Правило тишины

Глава 1

Пролог

Они говорят, что самое ценное, что у тебя есть, – это первое воспоминание. Первый снег, первый поцелуй, первый ужасный, жгучий стыд. Чем ярче и чище эмоция – тем выше цена на бирже. Мир помешался на аукционах по продаже «незабываемых моментов». Я же своё первое воспоминание давно сдала бы в утиль. Если бы помнила его.

Вместо него – белый шум. Тихий, навязчивый гул в голове, будто забытый на пустом канале телевизор. Иногда в этом шуме проступают смутные тени: вспышка цвета, обрывок мелодии, вкус, которого не бывает в реальности. Мать говорит, что так проявляется синдром эмоционального дефицита. В мире, где каждый второй подросток готов продать воспоминание о победе на школьной олимпиаде, чтобы купить нейрошар поновее, быть «пустой» – всё равно что быть прокажённой.

Меня зовут Алиса. И у меня в голове – чужая библиотека. Пока я лишь слышу шелест её страниц в белом шуме. Я просто ещё не знаю об этом. Но скоро узнаю.

*********************************************

Глава 1. Пустая

Седьмой урок. «Социальная этика и управление эмоциональным капиталом». Учительница, Лидия Михайловна, с восторгом демонстрировала классу свежее приобретение – нейрошар размером с крупную жемчужину, мерцающую изнутри мягким золотистым светом.

«Это воспоминание о восхождении на Эльбрус, купленное у одного блогера, – её голос звенел, как монетка. – Обратите внимание на чистоту сигнала: восторг, триумф, легкая боль в мышцах, даже холодный ветер в лицо. Виральность – 9,8 из 10. Кто хочет имплантировать на минуту?»

Руки подняли сразу полкласса. Их глаза жадно ловили мерцание шара. Я смотрела в стол, на царапину от чей-то ручки. У меня не было ни одного воспоминания с виральностью выше трёх. Мои нейроснимки – обязательные ежемесячные проверки в школе – были образцом скуки: ровная линия с редкими, вялыми всплесками. «Фоновая апатия», – писали в диагнозах.

Звонок спас меня от необходимости изображать интерес. Я спешно собрала вещи, стараясь стать невидимкой, но он настиг меня у выхода.

– Алиса, подожди! – Глеб, капитан школьной команды по нейронетболу, с улыбкой, купленной, как я подозревала, вместе с воспоминанием об «искреннем дружелюбии». Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было идеально рассчитанным, безликим.

– Слышал новость, – сказал он, понизив голос до конфиденциального тона, который должен был означать «я свой». – Тебе в пару дали Левиафана. Жёстко. Держись от него подальше, серьёзно. Он не просто ботаник-затворник. С ним… нечисто. Говорят, он не просто взламывает серверы. Он лазит там, куда не стоит».

Лев. Левиафан. Затворник с параллельного класса. Гений, взломавший школьный сервер в десять лет. Призрак, которого все боятся. Мне было всё равно, хватало своих призраков.

Я просто смотрела на него. На микроскопическую задержку его зрачков, на лёгкую, отработанную мимику. Это было похоже на просмотр записи с высоким рейтингом виральности, но с выключенным звуком. Я видела картинку, но не чувствовала сути. Ни искры настоящей тревоги, ни живого любопытства.

– Поняла, – сухо ответила я, чтобы он отцепился. – Спасибо за предупреждение.

Домой после последнего урока я возвращалась одна. Впрочем, как и всегда. Дома пахло антисептиком и тишиной. Мать, доктор Елена Валерьевна, уже вернулась из клиники «Мемори». Она сидела за стерильным кухонным островом, изучая на голограмме чью-то сложную нейрокарту.

– Привет, мама.

– Здравствуй, Алиса. Нейроснимок за неделю, пожалуйста».

Ни «как дела», ни намёка на улыбку. Процедура. Я приложила палец к сканеру своего планшета. Данные полетели на её экран. Она бегло взглянула, и её тонкие губы сжались.

– Опять в красной зоне эмоциональной активности. Фоновая тревожность. Алиса, мы обсуждали. Ты должна стараться. Социальная интеграция – не наказание. Это необходимость. – Она произнесла это, не отрываясь от голограммы, и свет от неё лег на лицо холодными, синеватыми пятнами.

– Меня поставили в пару со Львом, – выдавила я, наблюдая, как на её идеальном лице не дрогнул ни один мускул.

– Лев Коробов? Интересно. Его когнитивный профиль… уникален. Работа с ним может быть полезным опытом. Соблюдай дистанцию и протокол.

Она отключила голограмму и встала. Дело было закрыто. В её мире не было места страхам дочери. Только диагнозам и решениям.

Я поднялась в свою комнату и закрыла дверь, достала из-под матраса старую, потрёпанную тетрадь в кожаной обложке. Мой бумажный дневник. Анахронизм. Преступление против эпохи. На первой странице детским почерком было выведено: «Мне семь лет. Мама подарила мне огромного плюшевого кота. Я назвала его Гром. Было много шариков, и торт в виде замка. Я так счастлива!»

Я не помнила ни кота, ни торта, ни этого счастья. Но каждый раз, читая эти строки, я чувствовала… что-то. Тёплый укол где-то под рёбрами. Эхо эха.

На следующий день, в кабинете социальной интеграции, я впервые увидела его. Лев сидел у окна, отгороженный от мира наушниками и непроницаемым взглядом. Он не был красивым в привычном смысле. Скорее, острым. Острые скулы, острый взгляд серых глаз, скользивший по мне, как сканер по дефектному коду. Он молча кивнул на стул.

Мы заполняли формальности. Тишина между нами была густой, физически ощутимой. Чтобы её разрядить, я, вопреки всем инструкциям, ткнула пальцем в странный гаджет на его столе – чёрный, матовый куб, испещрённый незнакомыми портами.

Он вздрогнул, как от удара током.

– Не трогай!

Но было поздно. Куб ожил. Из его вершины вырвался луч голографического света, и в воздухе затрепетало, замерцало изображение.

Комната. Разноцветные шарики. Торт в виде замка с розовыми башенками. И я. Маленькая, в платье с бантами, задуваю семь свечей. А потом поворачиваюсь и смотрю прямо сюда, прямо на меня, взрослую, и смеётся беззубым, абсолютно счастливым смехом.

В ушах зазвенело. Сердце остановилось, а потом заколотилось, вырываясь из груди. Это было из моего дневника. Точь-в-точь.

–Отключи! – голос Льва прозвучал резко, почти по-звериному.

Изображение погасло. Я уставилась на него, не в силах вымолвить слово. В голове, в этой вечной тишине, вдруг возникла и тут же рассыпалась на осколки мелодия – та самая, «Happy Birthday».

–Что… что это было? – прошептала я.

Лев смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то сложное – не злость, а скорее тревожное понимание. Он медленно отодвинул куб.

– Это, – сказал он тихо, – было твоё воспоминание. Седьмой день рождения. Оценённое в 85 кредитов на чёрном рынке. И оно не должно было у тебя сохраниться.

Белый шум в моей голове взревел. Тишина кончилась.