По праву летней поры

Долго ещё слышны и видны отголоски его досады... Но не трогают, не задевают они больше никого.

– Перемелется, мука будет... – шепчет бабушка несостоявшейся грозе вослед.

– Для пирожков? – испрашивает внук, чей неподдельный испуг от близости бабушки по-ребячьи споро сходит на нет, – С вишнею?!

– Да хотя с чем, милок. Я в тесто для тебя, что угодно заверну. Хотя вишню, хотя грозу.

Потеха... Люди и не

— В лесу не курят!!!

— Да ладно вам, всю жизнь курю, и ничего...

— А если пожар?!

— Вот будет потеха!

(Из бытности автора

во время работы в должности заместителя

лесничего

Борского лесничества Воронежского биосферного заповедника)

Пожар заката сошёл на нет сам собой. Не затребовал набата и людей, что выстраиваются в таких случаях цепью на расстоянии вытянутой руки от колодца до стены огня. Земля и небо слились воедино. Жёлто-оранжевое пламя издаёт утробное гудение, и из высокомерной ярости метко плюётся искрами, как шпана, что по делу и без выказывает собственную удаль. Из чего соткана она? Да так, из ничего. Пшик.

Люди одеты кое-как, кто в чём. Которые в накинутом поверх ночной сорочки пальто, иные в нарядном, ибо только из гостей Тут — мужчины в женских кофтах, там — женщины в мужних шароварах; всё от того, где и как застала их весть, что мирит недругов в момент, а знакомцев теснит друг другу, делая их ближе.

Общая чужая беда объединяет людей. И тайный ея смысл — опасения, дабы не сделалась та беда собственной, от тесноты и искренности устремлений, скоро стирает первый лицемерный налёт порыва, слетает он пыльной луковой шелухой, оставляя горечь сопереживания, заодно отворяя широко души и душные сундуки нараспашку:

— Берите, не побрезгайте, оно новое, ненадёванное, да и вам к лицу лучше моего... Ну, не плачьте вы, пожалуйста... Живы, и слава Богу!..

Эх, и это всё до рыданий, которых не замечает и не стесняется никто... Вот бы уж и ветру, которому дело до всего, быть попутным попутно. Да отойти, остепениться, повременить, умерить порывы до лучших времён. Так нет же, усердствует, будто назло, не утихнет никак .

А людям куда деваться, кроме как снова в бой. Хлещут отважные огонь по горячим его загорелым бокам вениками ветвей, едва ли не грудью прикрывая собой уцелевший ещё лес, что дрожит, ожидая неминуемой расправы.

Кажется, не будет николи тому конца, как постепенно редеет, вычесанная напором людей рыжая шевелюра пламени. И выпачканные сажей лица понемногу возвращают себе прежнее сдержанно-равнодушное выражение, понимающих толк в жизни и собственной в ней корысти.

Однако ж по домам расходятся с плохо сокрытым сожалением. А есть те, кто, ведая о склонности пламени к запирательству и недобрым умыслам, дожидаются, когда лесная подстилка уже не в силах дольше удерживать дым за щекой, с худо сдерживаемой яростью плюётся дымом из-под шага прямо в лицо, а то по-школярски, в кулачок пня или из-за угла овражка, покуда не заметил никто, дабы начать всё по новой: дым, огонь... Но — не на тех он напал, тот достойный, страшный противник, что как бы из пустяка, из безделицы и бездумия, минутной слабости, как злого умысла.

...Долго ещё стоять лесу обгорелыми головешками и плакати о погибших. Нескоро ещё пригоркам обрасти щетиной травы. И не насмешничают над ними синицы, ибо сами крылья едва унесли. Хорошо, коли не успели с кладкой, замешкались. А ежели нет? Беда...

И пускай корила синица когда супруга прежде за медлительность, что на поверку основательности сродни, то нынче хвалит без устали, и, вот потеха! — не боится перехвалить...

Нота Бене

Из тех людей, которые отозвались на призыв тушить лесной пожар, нашёлся-таки один единственный, который остался сидеть на скамеечке у своего дома. Не потому, что не мог. Не захотел. Даже головы не повернул.

Июль 2010- апрель 2026

Утру вслед...

Рыхлой вязки голубое небо рассвета в полоску перистых облаков. С затяжками и прорехами не по тому, что не умеет беречь вещи, но от того как тесно на свете ветру, не умеет он рядом, плечом к плечу, попутно и согласно, ему бы всё — навстречу, наперекор. Весеннему — особо, он, будто сквозняком из-под двери в зиму: струится, тянет, трётся с улицы о ноги котом, холодит, вгоняя ледяные занозы в тонкие нежные пальцы солнечных лучей.

Покуда, разошедшись от безнаказанности, татью пробирается ветр в сокровенное, заодно торопится нашептать нечто на ушко безо всякого стыда: когда до стыди, а иной раз и до хворобы. И, от того-то безо всякого пригляду, сами по себе возвращаются в родные края птицы. Чудится сквозь горячечный сон, что, коли не помашешь им рукой, заплутают они, не узнают мЕста, пролетят мимо.

Да уж как рассеется морок горячки, кой ломал бесстыдно и прилюдно, — а супротив окошка зарянка хлопочет, поглядывая — замечена ли, узнана ль, не зазря ли она тут, на подоконнике; старая знакомица овсянка гнездо вьёт на пару с супругом, - грациозно и манерно, будто не колыбель для милых детушек, а напоказ, только пыль в глаза пустить. И по двору, как по площади — трясогузка, барынькой: «Шарк-шарк!» — кланяется в такт шагам.

Впрочем, коли по чести, — и ходит едва, и почти не стоит на ногах. Притомилась так по пути, что едва ли не вполовину себя прежней домой возвернула.

— Худучая! — сказала бы бабушка, коли бы вышло им повидаться.

Да не для всех оно вровень сбывается, а лишь то, что суждено.

Недолго побыло рыхлой вязки голубое небо рассвета в полоску перистых облаков. Распустил ветер тот рассвет, смотал в мягкий клубок, но не навовсе, до утра только, что утру будущего вслед...

Медведка

Медведка, насекомое, по одному из ненаучных предположений названа так по схожей с бурым медведем манере поедать корешки растений.

— Фу! Убери эту пакость. Наступи на неё!

Примечания