются в пушистые желтые бутоны (так похожие на то, во что облачаются души, переступив последний порог).

Место, куда мы приходим – одно. Тропы – разные.

Мне больше нравится Волчья.

Каждое Мое прошлое ступало по ней. Ступало, и все еще не оступилось.

За моей спиной – тени. Три. Я знаю это, даже не оборачиваясь. Оглядываться вообще нельзя, примета дурная.

На моих плечах – Сила. Груз, что делает меня человеком. Болезненные удары плетями, чужие прикосновения, стыд, спрятанный под маской улыбки.

«Не надо, – шепот на губах. – Не делай мне больно».

Шелком разлетаются длинные черные волосы. Ветер играет кудрями. Солнце оставляет веснушки на носу. Шрам на подбородке, дети за клеткой из ребер. Оспинка на виске.

«Не надо, – мольба на языке, – я папе расскажу. Папа вас накажет».

Глупая мысль. Разбирайся Сам.

В конце концов, ты не один. Тебя Трое, разве не можешь ты справиться со своими проблемами самостоятельно?

«Не надо, – на выдохе, – я не хочу убивать невиновных».

Три голоса. И все – Мои.

Укол в груди. Ох, как же больно, как же больно, когда чувства делятся на троих. Как же невыносимо больно, когда грани путаются и соединяются. Рыжие волосы на плече, детское сопение, слезы на замерзших щеках. Горсть неоправданных ожиданий. Ссадины на спине. Разбитая переносица.

Обтяну грудь ремнями, докажу всем, что я сильный. Буду носить с гордостью, с честью. Буду незримым стражем колыбельных. Буду ловить детей над пропастью, ибо меня никто не успел поймать. Имя мое будет слетать с чужих губ, вводить в ужас ублюдков, что наделили себя правом распоряжаться чужими жизнями. Буду нести правосудие. Как Шезма, будь он проклят, глупый мальчишка. Я буду умным. Умным, обещаю.

– Я все вижу. Я жалею себя. Слышишь, Я? Я чувствую. Я знаю.

Никогда больше. Не покажусь слабой. Не позволю себя обидеть. Шлепок. Густая, липкая слюна на шее. Нет. Это совсем далеко. Это даже не болит. Есть нечто похуже, пусть и кажется глупостью. Ледяной взгляд серых глаз. Серебристые волосы, стянутые на затылке. Черная мантия, повисшая на острых плечах. Слова, слетающие с губ, жалят похлеще яда: «Не значишь. Ты ничего не значишь. Ты всего лишь колдунья. Я тебя поменяю».

Захлестывает штормом. Из груди рвется болезненный крик, сердце сжимается в кулаке мальчишки, который однажды стал самым родным и важным. За что? За что ты так со мной? Разве я сделала что-то не так? Разве я не хотела лишь вновь услышать твой детский смех, разве не мечтала увидеть сочувствие в глазах, что раньше глядели на мир с искренним удивлением и восторгом?