Раздень меня

Глава 2. «Шахматы»

Песня к главе: SZA - Big Boy

Идея — это человеческая мысль, облеченная в логическую шахматную форму.

«12 стульев»

Джованни проснулся уже в другой реальности — не той, где музыка ещё дрожит в ушах, а где слова отца лежали на его плечах, тяжёлые и холодные, как мраморные плиты в зале совещаний. Дом Гамбино по утрам дышал иначе: не праздником, а расчетом. Солнце попадало в окна террасы ровными полосами, и в этих полосах пылились старые портреты — предки, чьи лица застыли в позе власти. Вальтеро всегда умел окружать себя памятью о тех, кто строил династию. В этот раз память обернулась планом.

В гостиной стояла Лаурина — мать, чьё имя в их кругу произносили почти шёпотом, когда говорили о красоте и уме. Она была другой породы, статная, серьезная женщина, чьи слова имели вес. Лаурина была острым инструментом — тонкой, но неумолимой. В её глазах скользила давно выточенная решимость. Она делала чай, но делала его так, будто готовила дипломатический документ.

— Ты поздно вернулся, — произнесла она ровно, не поднимая взгляда с чашки. — Мне казалось, что ты перестанешь устраивать вечеринки, как никак тебе уже тридцать три, Джованни, но, я вижу, что ты пока не можешь измениться. И ты выглядишь так, будто мир вокруг тебя внезапно стал невежлив.

— Мир стал учтив, — отмахнулся Джованни, вытирая виски ладонью со своих губ. — Отец выдвинул мне условия, поставил перед фактом. Я женюсь в субботу.

Лаурина отставила чашку на блюдце, и звук тонкого фарфора пронзил тишину. Она улыбнулась — но улыбка эта не была радостной. Она была практической, как подпись на договоре.

— Я знала, — сказала она. — Это было предсказуемо, Джи. Наши браки всегда были стратегиями. У людей нашего уровня, иначе не женятся.

— Но почему Беллуччи? — он присел напротив матери, пытаясь выстроить слова так, будто они не были вызовом. Он не хотел повышать голос, хотя эмоции брали вверх, но, очень уважал свою мать и понимал, что дурной тон здесь не к месту. — Я видел их дочерей на приёме у Торелли. Они... не произвели на меня впечатления. Громадные глаза, длинные ножки, но пустые как витрины. Они работают лицом и улыбкой, а не характером.

Лаурина вздохнула. Её пальцы застучали по столу, и в её движении было что-то режущее.

— Ты описал их как товар, — сказала она. — Но вопрос не в том, нравятся ли они тебе. Вопрос в том, кто стоит за ними. Алессандро Беллуччи — не просто «ювелир» в финансовом рынке. Он — поток. Его сети доходят до банков, до министров, до тех, кто считает, что короны можно ковать не только из золота, но и из долгов. Союз с ним укрепит нашу позицию на севере, даст доступ к другим связям. Ты хочешь проводить жизнь, делая вид, что тебе важны только вечеринки? Или хочешь, чтобы твоя фамилия была бронёй?

Джованни усмехнулся, но усмешка была горькой.

— Я хочу, чтобы моя жизнь хоть иногда была моей. — Его голос дрогнул, хоть он и старался скрыть это под маской безразличия. — Отец сказал, что я символ. Он сказал, что я стал пешкой. Я же не хочу быть пешкой. Я хочу выбирать. Хочу иметь свое мнение.

— Выбирать — роскошь, которую мы на этом уровне покупаем редко, — ответила Лаурина мягко, как нож, — но выбор твой может быть иллюзорным, если за ним не стоит сила. Ты называешь себя мажором, но пойми: мажор — не тот, кто развлекается. Мажор — тот, кто может превратить развлечение в ресурс. Алессандро нам даёт ресурс. Беллуччи дают безопасность, и ради безопасности иногда приходится отдавать частичку себя. Ты выжил благодаря привилегиям — не тратя их. Теперь настало время вложить их в нечто большее.

Её глаза были безжалостны и в то же время ласковы — как у тигрицы, изучающей место для охоты. Джованни почувствовал, как под давлением взгляда тает его раздражение. Он знал, что мать права, но знал и другое: правота матери — как цепочка, которая зажмёт ему шею в будущем.

— Фиктивный союз, — повторил он вслух, — на бумаге. Мы делаем вид, что платим любовью, а на деле — только транзакция.

— Именно, — согласилась Лаурина. — Публичный спектакль. Закулисная власть. Мужчина, который согласится на ваш брак по-настоящему, будет слаб. А нам нужен не нужна любовь, Джованни, нам нужна власть.

Джованни задумался. Он видел, как мать читала карту не поверхностно, а по жилкам: где слабое место врага, где можно ввести руку; какие части своей империи стоит укрепить. Он представил свадьбу — бархат, золото, улыбки, которые будут рассчитаны до сантиметра. Он представил невесту — лицо, которое станет аксессуаром, не субстанцией. И где-то в глубине души он ощутил глухую, болезненную пустоту. Она была похожа на старую рану, которую раз за разом пытались залепить ювелирным клеем.

— Мам, — проговорил он наконец, — я не хочу внезапных детей, точнее, я и вовсе их пока не хочу, особенно от жены, которую не люблю. Я хочу хотя бы знать, что у меня будет свой выбор. Даже если это иллюзия.

— Иногда иллюзия — предмет торговли не хуже, чем золотой браслет, — ответила Лаурина, и в её голосе не было упрёка, только картина: мать, которая наблюдает, как сын делает шаг, и молча рассчитывает, чтобы шаг был выгоден.

Она встала и подошла ближе. Её ладонь коснулась его щеки — не по-маминому, а по-дипломатически; жест, который был больше сигналом, чем теплом.

— Будь умным, Джи, — сказала она тихо. — Играй. Не позволяй этим людям думать, что ты слаб. Но и не трать свою энергию на глупости. Сделай так, чтобы игра стала твоей, пусть ненадолго. Затем — найдёшь своё. Твой отец очень хитрый человек и он всегда делает так, как выгодно ему, не позволь ему взять над тобой вверх, женись, но смотри по сторонам.

Он кивнул, но в этот кивок не вложил уверенности. Потому что в нём уже поселилась мысль, что иногда «своё» выбирать некогда: иногда оно выбирает тебя.

***

Вечером он оказался в клубе «Фугга», где джазные ноты смешивались с запахом дорогих сигар и устаревших обещаний. Там, в полумраке, среди бархатных диванов и бликов от хрусталя, под светом, который ласкал людей так, что они начинали верить в вечность, сидел Маттео. Он опирался на локоть, смеялся ярко и громко — смех тот, который привык быть прикрытием. Маттео был телом, как скульптура, и глазами, которые привыкли получать — и брать — то, что хотели.

— Ты выглядишь как человек, который потерял чемодан с деньгами, — заметил он, когда Джованни присоединился. — Что не так, маэстро?

— Отец распланировал мою жизнь, — ответил Джованни, не скрывая усталости. — В субботу я женюсь.

Маттео вытянул губы в карикатурном недоумении, и стакан с виски дрогнул в его руке.

— Женишься? — повторил он, будто проверял, не услышал ли неправильно. — Ты? Ты же — король вечеринок. Холостяк по жизни. Тебе дают жениться? Кто дерзнул это предложить, папа? Или ты наконец устал от того, чтобы каждое утро находить новый труп в своей кровати?

— Это не мой выбор, — сказал Джованни. — Отец сказал, что это — союз с Беллуччи. Он важен для статуса нашей семьи. Я знаю их дочерей: видел их на приёме у Торелли.

— Беллуччи? — Маттео приподнял бровь. — Они как будто вышли из розничной витрины. Я помню их: высокие, красивые, но лица у них как у фарфоровых кукол. Ты уверен, что это — стратегически выгодно?

Джованни вздохнул.

— Я думал так же. Но мать настаивает. И отец делает ход. Я — пешка. Правда в том, что за ними стоят люди, Маттео. И за ними — деньги. И за этими деньгами — милости и рычаги. У отца появились кое какие проблемы, есть те, кто хочет перекрыть ему кислород, видимо поэтому решил связаться с Беллуччи у них много связей в правительстве.

Маттео усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло любопытство, которое быстро сменилось азартом.

— И кого же тебе дали? — спросил он, потому что новости такого рода в их кругу — как новый туз в игре. — С кем мы будем праздновать твой «счастливый» брак?

Джованни пожал плечами, но слова вырвались острыми, как кортик.

— Старшая дочь Алессандро Беллуччи.

Сначала в глазах Маттео промелькнуло удивление, затем — почти детская зависть.

— Ах, да, — сказал он, и в его голосе звучал трепет и признание. — Старшая? Она же — красавица. Все сходят с ума по ней: светские львицы, актеры, даже некоторые кардиналы... Она — как бурбон с блеском на глотке: дорогая и опасная. Короче, Джи, ты получил подарок. Надо отметить это по-настоящему.

— Это не подарок, — отрезал Джованни. — Это оковы. И тебя тоже ставят в этот спектакль: наши семьи улыбаются, мы жмём руки, а в реальности — это поля боя. Мы наследники больших империи всего лишь марионетки в руках своих отцов.

Маттео покачал головой и тут же рассмеялся, смехом, который был почти злорадным.

— О, ты такой пафосный, когда думаешь о судьбах. Но признавайся: тебе понравилась мысль о старшей. Ты ведь видел её на том же приёме. Она горда и дерзка — твой тип. Хм. Может, это будет интересно.

— Ты тоже в это веришь? — Джованни посмотрел на него — на друга, который был и приятелем, и испытанием. — Что она красива — знаю. Но я не хочу быть декоративной фигурой. Я не хочу, чтобы моё имя использовали как шинель в сырую погоду.

— А кто говорит, что ты будешь лишь фигурой? — Маттео улыбнулся тем, чем умеют улыбаться люди, не боящиеся последствий. — Может, ты сделаешь из этого спектакля свою оперу. Ты умеешь быть хитрее, чем думаешь. Воспользуйся инструментом, а потом — отдай себе все дивиденды.

Они долго сидели молча. Музыка в клубе текла, как тёплая смола, и слова становились липкими от бессмысленности. Джованни рассматривал игру света на стеклах бутылок, видел в них отражение тех лиц, которые скоро будут его спутниками в новой сцене: лица с улыбками, которые можно выставить в витрине, и глаза, чьи взгляды умеют уязвить.

— Знаешь, — проговорил он наконец, — я видел, как от неё все сходят с ума. Не знаю, правда ли это. Но если отец считает, что это укрепит нас — значит, так тому и быть. Но одной вещи я требую: контроль над тем, как всё будет выглядеть. Я не хочу быть просто марионеткой на их столе.

— Ты требуешь контроль, — повторил Маттео, — как будто это можно купить в магазине. Но ладно. Если ты попросишь — я допомогу. Только не превращай себя в труп, Джи. Мы ещё многое должны успеть сделать прежде, чем наши фамилии начнут решать за нас.

Они подняли стаканы и чокнулись — жест, едва прикрывающий договорённость о том, что их жизни продолжают ходить по кредиту чужих решений.

Когда Джованни вышел на улицу, Рим был тих и пахнул влажной землёй. В небе светились редкие звезды. Он сделал шаг и почувствовал под ногами гравитацию нового порядка. Впереди маячила суббота — дата, которую отец уже положил на карту. И где-то глубоко, почти под слоем пустоты и рутинных удовольствий, у него забегала мысль: что если эта свадьба окажется не тем, чем ему её рисуют? Что если за ней стоят не только сделки и выгоды, но и те силы, которые умудряются менять судьбы, не спрашивая дозволения?

Он не знал тогда ещё одного: в этой игре появится не только невеста с лицом, что сводит людей с ума. Появится и тот, чья тень будет длиннее любой остановки сердца. И это будет не тот, кого он представлял. Но об этом — позже.

Пока же оставалось одно: готовиться к роли жениха, сыграть её и не забыть, кому он должен улыбаться. И конечно же свято верить в то, что он не влюбится в свою фиктивную жену и их брак продлится недолго...

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам глава?

Ну что же, Джованни открылся и с другой стороны, на просто клубного мужчины, но, и человека с чувствами.

Я думаю, что между им и нашей героиней не будет искры, а вы как считаете?

Завтра знакомимся с главной героиней😏

Пишите скорее свое мнение в комментариях

❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

Глава 3. «Золотая клетка»

Песня к главе: Billie Eilish — Bellyache

Где выход из моей клетки? И была ли я когда-то вообще вне её стен? Я сама их воздвигла. Хотела выбраться, начала строить мосты. Но мне оставалось только смотреть вдаль и мечтать, что я когда-нибудь окажусь по ту сторону.

Клуб Романтики

Сицилия просыпалась лениво и горячо — как дыхание большого зверя, который никогда не спит до тех пор, пока у него есть солнце, вино и секреты. В лучах раннего утра мрамор дворца Беллуччи отсвечивал пепельным золотом; ветви апельсиновых деревьев бились об кованые решётки, разносили сладковатый запах цветущей горечи. Ветер со стороны моря приносил отголоски волн и нечто более древнее — шёпоты, которые в этих местах считались голосами судьбы.

В доме Беллуччи всё держалось на ритмах и ритуалах. Здесь были свои часы — для обеда, для молитвы, для переговоров, для поклона. Алессандро Беллуччи — отец — носил власть как вторую кожу: спокойно, размеренно, без лишней жестокости, но с абсолютной уверенностью. Его имя значило бизнес, влияние и страх в глазах всех вокруг. Его пальцы умели закрывать сделки так же легко, как и напрочь лишать человека выбора.

Магдалена проснулась раньше света. Её комната выходила окном на залив, и в утренней тишине, где только цикады стучали в начале дня, ей казалось, что мир вокруг — слишком большой; а жизнь её — слишком маленькая. Она встала, подошла к окну и уставилась на море, где бликовала линия горизонта, будто обещая простор, который принадлежал другим людям.

«Что значит — жить?» — думала она про себя, разглядывая пальцы, пока ладони не заполнились узорами старинных колец, подаренных когда-то отцом. «Жить — это значит выбирать, или это значит делать вид, что выбираешь, пока за тебя решают другие?»

В зеркале её лицо казалось едва обрамлённым: темные глаза, волосы как смола, губы, которые ещё не научились лгать. Магдалена знала, что люди видят в ней образ — ровно тот, что удобен для семейных договорённостей: тихая, послушная, красивая. Но внутри у неё горел другой огонь: жажда воздуха, книг, театров Милана, улиц, где можно идти одной и не отчитываться перед кем-то. Её сердце рвалось на свободу так же сильно, как пальцы тянулись к страницам запретных романов, спрятанных под матрасом.

Она верила, что сможет однажды покинуть Сицилию и поехать в город своей мечты — Милан.

Ужин в доме Беллуччи всегда был спектаклем: стол накрыт лучшим фарфором, свечи горели ровно, как маяки, а разговоры текли скользко, стараясь не сшибить тонкие грани приличий. За столом собралось всё, что нужно: деловые партнёры, старые друзья семьи, лица, которые умели слышать «нет» как вызов. А вот Магдалена сидела напротив отца — и между ними висело молчание, которое было плотнее любой ткани.

Алессандро поднял бокал — не в тост, а как в преддверии объявления. Его голос, когда он заговорил, не дрогнул. Он говорил спокойно, как человек, который раз и навсегда решил: ничто человеческое не удержит тот план, который вычерчен на чистом листе.

— Я нашёл подходящего человека, дочка— сказал он, и в комнате словно опустился плотный занавес. — Тебе уже двадцать три, пора начать семейную жизнь. В субботу ты будешь невестой Джованни Гамбино.

Магдалена почувствовала, как воздух в горле застыл, как у птицы, пойманной в сеть. Слова отца упали на неё не как новости, а как приговор.

— Что? — выдохнула она, и это было больше рёва, чем вопрос. — Это невозможно. Я не выйду за него. Я не выйду за кого попало! Ты не можешь заставить меня полюбить незнакомого мне человека! Я выйду замуж за того, кого полюблю всем сердцем, отец!

Лицо Алессандро оставалось бесстрастным, но его рука, сжатая на столе, дрогнула чуть-чуть — знак того, что внутри тоже произошло движение. Магдалена взяла в себя последнюю нотку гордости и не замолчала.

— Я не игрушка, чтобы вы меня продавали! — она встала со стула так резко, что серебро на столе звонко откликнулось. — Я не хочу быть очередной подписью в ваших бумагах! Я не пешка в твоих руках, отец! Я живой человек у которого есть чувства! Мы живем в современном мире и я никогда не выйду за того, кого не люблю.

Алессандро поднялся, и дом на мгновение замер, как будто ждя, чья воля окажется сильнее: воля отца или воля дочери. Он подошёл к ней — не с криком, а с холодом, который всегда страшнее. Его взгляд был как стальной штырь, вонзившийся в мягкую плоть её протеста.

— Ты не решаешь, Магдалена, — произнёс он тихо. — Решаю я. У тебя нет право выбора. У тебя нет своего мнения и своего голоса. Мне стоит напомнить, что ты — наша честь. Ты — продолжение рода. Ты будешь делать то, что полезно для фамилии.

Когда звук удара разразился по комнате, он прозвучал как звон стекла: пощёчина, нанесённая не в гневе, а как демонстрация: я — власть, и моя воля не обсуждается. Магдалена опустилась на стул, обжигала не только щека — обожжено было её достоинство. Слёзы тут же ринулись, горячие и унизительные; она ушла, не озираясь, в своё крыло, босая, с платьем, дрожащим на плечах.

Комната ей казалась теперь чужой; коридоры будто удлинялись, двери становились лабиринтом, ведущим от мира, где ей были приказаны цели — к миру, где можно было делать выбор. Она закрыла дверь и упала на кровать: тяжелые портьеры затянулися вокруг, и оттуда, в тишине, слёзы превратились в тихие рыдания.

Врывается в комнату Летиция — младшая сестра, светлая и ещё не полностью оттаявшая от семейной железной руки. Она бросилась к Магдалене, обнимает её, пытается дать тепло, которое в доме часто заменяли формальностью.

— Сестра, — шептала Летиция, — не плачь. Мы решим что нибудь... Мы сможем... разве нельзя как-то...

Магдалена посмотрела на сестру: в её глазах была такая чистота доверия, которой хотелось защитить любой ценой. Но именно это доверие делало Магдалену ещё более отчаянной. Если Летиция росла с думой, что мир можно подчинить улыбке, то Магдалена знала: улыбка — часто ловушка.

— Нет, — прошептала она, с усилием поднимаясь с кровати. — Нет, Летиция. Я не хочу, чтобы ты думала, что это норма. Я не хочу, чтобы наш род считал нас товарами. Я уйду.

— Уйти? — Летиция закричала, будто не веря своим ушам. — Куда? Куда ты уйдёшь? Ты ведь старшая дочь!

— Я не хочу быть дочерью только для того, чтобы служить бумаге, — ответила Магдалена. — Я не выйду за того, кого выбрал отец. Я не позволю, чтобы он закрыл меня в этой золотой клетке! Я устала, Летиция!

Сестра прижалась к ней, а Магдалена вдруг ощутила решимость, которой у неё никогда не было. Её сердце билось так громко, что казалось, слышит весь дом. Она поняла, что у неё остался только один шанс: бежать. Уйти из дома до свадьбы, исчезнуть, скрыться в толпе, добраться до Милана, к театрам и улицам, где никто не будет подписывать ей приговоры.

Тем временем в соседней комнате Аурелия её мать, вела тихий, но отчаянный разговор с мужем. Её голос был наполнен не только тоской матери, но и расчетом женщины, понимающей цену сделки.

— Алессандро, — взмолилась она, — подумай о Магдалене. Она ещё молода. Мы не можем... Мы не должны отдавать её так, как ты говоришь. Гамбино — это слишком. Их методы... их мир — он иной. Я боюсь за дочь.

Алессандро смотрел на жену как на равного собеседника — не с жестокостью, а с железной уверенностью.

— Аурелия, — сказал он ровно, — я знаю, что думаю. Гамбино — это безопасность, доступ к рынкам, доли, решения, которые нам нужны. Дети растут, и нужно думать о роде. Магдалена — красива, умна, но вовсе не обязательная для личного счастья. Мы делаем это для дома. Ты это понимаешь.

— Но ведь это её жизнь! — упрямилась Аурелия. — Разве цена в виде судьбы дочери — это то, что ты готов платить?

— Иногда цена — необходимая мера, — ответил он. — Ты хотела лучшего будущего. Это — способ это обеспечить.

Она схватила его за руку, смотрела в его глаза, как бы пытаясь найти в них остаток того мужчины, которым он был вначале — не только глава, но и человек с сердцем. Но там было лишь понимание долга. Он отступил и, не сказав больше ничего, ушёл из комнаты — не в гнев, а в холодное принятие.

Магдалена слышала шёпоты, была уверена, что в доме уже обсуждают дату, место, клятвы. Её мир сжался до размеров одной мысли: бежать. Вечером, при звёздном небе, она запустила пальцы в карман и нажала на кнопку мобильного телефона — маленькая машина надежд и связи.

Калиста, подруга с её юности, услышала её голос с первого же слова — голос был в шоке, дрожащий и одновременно решительный.

— Калиста, — сказала Магдалена, — мне сказали — они хотят выдать меня за Джованни Гамбино. Я не смогу... Я не хочу это. Помоги мне. Сбежать.

На другом конце провода послышалась пауза, потом вздох, в котором было и страх, и готовность.

— Что? — выдохнула Калиста. — Ты шутишь? Нет. Это — невозможно. Они криминальные авторитеты, они убийцы, Магдалена. — девушка была в шоке.

— Помоги мне, Калиста! Я не хочу выходить замуж!

— Хорошо. Мы придумаем. Возьми все нужные документы. Я решу этот вопрос. Я не позволю тебе стать рабыней этого ублюдка!

Голос Калисты был быстрой, практичной и неожиданно твёрдой нотой в этой бессильной песне. Её мечта о Милане — театры, мода, кафе и свет — всегда была живой, но теперь она горела не только ради себя: Калиста поняла, что помочь Магдалене — значит исполнить свою мечту хотя бы частично. Они давно хотели вместе уехать туда жить и кажется этот момент настал.